«Участь моя решена. Я женюсь...

Та, которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством — Боже мой — она... почти моя.

Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей. Ожидание последней заметавшейся карты, угрызение совести, сон перед поединком — все это в сравнении с ним ничего не значит.

Дело в том, что я боялся не одного отказа. Один из моих приятелей говаривал: «Не понимаю, каким образом можно свататься, если знаешь наверное, что не будет отказа».

Жениться! Легко сказать — большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафорк.

Другие — приданое и степенную жизнь...

Третьи женятся так, потому что все женятся — потому что им 30 лет. Спросите их, что такое брак, в ответ они скажут вам пошлую эпиграмму.

Я женюсь, то есть я жертвую независимостью, моей беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством».

Узнаете? Пушкин писал это в 1830 году, когда ему было тридцать лет и он сам собирался жениться.

Женитьба — важный шаг в жизни молодого человека. Венчание — это таинство, и развод был тогда практически невозможен. Мужчина задумывался о женитьбе обычно лет в тридцать, девушка считалась невестой уже в четырнадцать-пятнадцать лет. В этом возрасте она уже по-взрослому плясала на детских балах, куда приезжали молодые люди высматривать себе невест. Так было принято среди дворян; а купцы и чиновники жили по старинке, невесту поручали подыскать свахе, да непременно узнать, сколько за нею приданого. Первую встречу молодых людей назначали так, чтобы никто из чужих не знал. Об этом вспоминает англичанка Марта Вильмот, бывшая свидетельницей сговора в Серпухове в 1808 году:

«Смотрины всегда происходят на рассвете, чтобы о них не узнал никто, кроме членов семьи, то есть людей заинтересованных. Если случится, что молодой человек, увидя свою суженую, откажется на ней жениться, то, может, ее уже никто никогда не возьмет замуж. Правда, случается это редко, так как отцы в купеческих семьях очень деспотичны. Что касается девушек, то их мнением вовсе не интересуются, так как в семье они живут на положении затворниц. Им не с кем сравнивать жениха, не из кого выбирать, кроме того, замужество освобождает их из опостылевшего домашнего заточения, поэтому они обычно соглашаются на всякого, кого им предложат родители. Первые смотрины определяют судьбу девушки, а несколько дней спустя устраивают вторые смотрины, в присутствии всех родных с обеих сторон. К этому времени родители невесты показывают родным жениха опись одежды, белья, жемчугов, бриллиантов, посуды и прочего, что они собираются дать в приданое за дочерью, и выслушивают претензии к качеству и количеству вещей и требования добавить то, что более необходимо. На вторых смотринах, подготовка к которым ведется уже в открытую, молодой человек должен в присутствии родственников попросить сваху, это важнейшее лицо на купеческих свадьбах, произнести громким шепотом имя его суженой и после этого впервые берет невесту за руку, и они считаются сговоренными».

Известный театрал Степан Петрович Жихарев рассказывал, как он наблюдал «ловлю женихов» в Москве 6 января 1806 года. В этот день он отправился к стенам Кремля, где традиционно устраивалась Иордань — праздник Крещения, а после освящения воды и окончания богослужения здесь устраивали смотр невест, никем, конечно, специально не объявленный:

