Представьте себе, читатель, небольшую, но уютную гостиную, в которой вокруг небольшого стола, освещенного матовым стеклом лампы и заваленного книгами, тетрадями, листами, собралось несколько собеседников. Простота, выражающаяся во всем, и отсутствие всяких затей роскоши и претензий на моду немедленно сообщаются каждому, даже непривычному посетителю гостиной. Здесь всякому весело, легко и свободно. На большом диване, в глубине комнаты, сидит Софья Дмитриевна, окруженная многочисленным обществом и постоянно охраняемая Гектором и Мальвиною (любимые собаки Пономаревой), которым не шутя завидовали многие из присутствующих».

Так рассказывает В. П. Гаевский о петербургском салоне С. Д. Пономаревой. Умница, обаятельная, шаловливая как ребенок, она сама создавала общество своего салона. У нее не было ни знаменитого отца, имя которого освещало салон Карамзиных, ни богатства, но ее непреодолимо тянуло к людям, одаренным литературным талантом. Она знала языки, неплохо переводила, писала стихи, рисовала. В нее были влюблены и Дельвиг, и Баратынский, и Кюхельбекер. О ее салоне дошло много воспоминаний, но главное — дошел альбом, который заполняли посетители салона Софьи Дмитриевны. Это редчайший культурный феномен — в письменной традиции оказалась закреплена жизнь салона Софьи Дмитриевны. Результатом исследования этого явления стала книга В. Э. Вацуро «С. Д. П. Из истории литературного быта пушкинской поры».

«Альбомы распространили у нас вкус к чтению — приохотили к литературе. И это ясно!.. Женщины, эти легкие, непостоянные, ветреные, но всегда милые для нас создания — женщины делают все, что хотят с нами, их усердными поклонниками... Давно говорили, что одни женщины могут выучить нас приятно говорить и писать; давно сказано, что только их верный, тонкий вкус может заставить нас отвыкнуть от странного и низкого языка, которым витийствуют герои русских романов... Благодарение женщинам! Они ввели в употребление альбомы и доставили приятное и полезное занятие нашим молодым людям. Я даже уверен, что со времени появления альбомов у нас стали писать лучше, приятнее, выражаться свободнее, приличнее, ближе к общественному разговору».

Это строки из статьи «Об альбомах», опубликованной в 1820 году в журнале «Благонамеренный». Видимо, тема эта занимала уже современников. То, что говорит автор статьи о роли альбомов в выработке литературного русского языка, может быть отнесено и к салону. Важно другое: альбомы в жизни русского общества начала XIX века занимали довольно большое место — к ним относились неравнодушно, даже когда на них сердились:

Это Пушкин. А между тем даже сердитый поэт писал в альбомы — и далеко не всегда эпиграммы. В альбомы писали Батюшков, Баратынский, Вяземский, Языков... В XIX веке сложилась форма девичьих альбомов с загнутыми уголками-секретами, где скрывалась надпись: «Кто прочтет секрет без спроса, тот останется без носа»; с надписями на последней странице: «Кто любит более тебя, пусть пишет далее меня». Удивительно — форма альбома почти без изменений прошла через столетие и достигла почти нашего времени. Разве только нынешнее поколение, увлеченное компьютерами и плейерами, перестало интересоваться альбомами...

Хозяйка давала альбом кому-нибудь из посетителей ее салона с просьбой написать ей стихи. Получивший «задание» из любопытства читал другие записи — и реагировал на них. Получался разговор. Конечно, альбомная лирика — это всевозможные мадригалы, здесь особенно сюжеты варьировать не приходится. Зато можно развивать различные формы — каламбуры, галантные уподобления, неожиданные концовки.

Сушкова рассказывала, как юный Лермонтов в альбомной записи перевернул первые три строки и вместо мадригала написал эпиграмму:

Одной из блестящих петербургских красавиц была княжна Анна Давыдовна Абамелек, фрейлина императрицы. Она родилась в 1814 году и в начале 1830-х годов «расцвела прелестно». Ей посвящали стихи Козлов, Баратынский, Пушкин. Летом 1832 года юная княжна едет за границу. В ее альбом вписывают свои стихи Козлов и Пушкин, здесь же — прощальная запись Илличевского, бывшего лицейского поэта, помеченная: «Пароход. Июля 2-го дня. Алопеус». Илличевский вписывает своей рукой стихотворение Пушкина «Бог помочь вам, друзья мои...», обращенное к друзьям-лицеистам — и тем, кто в Петербурге, и тем, кто сослан в Сибирь после восстания декабристов. А ниже Илличевский записывает свой мадригал:

