Сад издавна воспринимался как образ Вселенной. Сад отражает мир в его доброй, идеальной сущности.

Это стихотворение Пушкина требует расшифровки. Вертоград — сад, Эдем, рай. В нем дивные цветы и обязательно плодовые деревья. Сад — это божественная Книга, которую надо уметь читать. В XVII веке в Европе это понимали почти буквально — на садовых скамейках раскладывали книги. В России попробовали этот прием в начале XVIII века. Садовник парка Летнего дворца рассказывал о своем разговоре с Петром I: «Я очень доволен твоей работой и изрядными украшениями. Однако не прогневайся, что я прикажу тебе боковые куртины переделать. Я желал бы, чтобы люди, которые будут гулять здесь в саду, находили в нем что-нибудь поучительное. Как же бы нам это сделать?» — «Я не знаю, как это иначе сделать, — отвечал садовник, — разве Ваше Величество прикажете разложить по местам книги, прикрывши их от дождя, чтобы гуляющие, садясь, могли их читать». Государь посмеялся сему предложению и сказал: «Ты почти угадал; однако читать книги в публичном саду неловко. Моя выдумка лучше. Я думаю поместить здесь изображения Эзоповых басен».

Впрочем, не надеясь на просвещенность своих подданных, Петр около каждой скульптуры велел поставить столб с белой жестью, на которой четким русским письмом написана была каждая басня, и притом с толкованием. Таким образом, сад становился книгой, обучающей и приучающей человека бродить по зеленым аллеям и размышлять. Высокие зеленые стены особым образом подстриженных кустарников создавали полную иллюзию одиночества. Время от времени гуляющие натыкались на уединенные скамейки, поставленные в укромных уголках сада и окруженные зелеными стенами, — зеленые кабинеты. Человек привыкал чувствовать себя в саду как дома, не только отдыхать здесь, но работать, заниматься.

Это ощущение оказывается ключевым для человека первой половины XIX века. В 1834 году Пушкин жил недалеко от Летнего сада, где всегда было много гуляющей публики, но жене писал так: «Нашла за что браниться!., за Летний сад... Да ведь Летний сад мой огород. Я, вставши от сна, иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нем дома». И хотя вряд ли Пушкин, к потехе гуляющих, действительно спал в Летнем саду, эта шутка говорит о его отношении к саду.

Итак, сад — это книга, место размышления, уединения. Поэтому в саду обязательно появлялись специальные постройки, куда можно уединиться. Такая постройка называлась «эрмитаж» — в переводе на русский язык это слово означает «уединение». Эрмитаж строили в самом дальнем уголке сада, на границе сада и дикой природы. Гуляющие случайно забредали сюда и должны были удивиться, вскрикнуть от неожиданности. Богатые люди могли себе позволить разные причуды, в Европе порой даже нанимали специального человека, который должен был изображать отшельника «с Библией, с очками, с ковриком под ногами, с пуком травы в качестве подушки, с песочными часами, водой в качестве единственного напитка и едой, приносимой из замка. Он должен был носить власяницу и никогда, ни при каких обстоятельствах не стричь волос, бороды, ногтей».

