После убийства Каракаллы и смерти Юлии Домны императором стал Опилий Макрин.

Уроженец далекой Кесарии Мавретанской, он получил трон только потому, что Рим устал от безумств Каракаллы. Сенаторы в один голос говорили: «Кого угодно, только не кровосмесителя. Кого угодно, только не грязного человека. Кого угодно, только не убийцу сената и народа», — отражает общественное мнение Юлий Капитолин.

Макрин был вынужден действовать крайне осторожно. Именно поэтому он весьма мягко обошелся с сестрой Юлии Домны — Юлией Месой, которая долгие годы жила вместе с императорской семьей. Ей было предложено покинуть дворец и отправиться на родину — в Сирию. Юлии Месе даже оставили огромное состояние, которое было накоплено при царственных родственниках.

Если б только Макрин мог представить, что главная его опасность таится не в гордых римских сенаторах, презрительно относившихся к нему — незнатному выходцу из провинции; не в войсках, привыкших в последнее время поднимать бунты и за деньги выдвигать собственных императоров; не в наемных убийцах, которых он сам использовал, чтобы убрать предыдущего властителя, а в этой невзрачной старушке! Именно от нее будет зависеть дальнейший ход римской истории, и следующими императорами станут те, которых назовет эта женщина.

У Юлии Месы было две дочери: Соэмия и Мамея; у каждой из них имелось по сыну, которых звали Бассиан и Алексиан. «Они воспитывались при матерях и при бабушке; Бассиан достиг приблизительно четырнадцати лет, а Алексиану пошел десятый год. Они были посвящены богу Солнца; ведь местные жители поклоняются ему, на финикийском языке называя его Элеагабалом. Воздвигнут ему громадный храм, украшенный большим количеством золота, серебра и роскошными драгоценными камнями. Он почитается не только местными жителями, но и все соседние варварские сатрапы и цари каждый год щедро посылают богу роскошные посвящения» (Геродиан). Таким образом, в руках Бассиана и его бабки, Юлии Месы, находились огромные денежные средства.

«Бассиан, являвшийся жрецом этого бога (ему, как старшему, был вверен культ), выступал, одетый по-варварски, препоясав златотканые хитоны, пурпурные, с рукавами и спускающиеся до пят, покрыв обе ноги от ногтей до бедер одеждами, также разукрашенными золотом и пурпуром; голову украшал венок, расцвеченный блеском роскошных драгоценных камней. Был он в цветущем возрасте и красивейшим из всех юношей своего времени. Вследствие того, что в нем соединялись телесная красота, цветущий возраст, пышные одежды, можно было сравнить юношу с прекрасными изображениями Диониса» (Геродиан).

По соседству с Эмесой, где и находился храм бога Солнца, располагался лагерь третьего галльского легиона. Солдаты часто посещали знаменитый храм и восхищались юным жрецом. Многие из легионеров были клиентами Месы и находились под ее покровительством. Им она и сказала «правду» о том, что ее внук в действительности сын императора Антонина Каракаллы. Прозвучала эта версия весьма правдоподобно по той причине, что неразборчивый в любовных связях Каракалла «часто посещал ее дочерей, которые были юными и прекрасными, в то время, когда она жила с сестрой во дворце».

Клиенты Месы распространили этот слух по всему лагерю, между прочим, добавили, что у старухи груды денег, которые она охотно отдаст легионерам, если они помогут ее семейству вернуть императорскую власть. После этого солдаты третью легиона решили провозгласить Бассиана государем и настоятельно приглашали его вместе с родственниками в лагерь. «Старуха уступила, предпочитая подвергнуть себя всяческой опасности, нежели жить честным человеком и слыть впавшей в ничтожество; ночью она тайком вместе с дочерьми и внуками выбрались из города. Когда воины из клиентов привели их... к стене лагеря и они без труда были приняты внутрь, тотчас же весь лагерь назвал юношу Антонином; облекши его в пурпурный плащ, они держали его внутри лагеря. Доставив внутрь все необходимое, также детей и женщин и все то, что они имели в соседних деревнях и на полях, и, заперев ворота, они приготовились в случае необходимости выдержать осаду» (Геродиан).

