Письма — замечательный памятник эпохи. Вы хотите понять человека? читайте его письма. В письме диалог, перед нами и автор, его манера, слог — как бы слышится его голос, и адресат. К разным людям один и тот же человек пишет по-разному. Мы можем не отдавать себе в этом отчета, но мы строим образ не только того, кто пишет письмо, но и того, кому оно адресовано. Запечатленный диалог.

Это Татьяна пишет Онегину. А вот Лермонтов:

Прямая перекличка текстов — Лермонтов пишет одно из своих самых значительных стихотворений, «Валерик», и начинает его словами из письма Татьяны. Кажется, мелочь — а на самом деле одно из важнейших явлений культуры. Современники Лермонтова недавно прочитали пушкинского «Онегина», знали его почти наизусть, и стихотворение Лермонтова вступало в диалог с пушкинским текстом, вызывая в памяти сложную цепь ассоциаций, связанную с романом Пушкина и даже с его судьбой. Мы наблюдаем один из самых сложных, универсальных механизмов культуры — создание контекста эпохи, видим, как отдельное произведение встраивается в мозаику текстов.

Татьяна писала свое письмо по-французски: Пушкин пояснял, что «она по-русски знала плохо». Французский язык — язык сердечных признаний. То, что по-русски звучит слишком интимно или вульгарно, французы выражают с изящной легкостью. Образцы писем-признаний Татьяна искала у своих любимых писателей во французских романах. И это вовсе не означает, что она была неискренней: литература и жизнь так перемешаны в сознании человека начала XIX века, что такие заимствования, такие «присваивания» себе чужих чувств вполне естественны.

Один из романов, которым увлекались во времена юности Пушкина, — «Новая Элоиза» Руссо. Герой романа Сен-Пре влюбляется в свою юную воспитанницу Юлию и открывает ей свои чувства. Но здесь нет слов «Я вас люблю» — нет, все очень осторожно, это полупризнания, рассчитанные на догадки, готовность к самопожертвованию и чувства, возвышающие душу:

«Сомненья нет, я должен бежать от вас, сударыня! Напрасно я медлил, вернее, напрасно я встретил вас! Что же мне делать? Как быть? Вы мне посулили дружбу; убедитесь, в каком я смятении, и поддержите меня советом.

Как вам известно, я появился у вас в доме лишь по воле вашей матушки. Зная, что мне удалось развить в себе кое-какие полезные способности, она рассудила, что это окажется не лишним для воспитания ее обожаемой дочери, — ведь в здешних краях не сыскать учителей. Я же с гордостью стал помышлять о том, как помогу расцвесть вашей богатой натуре, и смело взялся за опасное поручение, не предвидя для себя ни малейшей угрозы или, скорее, не страшась ее. Умолчу о том, что я уже начинаю расплачиваться за свою самонадеянность. Поверьте, я никогда не позволю себе забыться и не стану вести речей, которые вам не подобает слушать, буду помнить, что должно с уважением относиться к вашей добродетели... Страдая, я утешаюсь мыслью, что страдаю один, и не хотел бы добиваться своего счастья ценою вашего...

Иногда я дерзко тешу себя мыслью, что по воле неба есть тайное соответствие между нашими чувствами, так же как между нашими вкусами и возрастом... О Юлия! Что, если такое сродство ниспослано свыше... предназначено самим небом... Никакие силы человеческие... О, простите меня! Рассудок мой помутился: я принимаю мечты за надежды, пылкая страсть манит несбыточным».

За этим книжным объяснением как будто слышится голос Татьяны: «То воля неба: я твоя». Для романтика любовь — чувство, возвышающее душу. «Мой друг, женщинам определено воспламенять нас к великим делам, к труднейшим пожертвованиям и, может быть, к самым злодействам», — писал Андрей Иванович Тургенев юному Василию Андреевичу Жуковскому 19 августа 1799 года, в год рождения Пушкина. Жуковскому было шестнадцать лет, а старшему его другу — восемнадцать. Тургеневы — замечательная московская семья. Отец, Иван Петрович, один из самых образованных людей своего времени, друг Новикова и покровитель молодого Карамзина, в это время был директором Университетского пансиона, где воспитывался Жуковский. В доме Тургеневых Жуковский познакомился с важнейшими произведениями европейской литературы. Сыновья Тургенева, Андрей, Александр и тогда еще совсем маленький Николай, будущий «декабрист без декабря», оставили значительный след в русской культуре.

Андрей Иванович был самым старшим из братьев и, может быть, самым талантливым. Его незаурядная личность не успела развернуться: в двадцать два года в 1803 году он умер, как тогда говорили, от гнилой горячки с пятнами. Поэт, мыслитель, энтузиаст, для Жуковского он был близким другом и непререкаемым авторитетом в поэзии. Юноши страстно любили свое Отечество и литературу. Самую большую ценность для них имело «чувствительное сердце» — то есть, переводя на современный язык, неравнодушие к чужим несчастьям. Уже поэтому Андрей Иванович был поражен историей сестры своего университетского товарища Соковнина и писал об этом Жуковскому:

«Ты знаешь фамилию Соковниных. Мать — женщина, одаренная всем, что должно составлять почтенную и любезную женщину: ангельскою кротостию, умом и сердцем редким, может быть, в нынешнем веке единственным. Несколько лет уже, как лишилась она своего мужа; эта потеря сокрушила их всех; но более всего подействовала она и на одну из дочерей ее... Вообрази себе, она навсегда отказалась от всех радостей жизни; в целом мире нет ничего, что могло бы ее утешить... Она просилась у матери в монастырь; но нежная мать старалась удержать ее от сего намерения.