В России до таких чудачеств не доходили, а вот «пустыньки», как по-русски называли эрмитаж, в садах строили для отдыха усталых гуляющих. Андрей Тимофеевич Болотов вспоминал, как в конце XVIII века он строил сад в селе Богородицком по заказу богатого екатерининского наместника: «Показал я ему мимоходом скрытую тут внизу небольшую пустыньку, или так называемую меланхолическую сцену. Местечко сие окружено густым и непрозрачным лесом, и посреди площадки на небольшом холмике поставлена была черная пирамида с белыми на ней надписями, имеющая вид некоторого надгробия. Наместнику сцена полюбилась, и он похвалил меня за оную. Но не успели мы выйти из сего меланхолического места и пробиться сквозь чащу лесочка на простор, как, в приятный контраст тому, представилась вдруг взору его самая лучшая и прекраснейшая во всем саду смеющаяся сцена. Тут в правой стороне увидал он между двумя покосами горы, растущими густыми лесочками, прекрасную лужайку, простирающуюся отлого с самого низа горы до самого ее верха, и прямо в конце оной стоящий на горе каменный, круглый, хотя небольшой, но прекрасный и к сему времени совсем отделанный павильон. Впереди, в полугоре и в некотором отдалении, увидел он нашу прекрасную ротонду, или круглую сквозную из многих колонн составленную и круглым куполом верх имеющую и прекрасно отделанную и раскрашенную беседку. Она с места того казалась стоящей поверх ближних лесочков на каменной крутой скале и властно как господствующей над всем садом и всеми тутошними окрестностями. А в левой стороне, также впереди, представился взору его наш нижний и главный водоем, имеющий вид довольно порядочной величины прудка, с сделанным посреди его небольшим островком, со стоящим, как на пьедестале, мраморным белым бюстом, а внизу другой островок с прекрасной березовой рощицей и со сделанными на нем с обеих берегов для перехода мостиками».

Игра контрастами, о которой говорит Болотов, — это тоже особенность. Смена настроений доставляет особенное наслаждение посетителю так называемого английского сада. Таков парк в Павловске. И такой английский, пейзажный парк строил в Богородицке Болотов.

Садовод — тот же художник, но творит он свое произведение, используя вместо красок живые деревья, кустарники, цветы. Регулярные сады — явление искусственное, это как бы интерьер, созданный из деревьев, искусно подрезанных и выращенных так, что они похожи на вазы, бокалы, пирамиды. Фонтаны и садовые беседки дополняли картину. Такие сады — прекрасная декорация для театра придворной жизни: в них резвились маркизы, одетые пастушками, их сопровождали кавалеры в богато расшитых камзолах, и в уединенных кабинетах, у фонтанов разыгрывались галантные сцены. Но эпоха романтизма отказалась от этих искусственных украшений, и, когда в моду вошли английские сады, это был гимн естественности. Садовод стал уже не просто художником — он архитектор, он угадывает образ, который не достроила сама природа, и как скульптор в камне прозревает прекрасную фигуру — так он видит образ своего сада. Здесь и контрасты, и естественная красота, и своя философия.

Однако и в английских садах поначалу сохранялись извилистые лабиринты, бывшие старой садовой забавой, которой находилось место даже в монастырских садах, где дорожка, приводящая неопытного путешественника раз за разом в одно и то же место, символизировала крестный путь Христа; на поворотах монастырских лабиринтов иногда ставили кресты. Позже лабиринт стал восприниматься как аллегория человеческой жизни. В Россию идею лабиринта привез Петр I. В Летнем саду он любил шутить со своими гостями — заведет в лабиринт и бросит. Как будто и сад не так уж велик, но люди неопытные запутывались и без посторонней помощи не могли выбраться. Болотов попробовал построить лабиринт в своем маленьком саду: «...Последние дни сентября употребил я на назначение в саду лабиринта. Как я с малолетства превеликую охоту имел к игрушкам сего рода и все деланные мною до того опыты были как-то неудачны, то восхотелось мне употребить и в этом саду одно пустое место под лабиринт и занять его оным. Наиболее же побудило меня к тому то, что около самого сего времени случилось мне выдумать лабиринт отменно замысловатого рода. И как, по нетерпеливости моей в таких случаях, возгорелось во мне желание видеть оный в самой практике, а место случилось к тому удобное, в работниках и материалах к тому не было недостатка, — то и принялся я за назначение оного. Намерение мое было произвести все стены его из насажденного сплошь кустарника. И потому не успел я его назначить, как и велел по всем местам, где быть дорогам, прорывать широкие борозды, а из земли, вынимаемой из них, делать по всем тем местам, где быть стенам, гряды, назначаемые под посадку кустарника. Но как к достижению оного до совершенства требовалось много времени, то, желая скорее оным пользоваться, предпринял я по всем сим грядкам набить сплошные и столь частые колья, чтоб сквозь их с одной дорожки на другую никак пролезть было не можно, а переплетя их сверху, все спилить в одну препорцию. В средине же, как в центре оного, сделать нарочитый курган и на нем поставить на пьедестале статую. Чрез что чрез короткое время и привел оный до желаемого совершенства и не один раз имел удовольствие видеть, что никто не мог войти в него не ошибаясь множество раз на распутиях. Однако время и опытность доказали мне, что старинные садовые игрушки сего рода скорее могут прискучить, и потому и повеселился я сим лабиринтом не долее как года два или три, а там его и запустил в лесок».

