Что такое деревня, дворянское гнездо для человека XVIII–XIX веков? Большинство русских писателей родились и провели детство в поместьях. Навсегда для нас имя Лермонтова связано с Тарханами, Льва Толстого — с Ясной Поляной, а Тургенева — со Спасским-Лутовиновом. И это не случайно. Корни этого явления надо искать в русской истории.

Петр I заставил дворян служить, издал об этом специальный указ. Все дворяне сделались военными. Родовитые и те, кто хотел сделать карьеру, стремились в Петербург, ко двору. Поместья оказались заброшены, там оставались только пожилые люди. Взойдя на престол в 1761 году, Петр III издал «Манифест о вольности дворянской». Отныне дворянам «разрешалось самим решать, служить или оставаться в поместьях. Екатерина не отменила этот указ, но дворянам неслужащим велено было до самой смерти подписываться: «Недоросль такой-то...» Чтобы не попадать в такое унизительное положение, молодых людей записывали в полк — надо было прослужить хотя бы несколько лет. Неслужащий дворянин вызывал подозрение — это была оппозиция, открытый вызов.

Молодой Карамзин осмелился бросить такой вызов обществу. В послании к Дмитриеву он писал:

Одним из тех, кто охотно воспользовался позволением выйти в отставку, был Андрей Тимофеевич Болотов, впоследствии известный мастер разведения садов и автор замечательных мемуаров. Когда Болотов вернулся в родное поместье, его матери и отца уже не было в живых. Болотов вспоминал: «Не могу забыть той минуты, в которую вошел я впервые тогда в переднюю комнату моего дома, и тех чувствований, какими преисполнена была тогда душа моя. Каково ни мило и ни любезно мне сие обиталище предков моих и мое собственное в малолетстве, но, возвратясь тогда в оное не только уже в совершенном разуме, но, так сказать, из большого света и насмотревшись многому большому, смотрел я на все иными уже глазами; и как сделал я уже привычку жить в домах светлых и хороших, то показался мне тогда дом мой и малым-то, и дурным, и тюрьма тюрьмою, как и в самом деле был он. А особливо тогда, при вечере, с маленькими своими потускневшими окошками и от древности почти почерневшим потолком и стенами, — весьма, весьма не светел...

Все вещи в малолетстве кажутся нам как-то крупнее и величавее, нежели каковы они в самом деле. Прежние мои пруды показались мне тогда сущими лужицами, сады ничего не значащими и зарослыми всякою дичью, строение все обветшалым, слишком бедным, малым и похожим более на крестьянское, нежели на господское, и расположение всему самым глупым и безрассудным».

Болотов принялся за дело: расширил окна в доме, заложил сад, оклеил комнаты бумажными обоями и украсил гравюрами, вырезанными из книг и раскрашенными им самолично. Впрочем, архитектура усадебных построек долго оставалась самой простою — если речь шла о простых усадьбах. Часто усадебный дом выглядел, как всем нам известная постройка в Тригорском. Μ. Д. Бутурлин вспоминал:

«С архитектурною утонченностию нынешних вообще построек, при новых понятиях о домашнем комфорте, исчезли повсюду эти неказистые дедовские помещичьи домики, все почти серо-пепельного цвета, тесовая обшивка и тесовые крыши коих никогда не красились...