«Когда об этом было донесено Макрину, находившемуся в Антиохии, он, удивляясь дерзости этой женщины и вместе с тем презирая ее, послал для осады лагеря префекта Юлиана с легионами» (Капитолин). С подошедшим войском галльский легион боролся своеобразным оружием. С крепостной стены был представлен новый император; а чтобы сходство его с Каракаллой было более заметным, мятежные легионеры потрясли перед солдатами Макрина кошельками, полными денег.

Победила человеческая жадность. Легионеры, посланные уничтожить самозванца, вместо этого убили префекта Юлиана и присоединились к мятежному легиону. Так у внука Юлии Месы появилось войско, способное помериться силами с Макрином, который, понимая, чем это может грозить, собрал все имеющиеся части и поспешил исправить ошибку Юлиана. Сражение состоялось на границе Финикии и Сирии. «Сторонники Антонина сражались с готовностью, боясь подвергнуться мщению за то, что они содеяли; сторонники же Макрина нерадиво принимались за дело, убегая и переходя к Антонину» (Геродиан). Видя это, Макрин сбросил плащ военачальника и всю императорскую одежду, сбрил бороду и убежал с поля сражения с самыми верными людьми. Его войско, не увидев предводителя в своих рядах, предпочло сдаться.

Вскоре, однако, Макрин был схвачен «в Халкедоне, в Вифинии, тяжело больной и изнуренный непрерывной ездой. Там, найдя его, скрывавшегося в каком-то предместье, преследующие отрубили ему голову» (Геродиан).

Так старушка-чужестранка отомстила за сестру и подарила римлянам нового императора. Подарок, как вскоре выяснилось, был ужаснейший из тех, что получало человечество; скорее, его можно назвать продолжением мести римлянам.

Приведя к власти внука, Юлия Меса не удалилась на покой. «Когда все войско, перейдя к Антонину, объявило его государем, он принял власть, причем настоятельные дела на востоке были приведены в порядок для него бабкой и бывшими друзьями... недолго помедлив, он начал подготовлять отъезд, так как Меса очень торопилась в привычный для нее дворец в Риме» (Геродиан).

Римский сенат и народ, поставленные перед фактом смены императора, были готовы принять Антонина, но внук Месы, получив власть, что не стоило ему особых трудов, в Рим не спешил. В Никомедии «он предался неистовству», справляя культ местного бога. «Одежда у него была чем-то средним между финикийским священным одеянием и мидийским пышным нарядом». Ко всякой римской одежде новый император испытывал отвращение, «говоря, что она сделана из шерсти, вещи дешевой».

«Меса, видя это, сильно огорчилась; настаивая, она пыталась уговорить его, чтобы он переоделся в римское платье», но Антонину, наоборот, пришла в голову мысль переодеть всех римлян в восточные наряды, чтобы они выглядели одинаково со своим императором. Более того, он принял имя восточного бога и приказал именовать себя Гелиогабалом (Элеагабалом). На Палатинском холме, возле императорского дворца он построил храм Гелиогабала и требовал, чтобы все римляне почитали только этого бога.

Между этими новшествами Гелиогабал предавался немыслимому разврату. Вот лишь некоторые факты: «В Риме у него было только одно занятие: он имел при себе рассыльных, которые разыскивали для него людей с большими половыми органами и приводили их к нему во дворец для того, чтобы он мог насладиться связью с ними. Кроме того, у себя во дворце он разыгрывал пьесу о Парисе, сам исполнял роль Венеры, причем одежды его внезапно падали к его ногам, а сам он, обнаженный, держа одну руку у сосков груди, другой прикрывая срамные части тела, опускался на колени, выставляя свой зад, выдвигая его и подставляя своему любовнику» (Лампридий).

Лампридию вторит Аврелий Виктор: «Более нечистой, чем он, не была даже ни одна распутная и похотливая женщина, ибо он выискивал во всем свете самых отъявленных распутников, чтобы смотреть на их искусство разврата и самому испытывать его на себе». В общем, как пишет Евтропий, «вопреки великим надеждам и воинов и сената опорочил он себя в Риме всяческими мерзостями».