В конце XVIII века такой регулярный кусок сада сохранялся только перед домом, и громоздкие постройки здесь не годились. Зато «обманки», столь любимые строителями регулярных садов, приживались прекрасно. «Обманные картины» писали на стенах зданий или ставили в конце аллей: вдруг в густом лесу открывался вид на залитую солнцем поляну, украшенную прекрасными зданиями, скульптурой... А подходишь, и оказывается, что все это великолепие нарисовано на холсте! Рассказывали о картине, которую написал знаменитый декоратор Гонзаго, — будто бы некая собачка даже расквасила себе морду, пытаясь вбежать в несуществующую дверь, нарисованную им! В парке Павловска стоит Пиль-башня — романтическое сооружение, похожее на старинную крепость необычной постройки. Эта башня была очень популярна, ее изображали на гравюрах как достопримечательность. И что же? Оказывается, это была всего лишь старая мельница, которую Гонзаго всю расписал кистью — наличники окон, швы кладки, осыпающуюся штукатурку. Получилась настоящая объемная «обманка»...

Болотов тоже сумел сделать замечательную «обманку» в саду в Богородске: «Неподалеку... народилась в высоком береге пруда одна крутая и почти в утесе осыпь, простирающаяся в длину сажен на двадцать. Из сей осыпи вздумалось мне сделать особенную штуку и такое обманное украшение, какого нигде еще до того делано не было, а именно: мне хотелось нарисовать на ней в перспективическом виде некоторый род развалин или часть старинного какого-нибудь монастыря и назади с башенками, и вблизи воротами, а кой-где в каменных стенах окошками. И как осыпь сия находилась версты за полторы от дворца и была вся очень видна за прудом с большой тульской дороги, то избрал я для нарисования оной один пункт на самой сей большой дороге и из оного и изобразил картину сию в перспективическом виде и в такой величине, чтоб она могла здесь всякого проезжающего большою дорогою и въехавшего на сей пункт обманывать и заставить почитать сие действительно старинным каким-нибудь разрушающимся зданием. Но каким образом картину сию из-за пруда и расстоянием сажен на сто и более нарисовать — к тому потребна была особая выдумка. Однако я скоро догадался, как это сделать: я велел навозить туда белых драниц и узкого кровельного теса и, уложив ими, по примеру позднему, вместо карандаша все черты, долженствующие означать ворота, стену, видимые за нею верхи зданий и башенки, поехал сам за пруд и, став на избранном на дороге пункте, смотрел на изображенный драницами рисунок, и где надобно было их поправить и положить либо прямее, либо косее, либо в которую-нибудь сторону отнесть оттуда, крича в сделанную на скорости из политуры трубу, приказывал находящимся тут за прудом людям, как надобно исправлять и перекладывать, и, уравнявши все по желанию, поехал опять сам туда и велел по сим драницам землю срывать и оную — где белыми песками — где желтыми, где известью усыпать; а назначенные кровли, для означения, будто они черепичные, укладывать сплошь кирпичным щебнем; вороты же и окошки усыпать угольями. Словом, я смастерил сие новое дело так удачно и хорошо, что, окончивши оное и поехав за пруд на дорогу на фигуру свою взглянуть, вспрыгался почти сам от радости и удовольствия, увидев, что она так натурально походила на настоящее здание... и обманывала зрение наисовершеннейшим образом».