В более замысловатых деревенских постройках приклеивались, так сказать, к этому серому фону стен четыре колонны с фронтонным треугольником над ними. Колонны эти были у более зажиточных оштукатуренные и вымазанные известью так же, как и их капители; у менее достаточных помещиков колонны были из тощих сосновых бревен без всяких капителей. Входное парадное крыльцо, с огромным выдающимся вперед деревянным навесом и двумя глухими боковыми стенами, в виде пространной будки, открытой спереди. Внутреннее убранство было совершенно одинаково везде: оно повторялось без всяких почти изменений в Костромской, Калужской, Орловской, Рязанской и прочих губерниях и было следующее. В будке парадного крыльца была боковая дверь в ретирадное место (всегда, конечно, холодное), и потому вход в дом не всегда отличался благовонием. После передней был длинный зал, составлявший один из углов дома, с частыми окнами в двух стенах и потому светлый как оранжерея. В глухой капитальной стене зала было двое дверей; первая, всегда низкая, вела в темный коридор, в конце коего была девичья и черный выход на двор. Вторая дверь зала, большего размера и в уровень с верхом окон, вела в гостиную; такого же размера дверь вела из гостиной в кабинет или в хозяйскую спальню, составлявшую другой угол дома. Эти две комнаты и поперечная часть зала были обращены к цветнику, а за неимением такового к фруктовому саду; фасад же этой части дома состоял из семи огромных окон, два из них были в зале, три в гостиной (среднее, впрочем, превращалось летом в стеклянную дверь со спуском в сад), а остальные два окна в спальне. Убранство гостиной было также одинаково во всех домах. В двух простенках между окнами висели зеркала, а под ними тумбочки или ломберные столы. В середине противоположной глухой стены стоял неуклюжий, огромный с деревянными спинкою и боками диван (иногда, впрочем, из красного дерева); перед диваном овальный большой стол, а по обеим сторонам дивана симметрично выходили два ряда неуклюжих кресел, от четырех до шести в каждом ряду, выдающихся до середины гостиной, как бы для заседаний ареопага или какого-нибудь комитета. Вдоль боковых стен чинно стояли стулья такого же изделья, как диван и кресла. Вся эта мебель была набита как бы ореховою шелухою и покрыта белым коленкором, как бы чехлами для сбережения под нею материи, хотя под коленкором была нередко одна толстейшая пеньковая суровая ткань. Оба внутренние угла гостиной были перерезаны наискосок двумя печьми (не всегда изразцовыми, а часто кирпичными); они отапливали задними своими зеркалами зал и спальню. Мягкой мебели и в помине тогда не было; но в кабинете или спальне нередко стояла полумягкая клеенчатая зеленая софа, и там же в углу этажерка с лучшим хозяйским чайным сервизом, затейливыми дедушкиными бокалами, фарфоровыми куколками и с подобными безделушками. Обои были тогда еще редко в ходу; у более зажиточных стены окрашены были желтою вохрою, яркою медянкою, лазуревою или малиновою краскою, а потолки расписаны гирляндами цветов, плодов, перемежающихся с попугаями, райскими птицами и другими неизвестными в зоологии животными, клюющими иногда лазуревые вазы. Впрочем, так как эти предметы были иногда работою доморощенного живописца, трудно было определить, что именно они должны были изображать. В усадебных же домах с меньшими претензиями, или с меньшими житейскими средствами, стены и потолки были безразлично вымазаны мелом. В темный упомянутый коридор выходили две-три комнатки с окнами на двор, для хозяйских детей или для гостей, весьма низенькие, если дом был двухэтажный или с мезонином, потому что мезонин выходил окнами также на двор, между тем как зал, гостиная и спальня подходили под чердак. В мезонин вела узенькая, немного шире аршина лестница из коридора».

Бутурлин вспоминает, что окна залы и гостиной выходили в сад. Сад и парк — обязательные составляющие поместья. Если их не было, если в усадьбе не варили варенье и не угощали своими яблоками, это воспринималось как отклонение от нормы. Видно, недаром Гоголь смеялся над неустроенностью усадьбы Манилова: барский дом на горе, а вокруг ни одного деревца, в конце дорожки беседка — «храм уединенного размышления», а какое там размышление, когда вокруг ветер гуляет?.. А ведь такое бывало и в жизни. Екатерина Алексеевна Сабанеева вспоминала о причудах своего прадеда:

«В Богимове не было сада при Алексее Ионовиче. Он был враг всего, что было любезно для взора, зато усадебные строения были капитальные: они были вытянуты, точно казармы, и представляли собой массу прочного домашнего кирпича, который, казалось, и в огне не горел, и в воде не тонул.

Строитель не увлекался стилем или же украшениями, а главною его целью была солидность и прочность построек.

Большой двухэтажный дом в 25 комнат, с такими же флигелями, конный двор — все это стояло лет тридцать небеленым; прадед говорил, что строению надо дать выстояться. Отец мой к свадьбе решился выбелить усадебные постройки, дом внутри оштукатурил, затем завел сады, разбив перед домом правильные аллеи, которые засадил липами. Был у нас почтенный старичок сосед, Прохор Алексеевич Крюков, современник прадеда, знавший отца моего с пеленок, любивший его, кажется, больше своих родных чад и читавший ему всегда мораль. Сидим мы, бывало, в Богимове за рукодельем в батюшкином кабинете вокруг стола, батюшка курит из пеньковой трубки, сидя в дедовских креслах, а против него на маленьком диванчике сидит старичок Крюков в длинном коричневом старомодном сюртуке, в парике; он нюхает табак из черной лукутинской табакерки с ландшафтиком и ведет непременно речь, восхваляя прежние порядки и порицая текущие. Прохор Алексеевич был недоволен, что батюшка обсадил усадьбу липовыми аллеями, и называл эти липы смородиной.