«По окончании церемонии народ стал расходиться, и Нил Андреевич Новиков повел меня на смотр невест, который у низшего купечества и мещанства бывает ежегодно в праздник Крещения и о котором я понятия не имел. По всей набережной стояло и прохаживалось группами множество молодых женщин и девушек в довольно богатых зимних нарядах: штофных, бархатных и парчовых шубах и шубейках: многие из них были бы очень миловидны, если б не были чересчур набелены, нарумянены и насурмлены, но при этой штукатурке и раскраске они походили на дурно сделанных восковых кукол. Перед вереницею невест разгуливали молодые купчики в лисьих шубах и высоких шапках, и все были, по выражению Новикова, с кондачка, то есть чистенько одеты и прикидывались молодцами. Между тем какая-то проворная бабенка подбежала к нам и прямо обратилась ко мне с вопросом: «А ты, золотой мой, невесту, что ли, высматриваешь?» — «Невесту высматриваем вот с тятенькою, — отвечал я очень учтиво, показывая на Новикова, — да только по мысли-то не найдем». — «А вот посмотрите, мои красавцы, я вашей милости покажу: такая, матушка, жирненькая, да и приданьице есть: отец в Рогожской постоялый двор держит», — и с этими словами привела нас к одной группе, в которой стояла девушка в малиновой штофной шубе, лет, по-видимому, двадцати пяти, недурная собою, но также намалеванная и такого необъятного для девушки дородства, что она, в сравнении с другими, казалась тыквою между огурцами. «Вот вам, сударики, невеста так уж невеста! — с самодовольствием сказала сваха. — Коли приглянулась, так скажите, где жить изволите и как вашу милость звать, а я завтра понаведаюсь и о вашем житье-бытье невесте порасскажу...»

Этот выбор невест показался мне очень похожим на выбор молодых канареек в Охотном ряду: выбирай из сотни любую, покрупнее или помельче, пожелтее или позеленоватее, а которая из них петь будет — Бог один весть».

Именитые дворяне обычно не прибегали к услугам свахи-профессионалки. Эту роль выполняли старшая родственница или отец жениха. Елизавету Петровну Римскую-Корсакову сватали несколько раз, но отец все не соглашался.

«Раз как-то батюшка и говорит за столом:

— Не понимаю, отчего это Янькова так зачастила ко мне; давно ли была, а сегодня опять ко мне приезжала; не знаю, что ей нужно, а уж верно недаром она прелукавая.

И старший из ее братьев тоже стал у нас бывать почаще прежнего...

Прошло еще сколько-то времени, приезжает к батюшке тетушка Марья Семеновна Корсакова и говорит ему:

— А я, Петр Михайлович, к тебе свахой приехала, хочу сватать жениха твоей дочери.

— Которой же?

— Елизавете, батюшка.

— Елизавете? Она еще так молода... А кто жених?

— Старший из Яньковых, Дмитрий.

— Нет, матушка сестрица, благодарю за честь, но не принимаю предложения: Елизавета еще так молода; я даже ей и не скажу».

Но прошло время, и Елизавету Петровну все-таки выдали замуж.

«Настала весна; мы начали собираться ехать в деревню и часть обоза отправили уже вперед; это было после Николина дня; вот как-то я утром укладываю кой-что, для отправки тоже, присылает за мною батюшка: «Пожалуйте, Елизавета Петровна, в гостиную». — Спрашиваю: «Кто там?» — Говорят: «Яньков».

Вошла я в гостиную; батюшка сидит на диване превеселый, рядом с ним Дмитрий Александрович, весь раскраснелся, и глаза заплаканы; когда я вошла, он встал. Батюшка и говорит мне:

— Елизавета, вот Дмитрий Александрович делает тебе честь, просит у меня твоей руки. Я дал согласие, теперь зависит от тебя принять предложение или не принять... Подумай и скажи.

Я отвечала: «Ежели вы, батюшка, изволили согласиться, то я не стану противиться, соглашаюсь и я...»

Дмитрий Александрович поцеловал руку у батюшки и у меня; батюшка нас обоих обнял, был очень растроган и заплакал; глядя на него, заплакали и мы оба, его обняли и поцеловали руку. Потом батюшка говорит, смеясь и обнимая Янькова:

— Ведь экой какой упрямец, четвертый раз сватается, и добился-таки своего! Ну, Елизавета, верно было тебе написано на роду, что тебе быть за Яньковым... Поди объяви сестрам, что я тебя просватал, и позови их сюда, мы помолимся.