Чем не потемкинские деревни? Может быть, правы некоторые исследователи, считающие, что Потемкин не стремился обмануть Екатерину, но показать ей в натуре, каким процветающим будет этот край через несколько лет. Ведь люди того времени были достаточно опытны в садовых «обманках»...

Болотов даже грот, устроенный в саду, превратил в «обманку» и развлекательное зрелище. Грот был построен на месте бывшего когда-то погреба. Внешне он выглядел просто как бугор, а внутри... «Сей вздумалось мне убрать совсем отменным таким образом, каким еще никто до того не убирал гротов. Я велел сперва отгородить досками все его углы во внутренности и дать ему чрез то внутри форму осьмиугольную и сообразную с его потолком, срубленным наподобие осьмиугольного свода. В помянутых отгородках велел поделать круглые углубления, ниши, в которых бы сидеть было можно, а в своде срубить маленький лантерн с четырьмя окончинами и поставить на нем, как на пьедестале, мраморную статую. В сей лантерн входил свет в мой грот. Но как сие было не довольно, то получал он несколько света и в оба свои входа, которые сделаны были в него с двух сторон, как я прежде упоминал, пещерами. При самом входе его поделал я порядочные стеклянные двери, а соответственно им, в противостоящих стенах, сделал две другие, точно такой же величины и формы, фальшивые двери и вместо стекол вставил в них зеркала... Самая сия выдумка и составила наилучшее украшение моего... грота, ибо всякий, входящий в грот, обманывался и не инако думал, что с противоположной стороны есть в него другой вход и также идут в него другие люди, и сей обман зрения был столь совершенен, что многие, обманувшись и увидев там людей и сами себя не узнав, снимали из вежливости шляпы и кланялись, и чрез то подавали повод к смеху и хохотанью».

В таком саду человек не столько предавался размышлениям, сколько удивлялся, ахал и развлекался. В начале XIX века настроение меняется. Сад становится местом воспоминания, поминовения, тихого самоуглубления. Павловск весь служил таким напоминанием: императрица Мария Федоровна, которой он принадлежал, распланировала и устроила его так, чтобы уголки сада напоминали ей Европу, Германию — места, где она провела детство и раннюю юность. Здесь же, в Павловске, разместилась Семейственная роща: каждое дерево в ней посажено в память рождения детей или членов царствующего дома, здесь же, скрытый в зелени, — мавзолей в память «незабвенного супруга и благодетеля». Стремление ввести в сад буколические мотивы, построенные в нем молочни, птичники, конюшни заставляли хозяина как бы переместиться в Аркадию, и сам он с наслаждением играл роль деревенского жителя.

Все эти особенности садовых затей — извивающаяся дорожка, символ лабиринта, келья отшельника, памятный монумент — как будто в миниатюре повторены в поместье княгини Дашковой, селе Троицком. «А теперь можно пойти погулять в сад, пройтись по аллеям — мы ходим здесь каждый день, и снег совсем не помеха, — записывает Марта Вильмот. — Если ты найдешь, что слишком холодно, можно зайти в оранжерею. Княгиня очень любит тропинку, петляющую среди берез, — она ведет к холму, на котором высится гранитный монумент, посвященный восшествию Екатерины на трон! Позади него келья отшельника с высеченными из камня сиденьями, устланными мхом, а за ней начинаются лесные дебри». Особенно любопытно наблюдать, как все эти затеи воспринимают те, кто видит их впервые. Однажды, 21 августа 1808 года, Марте Вильмот поручили показать сад гостям: «Я водила свое войско по дорожкам и в конце концов нашла, что показ достопримечательностей — очень интересное занятие. Люди видят одни и те же вещи настолько по-разному, что можно составить себе представление о человеке, если знать, на что он особенно обращает внимание».