— А спрашивается, — говорил он батюшке, — что тебе дает эта смородина? При дедушке твоем, два аршина отступя от дому, — сейчас и поле. Сидит, бывало, перед окошечком да копны считает в уборку; у него, шалишь, ничего не стянут, ни же единого снопика. Усердный был к своему добру; оттого и нажил.

— Все бренно, и все тленно, — отвечает батюшка. — Смейтесь пока над моей смородиной, почтеннейший Прохор Алексеевич, а когда вырастут липы, увидите, какая это роскошь будет.

— Роскошь, роскошь! Задал бы тебе дедушка за эту роскошь: липы-то и в роще растут, продавать их не будешь, а хлеба в закромах у тебя не прибыло. Хозяин ты, Алеша, нечего и говорить.

— Не вам бы говорить, Прохор Алексеевич, а не мне бы слушать. У вас в Данькове разве сад-то плохой, а я у дедушки никогда яблочка не видывал. Да что поминать прежние порядки! Были да, слава Богу, прошли».

Барский дом обычно строился на сухом возвышенном месте, а вокруг него разбивали парк. Около дома посадки приобретали характер регулярного сада, похожего на голландский: клумбы с цветами, невысокие кустарники, розовые куртины. От входа в дом прямая аллея, пересекающая «собственный» сад, как называли регулярную часть, примыкающую к дому, уходила прямо вдаль — через пейзажный, или английский, парк, затем — лес.

Московская барышня Елизавета Петровна Римская-Корсакова после свадьбы уезжает в имение своего мужа, подмосковное село Горки: «Подмосковная Яньковых, село Горки, была у них самым любимым имением... Может быть, потому, что оно только в сорока верстах от Москвы, да и, кроме того, очень хороша местность, и сад раскинут по горам... При разделе Горки достались моему мужу... Дом был совершенно новый, только что отстроенный и ничем еще внутри не отделанный.

На следующий день, когда я вышла на балкон, который в сад, я увидела очень хороший вид: направо и налево за палисадником рощи, перед домом за рекою густой лес и только маленький просек напротив дома, узенький, как щелка...

— Ну, как тебе нравится вид? — спрашивал меня муж. — Не правда ли, что очень хорош?

— Да, местность очень хороша, но только лесу слишком много и глухо; хорошо, ежели бы повырубить и открыть вид.

Так потом и сделали, и вот тогда и вышел тот прекрасный вид, которым все любуются».

Образцом дворянской усадьбы был Павловск — имение, подаренное Екатериной великому князю Павлу Петровичу. Павловск строился начиная с 1777 года, и Мария Федоровна устроила здесь в парке уголки, напоминающие ей детство. В глубине пейзажного парка были расположены молочная ферма, Розовый павильон, шале, построенное в 1780 году. «По желанию великой княгини Марии Федоровны при Старом Шале был разбит огород для занятий в нем детей ее высочества. Великие князья отбивали грядки, сеяли, садили; великие княжны пололи, занимались поливкою овощей и цветов и т. д. Час отдыха возвещался звоном в колокол на кровле Старого Шале, звонила нередко сама августейшая хозяйка, и «работницы и работники» собирались к завтраку, приготовленному в комнатах Шале или надворе под сенью веранды».

В садовых павильонах не жили, но то в одном, то в другом устраивались чаепития — для развлечения императрицы. Анна Федоровна Тютчева, фрейлина, попавшая ко двору уже в 1853 году, вспоминала: «В Царском и в Петергофе по утрам можно было видеть большой запряженный фургон, нагруженный кипящим самоваром и корзинами с посудой и булками. По данному сигналу фургон мчался во весь опор к павильону, назначенному для встречи. «Ездовые» с развевающимися по ветру черными плюмажами скакали на ферму, в Знаменское, в Сергиевку, предупредить великих князей и великих княгинь, что императрица будет кушать кофе в Ореанде, на «мельнице», в «избе», в «Монплезире», в «хижине», в «шале», на ферме, в Островском, Озерках, на Бабьем гоне, на Стрелке, словом, в одном из тысячи причудливых павильонов, созданных для развлечения и отдохновения императрицы баловством ее супруга, который до конца жизни не переставал относиться к ней как к избалованному ребенку. Через несколько минут можно было наблюдать, как великие князья в форме, великие княгини в туалетах, дети в нарядных платьицах, дамы и кавалеры свиты поспешно направлялись к намеченной цели. При виде всего этого церемониала по поводу простого питья кофе, я часто вспоминала анекдот про пастуха, который на вопрос, что он стал бы делать, если бы был королем, отвечал: «Я бы стал пасти своих овец верхом». Великие мира сего все более или менее выполняют программу пастуха, они пасут свои стада верхом, и если они редко совершают великие дела, зато превращают китайские мелочи в очень важные дела».