Я побежала к сестрам и объявила им новинку, что я невеста; все меня целовали, поздравляли, и мы пошли вместе в гостиную. Батюшка стал пред образом лицом на восход и потом взял мою руку и передал Дмитрию Александровичу.

— Вот, мой друг, — сказал он, — отдаю тебе руку моей дочери, люби ее, жалуй, береги и в обиду не давай; ее счастье от тебя теперь зависит. — А мне батюшка примолвил: — А тебе, Елизавета, скажу одно: чти, уважай и люби мужа и будь ему покорна; помни, что он глава в доме, а не ты, и во всем его слушайся.

Это называлось в наше время «ударили по рукам»; через несколько дней был назначен сговор».

Это событие было таким важным в жизни женщины, что даже много лет спустя Елизавета Петровна, рассказывая, как будто все переживает заново. Отец, мать или опекун подписывали с женихом так называемую рядную запись, в которой подробно оговаривалось все приданое невесты, движимое и недвижимое. В метрической книге церкви, где происходило венчание, подробно записывается, кто присутствовал при этом, и существовала такая обязательная в записи формула, что «обыск учинен», то есть священник и свидетели, совершающие таинство, удостоверились, что жених и невеста чисты и не имеют другой тайной семьи.

В мемуарах оживают картины прошлого, становится многое понятно — в психологии, в жизни. В истории, а особенно в истории культуры, нет пустяков, важны все мелочи.

Особый рассказ — свадьбы королей и императоров. «Теперь, женка, послушай, что делается с Дмитрием Николаевичем, — пишет Пушкин жене о ее брате 26 августа 1833 года. — Он, как владетельный принц, влюбился в Надежду Чернышову по портрету, услыша, что она девка плотная, чернобровая и румяная...»

Пушкин иронизирует, а ведь браки в императорской семье так и совершались. Когда наступало время женить или выдавать замуж великих князей и княжон, просматривали все владетельные фамилии иностранных государств, где могли оказаться подходящие женихи или невесты, и, сообразуясь с необходимостью государственного союза, укрепления отношений, посылали кого-то поразведать о настроениях этого двора. Комаровский, который служил дипломатическим курьером, рассказывал о своей службе при графе Румянцеве: «Граф Николай Петрович с своею маленькою свитою, в которой находился и я, возвратился в Франкфурт. Он объявил мне, что намерен ехать в Карлсруэ к маркграфу Баденскому, при котором он также был аккредитован и который, бывши на коронации, будто приглашал его к себе приехать, и что он возьмет меня с собой. Граф сие говорил для того, чтобы не дать мне ни малейшего подозрения о настоящей причине его поездки. Я после узнал, что императрица Екатерина, когда вознамерилась женить великого князя Александра Павловича, поручила графу Н. П. Румянцеву, как бывшему в сношениях со многими маленькими имперских князей дворами, объехать оные и доставить ее величеству сведения о всех принцессах, бывших тогда в летах для бракосочетания. Выбор императрицы пал на Баденский двор. Со мной было прислано графу повеление отправиться в Карлсруэ, сделать маркграфу предложение: выдать одну из принцесс его дома в замужество за великого князя Александра Павловича и, когда получено будет согласие, прислать портреты принцесс к императрице». В таких случаях трудно говорить о взаимных чувствах будущих супругов. Здесь брак — дело государственное.

Напротив, романтики считали чувства самым главным условием счастливого брака. Нормой «романтического» поведения в начале XIX века стало «умыкание» невесты — чаще всего даже не потому, что родители не согласны, а так — ко взаимному удовольствию. Гоголь, рассказывая о старосветских помещиках, в жизни которых ровно ничего не происходит, замечает, что не всегда жизнь была такой и что Афанасий Иванович в молодости «увез довольно ловко Пульхерию Ивановну, которую родственники не хотели отдать за него». В пушкинской повести «Метель» молодой человек как бы в шутку во время такого тайного венчания занял место жениха, и девушка стала женой, да не известно чьей. Впрочем, в «Метели», как известно, все кончилось хорошо.