«В отличие от садов других стилей сад романтический — вечно становящаяся категория, — писал Д. С. Лихачев. ·— Сад воспринимается в развертывании, когда человек гуляет, проникает в него, входит в его идеи и настроения. Он развертывается во времени — в сменах дня и года, в сменах погоды, в появлении в нем новых и новых памятных мест. Он сам по себе движется благодаря наличию не только неподвижных, но меняющихся в окраске прудов и озер, но и реки, ручьев, водопадов. Тонкие ветки нестриженых кустов и деревьев колеблются по ветру...»

писал Пушкин в 1829 году во втором «Воспоминании в Царском Селе». «Царскосельский парк был парком воспоминаний, и, как указывает И. Ф. Анненский в своем замечательном очерке «Пушкин и Царское Село», тема воспоминаний стала ведущей темой поэзии Пушкина: «...именно в Царском Селе, в этом парке «воспоминаний», по преимуществу, в душе Пушкина должна была впервые развиться наклонность к поэтической форме воспоминаний, а Пушкин и позже всегда особенно любил этот душевный настрой», вызываемый «сумраком священным» тенистых деревьев», — заключает Д. С. Лихачев.

Там, где человек отдыхает, где он предается мыслям и воображениям, где он охотнее ощущает, нежели рассматривает, там надлежало быть духовитым цветным произрастаниям, испускать из недр своих сладкие, пряные, приятные испарения, услаждать ощущение его роскошью натуры, удовольствуя его чувство обоняния. Вокруг сиделок, назначенных для отдохновения, и скален, вокруг кабинетов штудпровальных или назначенных для упражнения в чтении и науках, вокруг столовых беседок и вокруг ванн да распространяются благовония мартовских фиолей, ландыша, матрональ-фиолей, нахт-фиолей, желтофиолей, левкоев, монардов, белых нарциссов, белых лилий, гиацинтов, гвоздик, миниотов, или египетской резеды, туберозов, женкилей и прочих тому подобных.

...Дедовский манер цветочные грядки делать узорами, изрезывать их в бесчисленные мелкие части, выводить ими всякие фигуры, косицы, травы, а иногда самых зверей, птиц и другие странные подобия, можно почесть такою детскою игрушкою, которая всего меньше подражания заслуживает... Последуем лучше по стопам натуры. Ежели хорошие и избранные роды цветов вместо сажания их на узорчатых и циркулем очерченных грядках разбросать кой-где нерадиво по площадке, покрытой низкою травою, и перемешать хорошими полевыми цветами, то таковая пестрота много-различностью и контрастом своим должна неотменно произвести весьма приятное действие.

Когда мы следуем по извилистым аллеям какого-то удачно расположенного и хорошо спланированного сада, нам последовательно представляются ландшафты, которые иногда выглядят весело, иногда грустно, а иногда — спокойно и безмятежно. Если ум находится в своем естественном состоянии, он приспосабливается к объектам, которые сами себя последовательно представляют и с каждым новым видом пейзажа до некоторой степени изменяют свое настроение и существующий характер.

Для гуляния по большому пруду (в Царском Селе) содержались весьма разные двувесельные мелкие суда; а в августе 1777 года привезены и спущены на большой пруд сделанные по высочайшему повелению на партикулярной верфи два четырехвесельные трешкоута, обошедшиеся построением в 507 рублей 71 коп. с позолотою резьбы в приличных местах и окрашением, один зеленого, а другой красного цвета, краскою, на коих ее величество, по благорассуждению, изволила иногда по большому пруду забавляться плаванием. Суда сии в торжественные праздники и доныне украшаемы бывают множеством разноцветных флагов, всегда для сего сохраняющихся в шлюбочном сарае, а при происходивших в садах Села Царского иллюминациях самым прелестным образом освещаемы бывали множеством разноцветных фонарей, по всем снастям и бортам, отсветом своим к поверхности водной производивших вид бесподобной. Летом, по 1825 год, посреди большого пруда стояли на якоре двенадцатипушечная яхта и большой бот, а у пристани большого каскада всегда стоит готовых, в значительном числе двувесельных малых яликов, для желающих покататься по Большому пруду...