Известные богачи подражали двору, заводя в быту разные чудачества. Рассказывают, что у князя Куракина в Надеждине еще в екатерининские времена собиралось так много гостей, что некоторых хозяин даже не знал — приезжали друзья друзей, которые жили неделями на всем готовом. Князя это мало тревожило, но для удобства собственной жизни им были выработаны особые правила поведения, которые вручали каждому гостю в напечатанном виде. Вот некоторые из этих правил:

«Первое. Хозяин, удалясь от сует и пышностей мирских, желает и надеется обрести здесь уединение совершенное, а от оного проистекающее счастливое и ничем не поколебимое спокойствие духа.

Второе. Хозяин почитает хлебосольство и гостеприимство основанием для взаимного удовольствия в общежитии. Следовательно, видит в оных приятные для себя должности.

Третье. Всякое здесь деланное посещение хозяину будет им принято с удовольствием и признанием совершенным.

Четвертое. Хозяин, наблюдая предмет и пользу своего сюда приезда, определяет в каждый день разделять свое время с жалующими к нему гостями от часу пополудни до обеда, время обеда и все время после обеда до 7 часов вечера.

Пятое. Хозяин по вышеуказанному наблюдению определяет утро каждого дня от 7 часов до полудни — для разных собственных его хозяйственных объездов, осмотров и упражнений, а вечер каждого дня, от 7 до 10 часов, определяет он для уединенного своего чтения или письма.

Шестое. Хозяин просит тех, кто может пожаловать к нему на один, или на два дня, или на многие дни, чтобы, быв в его доме, почитали себя сами хозяевами, никак не помня о нем единственно в сем качестве, приказывали его людям все надобные для них услуги и, одним словом, распоряжались бы своим временем и своими упражнениями от самого утра, как каждый привык и как каждому угодно, отнюдь не снаравливая в провождении времени самого хозяина...»

Оказавшись полновластным хозяином в своем поместье, молодой барин, чтобы не было скучно, начинал порой чудесить и заводить как бы свой маленький двор. Μ. Д. Бутурлин вспоминал, как он, уже лет двадцати семи, наконец приехал хозяйничать в свои владения. Был, кажется, 1832 год.

«Между многими моими затеями я ввел, по военному примеру, ежедневные приказы на имя вотчинного правления, с замечаниями, выговорами, распоряжениями по мнимому хозяйству и управлению, с моими решениями по поданным мне прошениям, обыкновенно о сложении оброка и прочее... Приказы эти оканчивались собственноручною моею подписью и словами «быть по сему» и скреплялись гербовою печатью...

Бурмистров же я нарядил в кафтаны с широкими галунами и с серебряными булавами, на набалдашниках коих вырезан был семейственный мой герб, а писарей (называемых там земскими) обрил, остриг и облек в форменные с гербовыми пуговицами сюртуки...

Сам я присутствовал в вотчинном правлении по утрам, творя суд и расправу, выслушивал просьбы, клал резолюции, давал волю мирским прениям и приговорам, нравившимся моему отвлеченному полулиберализму, по оттенку в них полуавтономии, но рядом с этим назначал, увы! телесные наказания провинившимся и по военному обыкновению находился при их исполнении. В доме ночевал всегда при мне дежурный по очереди мальчуган из крестьян, в виде рассыльного, на долю коего выпадало за ту службу какое-нибудь лакомство или баловство, и все это юное поколение, если не обольщаю себя, любило меня. Словом, хотелось мне поиграть в царьки, и не верится почти теперь, чтобы вся эта дурь происходила в действительности».

Богатые семьи проводили лето в деревне, а на зиму уезжали в город — или в губернию, или в столицы. Но было так называемое поместное дворянство, проводившее в деревне и лето и зиму. Так жили пушкинские Ларины, и Татьяна в первый раз увидела Москву, только когда ее привезли сюда «на ярмарку невест».

Зима в деревне пушкинского времени — сейчас это трудно себе даже представить! Темнеет рано, в доме жгут свечи, но обычно свечи берегут, и в гостиной полумрак. В девичьей, куда забирались дети послушать сказки или песни девушек, занятых пряжей, горит лучина, от нее совсем мало света. Новые книги попадали к деревенским помещикам редко — девушки осваивают материнскую библиотеку или перечитывают старые журналы. Об учителях заботятся больше всего для мальчиков — им служить, а девушку и так замуж выдать можно, было бы приданое. Но так думали, конечно, не все. Е. А. Сабанеева вспоминает о семье своей тетушки, которая была женщина очень просвещенная:

«Тетушку Марью Петровну Леонтьеву, сестру моей матушки, я очень хорошо помню. В семье деда она и супруг ее Сергей Борисович пользовались большим уважением... Имение Леонтьевых, сельцо Корытня, было недалеко от имения моего батюшки, и мы часто там гостили...