Так бывало и в жизни. Родной племянник Пушкина, сын Ольги Сергеевны, вспоминал о свадьбе своих родителей: «Формальное предложение отца моего, Павлищева, встретило со стороны родителей Ольги Сергеевны Пушкиной решительный отказ, несмотря на красноречие Александра Сергеевича, Василия Львовича и Жуковского; Сергей Львович замахал руками, затопал ногами и Бог весть почему — даже расплакался, а Надежда Осиповна распорядилась весьма решительно: она приказала не пускать отца моего на порог. Этого мало: когда, две недели спустя, Надежда Осиповна увидела на бале отца, то запретила дочери с ним танцевать. Во время одной из фигур котильона отец сделал с нею тура два. Об этом доложили Надежде Осиповне, забавлявшейся картами в соседней комнате. Та в негодовании выбежала и в присутствии общества, далеко не малочисленного, не задумалась толкнуть свою тридцатилетнюю дочь. Мать моя упала в обморок. Чаша переполнилась; Ольга Сергеевна не стерпела такой глубоко оскорбительной выходки и написала на другой же день моему отцу, что она согласна венчаться, никого не спрашивая. Это случилось во вторник, 24 января 1828 года, а на следующий день, 25 числа, в среду, в час пополуночи, Ольга Сергеевна тихонько вышла из дома; у ворот ее ждал мой отец; они сели в сани, помчались в церковь святой Троицы Измайловского полка и обвенчались в присутствии четырех свидетелей — друзей жениха. После венца отец отвез супругу к родителям, а сам отправился на свою холостую квартиру. Рано утром Ольга Сергеевна послала за своим братом Александром Сергеевичем, жившим особо, в Демутовой гостинице. Он тотчас приехал и, после трехчасовых переговоров с Надеждой Осиповной и Сергеем Львовичем, послал за моим отцом. Новобрачные упали к ногам родителей и получили прощение. Однако Надежда Осиповна до самой кончины своей относилась недружелюбно к зятю. По этому случаю Александр Сергеевич сказал сестре: «Ты испортила моего Онегина: он должен был увезти Татьяну, а теперь... этого не сделает».

Но это «умыкание невесты» — свадьба «неправильная», а если все идет, как надо, — после того, как «ударили по рукам», следовал сговор, обед с родственниками и близкими друзьями, на котором объявлялась помолвка. В оставшееся время между сговором и венчанием, накануне церковного обряда, жених прощался с холостой жизнью, устраивая «мальчишник», на который приглашал друзей своей холостой жизни, а у невесты был «девишник».

Свадьба тоже строилась по строго определенному порядку. Сначала — церковный обряд. На венчание невеста и жених приезжали отдельно, встречались уже в церкви, где священник соединял молодых. Этот обычай остался от старины, когда жених действительно порой не видал своей невесты, пока не поднимали в церкви фату с ее лица. В XIX веке молодые люди, конечно, были знакомы заранее. Марта Вильмот так описывает венчание генерала Лаптева и княжны Голицыной 25 января 1808 года в Москве: «Мы пошли в церковь в 12 часов, и вскоре после этого появился жених в брачном одеянии. Невеста прибыла получасом позже, одетая в атлас, кружева, украшенная бриллиантами, с бриллиантовыми серьгами. Молодые трижды обменялись кольцами, трижды отпивали вина, символизируя готовность делить поровну радости или горести жизни. На них надели брачные венцы и трижды обвели вокруг аналоя. Затем священник прочитал что-то вроде проповеди, и на этом церемония закончилась. На невесте не было фаты, как у крестьянок, да и вообще эта свадьба понравилась мне меньше крестьянской».