Несколько дней тому — она долее обыкновенного не выходит из своей комнаты; ее дожидаются, она не выходит; посмотрели в окно ее комнаты (дом очень низок) — ее нет. Мать падает в сильный обморок. Проходят два или три ужасные дни; об ней нет никакого известия. Наконец, входит старый крестьянин; со слезами говорит, что он виноват, просит прощения и подает письмо (которого я не читал). Но содержание то, что она ночью вылезла в окошко и пошла к Девичьему Полю; переехала через Москву-реку и, встретив на Воробьевых горах двух крестьянок, которые спрашивали ее, кто она, сказала им, что она бедная сирота и идет в село Никольское... Наконец (я не помню и не знаю всех обстоятельств) она дошла до Никольского, в двенадцати верстах от Москвы, в дом того крестьянина, который принес письмо, и сказала, что намерена остаться у него; на что он согласился не прежде, пока она согласилась уведомить мать; она заклинает в письме своем, чтобы ее оставили тут и что тут только может найти некоторое спокойствие.

Не знаю еще, на что решилась мать.

Я забыл сказать, что этот крестьянин давно был знаком всему дому и носил туда молоко, овощи и прочее.

Представь себе, брат, какая нежная глубокая любовь!.. Она взяла в свое уединение Библию и Руссо».

«Из всего этого мог бы выйти прекрасный роман», — добавляет Андрей Иванович. Он стремится познакомиться с сестрами Соковниными и находит милую, добрую, веселую девушку Анну Михайловну, которою всерьез увлечен его брат Александр, и ее сестру Катерину Михайловну. Варвара, историю которой описал Андрей Иванович в письме к Жуковскому, постриглась в монахини.

Катерина Михайловна привлекла молодого романтика своею склонностью к мечтательности, и он вступил с ней в чувствительную переписку. XIX век любил письма: люди писали друг другу записки даже из комнаты в комнату. Чтобы понять собственную душу, дать себе отчет в своих переживаниях, надо найти слова для их выражения. Дневники, альбомы, письма позволяют с большой достоверностью представить себе людей пушкинского времени. Переписка Андрея Ивановича и Катерины Михайловны была тайной — девушка, осмелившаяся писать мужчине, неженатому и не родственнику, даже независимо от содержания письма, в глазах общества неизбежно себя компрометировала. Если такая переписка обнаруживалась, молодой человек обязан был жениться на этой девушке. Вот почему Онегин, который не собирался связывать себя узами брака, так строго выговаривал Татьяне: «К беде неопытность ведет».

Вначале Андрей Иванович действительно собирался жениться на Соковниной. Ему казалось, что он любит ее, — до тех пор, пока он не попал в Петербург и не «развлекся душой». Образ Катерины Михайловны стал стираться из его памяти, тем более что на самом деле он был живой и веселый молодой человек и чувствительные вздохи не могли его занять надолго. А Катерина Михайловна полюбила его всей своей мечтательной душой. Перед Андреем Ивановичем встала труднейшая задача: как освободиться от взятых на себя обязательств, не обидев Катерину Михайловну и оставаясь человеком чести. Рождаются самые невероятные мечты, которые он записывает в своем дневнике: исчезнуть так, чтоб его никто не нашел, жить одному, инкогнито, все деньги раздавать бедным... Но как прожить вне общества, зачем зарывать себя в безвестность в двадцать один год, что такое подвиг, даже нравственный, если о нем никто не узнает? Нет, надо исчезнуть, но так, чтобы потом явиться неожиданно перед друзьями и восхитить их своим самопожертвованием: «Другая мечта, когда я счел себя здоровым, была уехать с Жуковским, путешествовать на море по вселенной, чтоб быть забытым от Катерины Михайловны. Мы бы принялись читать полезное и все, что относится к этому предмету; объездили Европу и из Лондона — написали, что я утонул в море, — пустились бы в Пенсильванию, а оттуда по островам Атлантического океана, отреклись от всех сочинений, кроме нашего вояжа, и возвратились бы в Москву инкогнито...

Иногда представляю себя в семейственной жизни; но эта картина бледна перед теми — что делать?..

Но она страстно любит меня! А?! вот опыт, которого я забывать не должен!»

Жизнь распорядилась иначе. Вместо Пенсильвании Андрей Иванович попал дипломатическим курьером в Вену, потом вернулся в Петербург, простудился и умер 8 июля 1803 года, не дожив до двадцати двух лет. Катерина Михайловна ненадолго пережила своего друга — замуж она так и не вышла, сохраняя верность умершему поэту. На этот осуществленный в жизни романтический идеал дивились и Жуковский, и Александр Иванович Тургенев — они относились к Катерине Михайловне почти с благоговением...