Альбом давал простор для своеобразной альбомной игры. Николай Иванович Греч, известный своею ученостью, и в альбоме сохраняет солидную позу. Его записи в альбоме Софьи Дмитриевны Пономаревой стилизованны, слегка жеманны и остроумны. Сперва он берет на себя роль школьного учителя и пишет: «Учительские наставления», в которых, между прочими правилами, пишет: «За столом сиди прямо, с соседями не дерись, и не ешь ничего без хлеба. Ходя по улицам, не заглядывай в окна. Над старыми людьми и учителями своими не насмехайся». А дальше дает остроумную характеристику хозяйке альбома, выступая в роли педантичного библиографа:

«Современная русская библиография. Новые книги. 1818 г. София Дмитриевна Пономарева, комический, но чувствительный роман с маленьким прибавлением. Санктпетербург, в малую осьмушку, в типографии мадам Блюмер, 19 страниц».

Типография мадам Блюмер — модная петербургская лавка, а маленькое прибавление — сын Пономаревой. Читателю легко догадаться, что 19 страниц — по числу лет владелицы альбома. А дальше Греч дает рецензию на «книжку»:

«Начав читать сию книжку, я потерял было терпение: мысли автора разбегаются во все стороны, одно чувство сменяет другое, слова сыплются как снежинки в ноябре месяце; но все это так мило, любезно, что невольно увлекаешься вперед; прочитаешь книжку и скажешь: какое приятное издание! Жаль только, что в нем остались некоторые типографские ошибки!

Издатель «Сына отечества» Николай Греч».

Посетители салона альбом читали. След этих чтений сохранился в переписке Павла Лукьяновича Яковлева, брата лицейского старосты пушкинского курса, и его дядюшки Александра Ефимовича Измайлова, баснописца и издателя», журнала «Благонамеренный», навсегда платонически влюбленного в очаровательную хозяйку салона. На вопрос племянника: «Где комический, но и чувствительный роман с маленьким прибавлением?» — следует обстоятельный ответ Измайлова: «Этот прелестный роман, который читаю всегда с новым удовольствием, был прежде в сельской, а теперь уже по-прежнему в городской библиотеке».

Софья Дмитриевна собирала обильную дань. В ее альбоме появлялись автографы Баратынского, Дельвига, Кюхельбекера. Это важно — ныне альбомы служат драгоценным источником поэтических текстов, одни из которых так и не попали в печать при жизни их авторов, а другие дают варианты известных стихотворений. Проходило время, менялись отношения между людьми. Пушкин листает альбом Анны Алексеевны Олениной и под стихотворением «Я вас любил, любовь еще, быть может...», вписанным его собственной рукой в 1829 году, приписывает: «Рlusqueparfait — давно прошедшее. 1833».

Эти стихи Баратынский вписал в альбом Каролины Павловой. И вот что обращает внимание: «Альбом походит на кладбище». На обложке альбома часто помещали название: «Souvenir» — сувенир, воспоминание. Альбом заполнялся долго, иногда переходил от матери к дочери. И действительно, иногда около записей появлялись могильные кресты — знак, что автора записи уже нет на свете. Альбом не только сопровождал человека по жизни — он обозначал его отношения со смертью. Существовали предрассудки: боялись заполнять первый лист, потому что было поверье, что автор такой записи умрет. Заполнять альбом начинали с конца, потом появлялись записи в середине — в этом беспорядке наблюдалась некоторая последовательность. Чаще всего новая запись появлялась рядом с той, которая чем-то задела автора. Вот девичий альбом некой Лизы:

а вместо последней строки рисунок: крест, якорь и пылающее сердце. Смысл ясен: крест — вера, якорь — надежда, а пылающее сердце означает любовь. Так получается последняя строчка:

Иногда владелец альбома не соглашался с рисунком. В альбоме известного масона и нумизмата Михаила Петровича Баратаева некто нарисовал колонну, к которой прибит щит с голубым наметом, вокруг колонны знамена, а по бокам — богини с лавровыми венками в руках. Рядом с рисунком владелец альбома написал:

«col1_0, нарисовавшему мне сей Трофей власти надгробного памятника.

Стихи не получились, и тут же явилась отповедь:

Это уже отражение салонной культуры — в альбоме как бы застыла беседа, которая только что прозвучала в гостиной. В контексте такой беседы многое становится понятно. Это и кокетливая игра, и разговор наедине, не предназначенные для печати, но уже и не дневник, который никому не показывают. Это шутка, допустимая в узком кругу. Вяземский записывает шутливо-интимный мадригал в альбоме своей светской приятельницы княгини Юсуповой:

Вяземский — мастер словесной мадригальной игры, которая делает альбомное четверостишье маленьким шедевром.