Маркиз де Кюстин в 1839 году присутствовал при венчании герцога Лейхтенбергского с дочерью русского императора Марией Николаевной. Он, напротив, отмечает красоту и торжественность православного обряда:

«Венчание по греческому обряду продолжительно и величественно. Пышность религиозной церемонии, как мне показалось, лишь подчеркнула роскошество церемоний придворных.

Стены и потолки церкви, одежды священников и служек — все сверкало золотом и драгоценными каменьями; люди самого непоэтического склада не смогли бы взирать на все эти богатства без восторга... Брак по любви между обитателями богатых палат, облаченных в роскошные одежды, — большая редкость, и это, по всеобщему убеждению, придавало грядущему событию особый интерес...

Во время венчания по греческому обряду наступает минута, когда молодые супруги пьют из одной чаши. Затем в сопровождении священника, совершающего богослужение, они трижды обходят вокруг алтаря, держась за руки в знак своего соединения в браке и грядущей верности друг другу. Все эти действия тем более величавы, что напоминают об обрядах древних христиан.

Затем над головами жениха и невесты поднимают венцы.

Венец великой княжны держал ее брат, наследник престола... венец герцога Лейхтенбергского держал граф Пален, русский посол в Париже...

Невеста дышит изяществом и чистотой; у нее белокурые волосы и голубые глаза; лицо ее сияет блеском юности и обличает острый ум и чистое сердце...

Перед благословением в церкви, по обычаю, выпустили на волю двух сизых голубей; они уселись на золоченый карниз прямо над головами молодых супругов и до самого конца церемонии целовались там».

Согласно обряду, во время церемонии священник спрашивает каждого из брачующихся, согласен ли он взять другого в супруги. В этот момент девушка, если ее выдают замуж насильно, может объявить о своем несогласии, и тогда брак считается несостоявшимся. Но это, скорее, теоретическая возможность...

После венчания обычно отправляются на свадебный обед. Писатель Владимир Александрович Соллогуб вспоминал: «Свадьба наша совершилась с необыкновенною пышностью в Малой церкви Зимнего дворца; государь Николай Павлович соизволил быть посаженым отцом; весь двор присутствовал на вечере у Вьельгорских. Теща моя, всегда эксцентрическая, выкинула штуку при этом, о которой я до сих пор не могу вспомнить без смеха. Для жены моей и меня в доме моего тестя была приготовлена квартира, которая, разумеется, сообщалась внутренним ходом с апартаментами родителей моей жены. Теща моя была до болезни строптива насчет нравственности и, предвидя, что ее двум дочерям девушкам придется, может быть, меня видеть иногда не совершенно одетым, вот что придумала: приданое жены моей было верхом роскоши и моды, и так как в те времена еще строго придерживались патриархальных обычаев, для меня были заказаны две дюжины тончайших батистовых рубашек и великолепный атласный халат; халат этот в день нашей свадьбы был, по обычаю, выставлен в брачной комнате, и, когда гости стали разъезжаться, моя теща туда отправилась, надела на себя этот халат и стала прогуливаться по комнатам, чтобы глаза ее дочерей привыкли к этому убийственному, по ее мнению, зрелищу».