Не отставала от императора и его мать, Юлия Соэмия: «она жила во дворце наподобие блудницы и делала всевозможные мерзости». Управление огромным государством легло на плечи Юлии Месы. «Посещая лагерь или курию, он привозил с собой свою бабку... чтобы благодаря ее авторитету стать в глазах людей достойным уважения человеком, так как сам по себе он быть им не мог. До него... ни одна женщина не входила в сенат, не приглашалась присутствовать при редактировании постановлений и не высказывала своего мнения» (Лампридий).

Юлия Меса понимала, что правление внука не может быть долгим, — а уходить из императорского дворца старушке очень не хотелось, она к нему привыкла. «Видя это и подозревая, что воинам не нравится подобная жизнь государя, и опасаясь, что ей снова придется вернуться к частной жизни, если с ним что-нибудь случится, Меса убеждает его, юношу вообще легкомысленного и неразумного, усыновить и объявить Цезарем своего двоюродного брата, ее внука от второй дочери Мамеи, сказав ему приятное, что ему следует заниматься жречеством и культом, предаваясь религиозным исступлениям, оргиям и божественным делам, но должен быть другой, кто бы ведал человеческими делами...» (Геродиан).

Бабка уговорила Гелиогабала фактически назначить себе наследника, который после усыновления сменил имя с Алексиана на Александр. Вскоре, однако, сумасбродный император поменял свое решение и замыслил убить брата. Спасла второго внука опять же Юлия Меса: «Наконец, когда бабка и мать сказали ему, что воины грозятся погубить его, если не увидят согласия между двоюродными братьями, он, надев претексту, в шестом часу дня явился в сенат, причем пригласил туда свою бабку и проводил ее до кресла» (Лампридий).

Гелиогабал издевался над римлянами, насколько позволяла его фантазия: «Префектом претория он назначил плясуна, который выступал в качестве актера в Риме; префектом охраны он сделал возницу Кордия; префектом продовольственного снабжения он поставил цирюльника Клавдия. На прочие почетные должности он выдвигал тех, кто заслужил его благосклонность благодаря огромным размерам своих срамных органов: ведать сбором двадцатой части наследств он велел погонщику мулов, велел и скороходу, велел и повару, и слесарю» (Лампридий).

Над чудачествами Гелиогабала можно было бы посмеяться, если бы речь шла о какой-то игре, но он был императором. И к тому же эти «чудачества» приобрели опасный уклон — у Гелиогабала появилась привычка убивать: «Хотя и казалось, что он посвящает все свое время пляскам и священнодействиям, он все же казнил большое число знатных и богатых людей, на которых ему донесли как на не одобряющих и высмеивающих его образ жизни» (Геродиан).

Наконец возмутились даже преторианцы, которым подолгу службы полагалось охранять особу императора. «Прежде всего, были умерщвлены различными способами соучастники его разврата: одних убили, отрубив им необходимые для жизни органы, другим пронзили нижнюю часть тела, чтобы их смерть соответствовала образу их жизни» (Лампридий).

После этого пришел черед и самого Гелиогабала платить за веселую жизнь: императора убили в отхожем месте. «Тело его солдаты таскали по улицам города, как труп собаки, и, издеваясь над ним по-солдатски, называли его взбесившейся от похоти сукой. Под конец, когда его тело не могло пройти в узкое отверстие клоаки (водостока), его протащили до самого Тибра и бросили в реку, привязав к нему груз, чтобы оно никогда больше не всплыло», — рассказывает Аврелий Виктор о том, как закончилось это правление.

Убили и мать Гелиогабала — Юлию Соэмию. Тело ее тоже долго таскали по городу, позволяя бесчестить всякому желающему, а затем выбросили в Тибр.

Почтенная же старушка Юлия Меса эту расправу благополучно пережила. Недолго проливая слезы по убитым внуку и дочери, она благополучно провела к трону второго внука — Александра. В его правление она умерла своей смертью в любимом ею императорском дворце.

«Меса, будучи уже престарелой, скончалась и удостоилась императорских почестей, или, как это считается у римлян, была обожествлена», — сообщает Геродиан.