Модные альбомы наполнялись автографами — знакомство с литераторами было престижно, альбом с автографами Пушкина, Вяземского, Баратынского ценился высоко. П. Л. Яковлев в статье об альбомах в 1820 году писал: «Я видел альбомы, которые драгоценнее всех диссертаций, коими похвалиться может счастливая Россия со времен Тредьяковского до наших дней, — я видел альбомы, в которых писали лучшие из наших авторов, в которых рисовали лучшие артисты наши! Что может быть приятнее такой книжки для милой владетельницы? Что может быть полезнее такой книжки для молодых людей?

И как драгоценна становится со временем эта книжка! Перебирая листки ее, мы переносимся в прошедшее — вспоминаем о людях, которые тут писали... Многие состарились — иные... разделены от нас вечностию — другие морями... Воспоминание, то приятное, то печальное или забавное, занимает нас, и мы дорожим своим альбомом, свидетелем прошедших лет, прошедших знакомств...»

Альбом передавали по наследству, в нем отпечатывались литературные и житейские интересы, споры, иной раз даже прочитывалась целая поэтическая переписка. Такой альбом сохранился в семье Даргомыжских. Мать композитора, еще будучи невестой, вместе с женихом писала свой альбом. Переписка увенчалась браком. А когда родилась дочь, Марья Борисовна Даргомыжская завела для нее альбом, который открыла своей записью-посвящением. Эту запись малютка прочтет, когда вырастет и научится читать и понимать прочитанное:

«Дарю тебе альбом, моя Людмила, не для того, чтобы заставить тебя следовать во всем глупой моде, но для того, чтобы доказать тебе, сколько я с самого твоего рождения занималась тобою и обдумывала все, что может служить к пользе и удовольствию твоему, когда достигнешь ты тех лет, в которые будешь уметь постигать вещи и ценить любовь мою. Я желаю, чтоб не мода, но рассудок руководствовал тобою, друг мой, а потому не найдешь ты в сем памятнике ничего страстного, ничего романического, ничего такого, что приятно в молодости, но пагубно на весь остаток жизни нашей! Здесь помещены правила честных людей, нравоучения опытных и дружеские советы матери».

А через год, 23 мая 1815 года, любящая мать вписывает в альбом стихотворение «Сегодня год, как ты родилась, Людмила, друг души моей...», правила поведения, моралистические сентенции из Вольтера, Буало и других модных писателей. Это был «педагогический» альбом.

В альбомах пушкинского круга приняты игра, обмен цитатами, переделки известных стихотворений, так что тексты «присваиваются», становятся «авторскими». Появляется специфическая альбомная поэзия — ведь предполагается, что владелец альбома прекрасно узнал подлинник. Превращение известного стихотворения в бродячий сюжет свидетельствует о его популярности.

Стихотворение Пушкина почти не изменено. Признанным альбомным шедевром, кочующим из альбома в альбом, стало стихотворение второстепенного поэта пушкинской поры А. А. Крылова, однофамильца знаменитого баснописца:

Смелая надежда — Баратынский не надеется на память Софьи Дмитриевны Пономаревой:

Эта легкая альбомная игра, оставившая нам такое драгоценное наследство, кончилась с пушкинской эпохой. В 1846 году H. М. Языков писал А. А. Вульфу: «Альбом, в котором заключаются стихи Пушкина, есть драгоценность, и он же должен быть сохранен, как памятник того золотого времени, когда у девиц были альбомы». Время салонов и салонных игр осталось в прошлом. В 1871 году неизвестный нам молодой человек пишет своей тетушке:

Альбомы женщин. Обыкновенно подарен мужем в первый год брака, и то, что писал он тогда, служит самым действительным средством бесить его. Альбом женщин не имеет своего особенного характера и переменяется по обстоятельствам, связям и капризам хозяйки. Замечательно, что ни в каком другом альбоме нет столько элегий.

Альбомы девиц. В восьмушку. Переплет обернут веленевою бумажкой. На первом листке советы от матери, стихи французские, английские, итальянские, выписки из Жуковского, рисунки карандашом. Травки и сушеные цветы между листами.

Альбомы молодых людей. Разных форматов в сафьяновом переплете, без бронзы. Переплет истертый и испачканный чернилами. Рисунки казаков, гусар, улан, разбойников. Много измаранных листов, много карикатур, выписки из Пушкина.

Альбомы литераторов. В восьмую долю листа, в простом сафьяновом переплете с надписью: «Памятник дружбы», «Il veut le souvenir de ceux qu'il a chéris»[16] или что-нибудь подобное. В таких альбомах встречаются хорошие оригинальные пьесы как друзей автора, так и неприятелей литераторов. Рисунков мало — больше карикатур.