На другой день после свадьбы молодые делают визиты, а затем часто устраивается бал — такой, о каком в 1808 году писала Марта Вильмот: «Через два дня после свадьбы (князя Ухтомского и графини Толстой) мы были у них на балу. Молодая чета встречала приезжающих у входа и принимала поздравления, а потом почти все гости, и мужчины, и женщины, отправились в спальню, беспорядочно загроможденную разными вещами и мебелью. Эта комната всегда обставляется невестой, поэтому все эти вещи перевозятся из ее дома в дом жениха и сгружаются в полном беспорядке. После того как их благословит священник, они становятся объектом общего любопытства. Каждый считает своим долгом взглянуть на них и осведомиться о цене кружев, украшающих туалетный столик, розовых шелковых занавесок, стеганых одеял, подушечек или булавок и свадебной корзинки, украшенной розовыми бантами. Все это осматривается и женщинами и мужчинами, все хвалится в глаза и критикуется за ее спиной, и, повертевшись напоследок перед зеркалом, гости один за другим покидают спальню». Конечно, этот обычай вторжения в частную жизнь кажется англичанке Вильмот варварским. При этом иностранцев удивляло, что имущество супругов никогда не объединялось. «Тебе следует знать, — пишет Китти Вильмот сестре в 1806 году, — что каждая женщина имеет право на свое состояние совершенно независимо от мужа, а он точно так же независим от своей жены. Следовательно, брак никоим образом не является объединением денежных интересов, и, если женщине, имеющей большое поместье, случится выйти замуж за бедняка, она все равно считается богатой, в то время как муж может сесть в долговую тюрьму, так как он не имеет права ни на один фартинг из ее состояния. Это придает любопытный оттенок разговорам русских матрон, которые, на взгляд кроткой английской женщины, пользуются огромной независимостью в этом деспотическом государстве».

Итак, все свершилось, свадебный ужин окончен, гости разъехались по домам, и начинается семейная жизнь. К сожалению, не всегда удачная. Разводы в старину были очень затруднены, и потому чаще супруги, обнаружив полное несходство характеров, просто, как тогда говорили, жили в разъезде. При этом молодая женщина выигрывала свободу, которой не было у нее в девичестве. Но только если она достаточно богата и родовита. Жена сына княгини Дашковой, которую гордая княгиня не признала, вынуждена была жить в деревне на скудные средства: «Последние пять-шесть лет молодая Дашкова жила безвыездно в деревне, совершенно в русском стиле, то есть проживая с мужем раздельно, но оставаясь с ним в прекрасных отношениях, и переписывалась с ним при каждой оказии».

При вступлении в брак служащий дворянин обязан был испросить высочайшего позволения. «Молодой Нарышкин женился на мадемуазель Мэттем, опасаются, что могут быть неприятные последствия, так как он еще находится на военной службе, офицер же не должен жениться без разрешения императора, а он его не испрашивал», — тревожится Μ. Вильмот. Гораздо позже А. С. Грибоедов, также не получивший позволения на свой брак с Ниной Чавчавадзе, просил И. Ф. Паскевича заступиться за него перед императором.

Крепостные крестьяне должны были получить позволение на женитьбу у своей барыни. 20 июня 1808 года Марта Вильмот записала в дневнике просьбу кучера Дашковой, которая показалась ей любопытной: «Мавра Романовна, я хочу попросить у вас милости: помочь мне получить разрешение жениться. Княгиней я очень доволен, да и она добра ко мне, но прошлой зимой мне очень дорого обходилась стирка, а если бы я был женат, мне бы чинили одежду и стирали белье бесплатно и у меня был бы свой угол». В крестьянский дом нужна была прежде всего работница!

— Как это тебе никогда не вздумалось жениться? — спрашивал посланника Шредера император Николай в один из проездов своих через Дрезден.

— А потому, — отвечал тот, — что я никогда не мог бы дозволить себе ослушаться Вашего Величества.

— Как же так?

— Ваше Величество строго запрещает азартные игры, а из всех азартных игр женитьба самая азартная.

Князь Меншиков, защитник Севастополя, принадлежал к числу самых ловких остряков нашего времени. Как Гомер, как Иппократ, он сделался собирательным представителем всех удачных острот. Жаль, если никто из приближенных не собрал его острот, потому что оне могли бы составить карманную скандальную историю нашего времени. Шутки его не раз навлекали на него гнев Николая и других членов императорской фамилии. Вот одна из таких.

В день бракосочетания нынешнего императора (будущего Александра II) в числе торжеств назначен был и парадный развод в Михайловском. По совершении обряда, когда все военные чины одевали верхнюю одежду, чтобы ехать в манеж: «Странное дело, — сказал кому-то князь Меншиков, — не успели обвенчаться и уже думают о разводе».