Трудно себе представить, как жили Леонтьевы в 1820-х годах в их калужском имении Корытне. Несомненно, что они не сходились с соседями; на них был особый отпечаток мирной жизни и душевного спокойствия. Они тоже неусыпно трудились в кругу их домашнего обихода, и их дом был точно улей, в котором работа кипела с раннего утра. Марья Петровна была отличная хозяйка, хотя она, правда, не вносила по этому предмету той щепетильной возни в смысле проверки провизии и т. д., столь излюбленной барынями, но у нее в доме все шло ровно, точно в такт. Ни у кого не пекли такого вкусного домашнего печенья к чаю, как у нее; что за вкусные булочки и заварные крендельки, и как нарядно и опрятно лежали эти булочки и крендельки на большом подносе, когда экономка Наталья, с ее степенным лицом, ставила этот поднос в столовой на стол каждое утро перед барыней, которая всегда сама разливала чай. Семья собиралась вокруг этого стола, и было столько гармонии и патриархальной простоты в этом доме. Детей у Леонтьевых было очень много, и их воспитание составляло цель жизни их родителей.

Как свободна была тетушка Марья Петровна от увлечений французскими и чужеземными вообще гувернерами и гувернантками для своих детей! Как осторожно выбирала воспитателей!.. Владея тремя иностранными языками, она часто сама занималась уроками со своими детьми. Я знаю, что одна гувернантка, жившая в их доме, говорила, что у них она отвыкла справляться со словарями, потому что хозяйка дома была сама живой лексикон».

Самовар на столе, большая семья вокруг, цветы под окнами, вдали лес, речка какие теплые воспоминания уносили в сердце обитатели дворянского гнезда! Эта патриархальная жизнь неизбежно уходила в прошлое. А. П. Чехов жалел вишневые сады, которые рубили в старых усадьбах. Дворянские гнезда становились историей, оставались памятью в поэзии. Баратынский вспоминал подмосковное Мураново, с такою любовью построенное им самим:

Усадьба широко раскидывалась по обеим сторонам деревенского проезда, по одну сторону барский двор, по другую овины, скирдник, конопляник и пруды. Дом стоял среди двора и отделял чистую переднюю половину от заднего двора. Одноэтажный, без фундамента, он вмещал очень мало жилых комнат; огромные, по-старинному, сени и кладовые занимали большую часть его. Передние и задние сени отделяли три жилых покоя от двух холодных кладовых; из передних дверь вела в переднюю же комнату, зал; самая большая из всех, эта комната была холодная, без топки, и в ней никогда не жили; ее тесовые стены и потолок почернели и закоптились от времени, что при маленьких окошечках придавало комнате мрачный вид; вдоль темных стен, по-старинному, тянулись узкие деревянные лавки, а у переднего угла стоял длинный стычной стол, покрытый ковром. Вторая угольная комната была главным, почти единственным жильем хозяев; в ней было больше окон и свету, а огромная печь из разноцветных кафелей давала много тепла. Здесь опять сияло много образов; древний киот с мощами и неугасимой лампадой занимал передний угол. Несколько стульев и почерневший комод одни напоминали Европу. Здесь же стояла кровать. Третья меньшая комната имела много назначений; она сообщалась с задними сенями и служила одновременно девичьей, лакейской и детской.

В деревнях дворяне или помещики любят ездить в гости из одного села в другое, таща с собою в нескольких экипажах почти весь свой причет слуг и служанок, к которому в старину принадлежали непременно дураки и дуры, имевшие право делать с господами своими и с их гостями разные грубые шутки и говорить им всевозможные грубости, доставлявшие смех и веселье... Приехав к соседу, помещики-путешественники находят несколько комнат для себя и изобильный стол: весь дом бывает к их услугам; это остатки патриархальной и вместе гостеприимной жизни доброй старины, которая еще не совсем вывелась из наших нравов. У помещиков прислуга бывает большей частью многочисленная и хорошо одетая, то есть довольно великолепно, но, к сожалению, довольно и неопрятно: нередко пальцы слуги проглядывают сквозь лакированные сапоги, а локти сквозь рукава золотом обшитой ливреи.