Шло время. Восторженный романтизм начала XIX века сменило увлечение Байроном с его скептическими разочарованными героями. Онегин уже посмеивается над мечтательным Ленским. Молодые люди 1820-х годов были не похожи на своих старших современников.

Пушкин шутит: он еще не полюбил, но он был всегда влюблен. Как писала в своих мемуарах умница Мария Николаевна Волконская, вспоминая время, проведенное с Пушкиным в Крыму и на Кавказе, он был влюблен в одну женщину — свою Музу. А то, что она принимала очертания знакомых девушек... какое это имеет значение!

Письма женщинам Пушкин всегда писал по-французски. Отсюда — возможность той легкой изящной шутки, даже чуть-чуть дерзости, которую угадываешь в черновике одесского письма. Не известно, было ли оно отослано и к кому обращено:

«Да, конечно, я угадал двух очаровательных женщин, удостоивших вспомнить ныне одесского, а некогда кишиневского отшельника. Я тысячу раз целовал эти строки, которые привели мне на память столько безумств и мучений стольких вечеров, исполненных ума, грации и мазурки. Боже мой, до чего вы жестоки, сударыня, предполагая, что я могу веселиться, не имея возможности ни встретиться с вами, ни позабыть вас. Увы, вдалеке от вас я утратил все свои способности, в том числе и талант карикатуриста... У меня есть только одна мысль — вернуться к вашим ногам. Правда ли, что вы намерены приехать в Одессу? Приезжайте, во имя неба! Чтобы привлечь вас, у нас есть балы, итальянская опера, вечера, концерты, чичисбеи, вздыхатели, все, что вам будет угодно. Я буду представлять обезьяну...

Должен вам сказать, что я стал целомудрен и добродетелен, собственно говоря, только на словах, ибо на деле я всегда был таков. Истинное наслаждение видеть меня и слушать, как я говорю. Заставит ли это вас ускорить ваш приезд? Приезжайте, приезжайте во имя неба, и простите свободу, с которой я пишу той, которая слишком умна, чтобы быть чопорной, но которую я люблю и уважаю».

Когда Пушкин писал это письмо, ему было почти столько же лет, сколько было Андрею Ивановичу Тургеневу в пору его мечтательной любви. Как изменилось время! Письмо Пушкина — тоже литературное произведение, но в другом роде. Пушкин играет, кокетничает, сочиняет — и не скрывает этого. Он надеется на ум своей корреспондентки — это нечто совершенно новое в любовном письме и вообще в отношении к женщине. В Михайловском Пушкин получает от Анны Петровны Керн последнее издание сочинений Байрона, о котором мечтал, и в восторге благодарит ее:

«Я совсем не ожидал, волшебница, что вы меня вспомните. Благодарю вас от всей души. Байрон получил для меня новое очарование; все его героини облекутся в моем воображении в черты, которые нельзя забыть. Я буду видеть вас в Гюльнаре и в Лейле. Идеал самого Байрона не может быть более божественным. Значит, как и прежде, судьба посылает вас, чтобы населить чарами мое одиночество».

Поэт не расстается со своим игровым пространством: как раз в это время он создает образ Татьяны «с французской книжкою в руках, с печальной думою в очах». Русская барышня воображает себя героиней своих излюбленных певцов — а в письме Пушкин, кокетничая, сам предлагает адресатке те роли героинь Байрона, в которых он хочет ее видеть. Впрочем, и это письмо — та же литературно-куртуазная утонченная игра, и глупа будет дама, если совершенно всерьез примет восторги поэта.

Пушкин назвал это стихотворение «Кокетке». При жизни поэта оно не печаталось, к кому обращено — не известно, да, скорее всего, оно не дошло до адресата. Пушкин не позволял себе быть таким злым с женщинами. Он просто «выговорил» свою досаду. Но этот текст как нельзя яснее показывает, что при всей игровой ситуации, в отличие от юношей начала века, поколение 1820-х годов четко разделяло жизнь и литературу. Любовь для них перестала носить столь романтически-неземной характер, как это было свойственно мечтателям начала века. Другое дело — дружба...

К новому, 1835 году правительство вознамерилось учредить городскую почту. У нас старшими гостями и хозяевами подчас выражались порицания этой мере: — чего доброго! — с такими нововведениями, к молодым девушкам и женщинам полетят любовные признания, — посыплются безыменные пасквили на целые семейства!.. То ли дело заведенный порядок! Войдет в переднюю огромный ливрейный лакей с маленькой записочкой в руках, возгласит четырем-пяти своим собратьям: «От Ольги Николаевны, ответа не нужно», — или: «От Глафиры Сергеевны, просят ответа», — и один из заслуженных домочадцев несет писульку к барыне, докладывает ей от кого, часто — и об чем, как будто сам умеет читать, даже по-французски. Не лучше ли? Не нравственнее ли? Вся жизнь барыни и барышень на ладони всякого лакея; каждый из них может присягнуть, что ни за одной из них ни малейше-шероховатой переписки не водится, а почтальон что? — какое ему дело? — отдал, получил плату, и был таков!