Современный человек привык смотреть на мир глазами туриста. Даже завзятый домосед является таковым благодаря телевидению и Интернету.

Турист же всегда настроен к окружающей его реальности позитивно. Он расслаблен, отрешен от повседневных забот и готов восхищаться всем, в том числе не в последнюю очередь и диковинной иностранной едой.

Если уж не восхищаться, то, по крайней мере, интересоваться. Не каждый европеец съест жареного скорпиона, но вот посмотреть и сфотографировать — это с удовольствием.

Но надо не забывать, что туризм как явление появился сравнительно поздно, едва ли раньше XIX века. До этого времени для большинства людей мысль добровольно, не имея к тому какой-либо насущной причины, оставить родные края показалась бы весьма странной.

Далекие земли и населяющие их люди представлялись дикими, опасными, ритуально нечистыми.

Можно вспомнить австралийских аборигенов, полагавших, что только они являются настоящими людьми, а все остальные — злые духи, которые только притворяются, принимая человеческий облик.

Обычаи и привычки чужеземцев часто казались если не опасными, то уж точно странными и неприятными. И в первую очередь пристрастной оценке подвергалась именно еда. Чужеземцы не ели правильную, благодатную пищу. Среди множества нелестных эпитетов, которым награжден в русских летописях правитель Орды Мамай, встречается и такой показательный, как «нечистый сыроядец».

Разделить трапезу с человеком другой культуры — всегда было связано с большим риском. Еда чужеземцев всегда была грешной, неправильной. Ее следовало всячески избегать. Не случайно, даже в сказках главный герой, если хочет вернуться назад, зачастую должен отказываться от предлагаемой ему в чудесных мирах заманчивой, но чужой еды.

При этом уж если Баба-Яга накормит и напоит его, то можно не опасаться козней с ее стороны. Обидеть того, с кем разделил трапезу, — страшный грех.

Соответственно отказ от совместной трапезы с кем-либо воспринимался как самое строгое разграничение, признание абсолютной невозможности считать этих людей «своими». Очень характерна клятва, которую произносили опричники Грозного: «Я клянусь быть верным государю и великому князю и его государству, молодым князьям и великой княгине, и не молчать о всем дурном, что я знаю, слыхал или услышу, что замышляется тем или другим против царя и великого князя, его государства, молодых князей и царицы. Я клянусь также не есть и не пить вместе с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На этом целую я крест».

Весьма интересен для нас записанный Павлом Алеппским рассказ про отношения русских к мусульманам, в котором вновь очень сильно проявляется пищевая тема, а если конкретно — запрет на совместное употребление пищи с иноверцами. «Патриарх Никон сообщил в этот день за столом нашему владыке патриарху, что кругом города Казани живут шестьдесят тысяч мусульман, которые платят харач и (всякие) поборы. Он рассказывал, что московиты считают их нечистыми и не сообщаются с ними, не едят с ними и не пьют. Кто из них окрестится, тот не смеет ходить к своим родным, а если пойдет по необходимости, то не ест с ними из одного блюда и за их столом, а из отдельного блюда и за отдельным столом из опасения возбудить злобу московитов и подвергнуться наказанию от них за то, что он ел с мусульманами, ибо у них это считается чем-то отвратительным и весьма нечистым, именно (они думают), что крещение оставило его, и он нуждается в новом крещении».

Как видим, считалось, что принятие пищи с неверными может даже разрушить благодать, которая нисходит на человека при крещении. Правда, следует заметить, что доверять записям Павла вряд ли стоит полностью. Ни в одном отечественном источнике не удалось разыскать сведений о проводимых повторно крещениях или хотя бы о возможности возникновения такой ситуации.

Обычаи иноземцев учитывались при приеме посольств. Если послы были приглашены во время поста за царский стол, то им приходилось удовлетворяться скромными постными блюдами. В то же время выдаваемый посольствам мясной и рыбный корм оставался неизменным независимо оттого, в какое время прибывали посланники.

Не только для священнослужителей, но и для обычных христиан далеко не все трапезы были разрешены. Особо предупреждалось о недопустимости посещать пиры «варварские и еретические». Отлучить от причастия в таком случае могли на два года.

В то же время в поучениях начинает подчеркиваться мысль, что сама по себе совместная трапеза не означает еще обязанности хорошо относиться к человеку. Гораздо большее внимание следует уделять его поведению в целом. «Не бо еже яс-ти и пити творит дружество. Таковое бо имут и разбойницы, и мужеубийцы».

В «Стоглаве» предусматривались специальные меры, которые должны предпринять власти и конкретно царь, чтобы люди избегали греха от вкушения запретной пищи: «И того ради благочестивому царю повелети по всем градом свою царскую заповедь послати и по торгом многажды кликати, чтобы удавленых тетеревей и утиц, и зайцов не возили, и православные бы християне удавленины зайцов и тетеревей, и утиц удавленых не покупали, и удавленины бы и всякого животного крови не ял и, тем бы себя не оскверняли и Бога тем не гневили, и боялися бы священных правил запрещения».

Особо запрещается пища, которая у чужеземцев имела сакральный характер. Считалось, что принятие такой еды грешно вдвойне, так как человек приобщается к чужой вере непосредственно. Неудивительно, что под строжайшим запретом было употребление иудейской мацы.

Осуждалась не только пища сама по себе, но и особенности, обстоятельства ее поедания. В решениях Шестого Вселенского собора можно найти статью, посвященную обычаям армянской церкви. Запрету подвергается обычай, по которому «некоторые, сварив части мяса, внутрь священных алтарей приносят части и разделяют священникам, по иудейскому обычаю».

Принятие чужой сакральной пищи может изменить сущность человека. В «Житии святого Маманта» рассказывается, как некий нечестивый царь приказывал кормить детей идоложертвенным мясом, рассчитывая, что, привыкшие к такой пище с детских лет, они будут истовыми идолопоклонниками. Вполне реальный правитель, Юлиан Отступник, приказал окропить идоложертвенной водой все продукты, продаваемые на рынке Антиохии, тем самым приобщив всех жителей к трапезе в честь языческих богов.

Причащение католиков пресным хлебом рассматривалось в православии как соблюдение иудейских традиций. Александр Гваньини пишет: «...Русские употребляют квасной хлеб, а не опресноки (как римская церковь) и объясняют это таким образом: так как иудеи в память освобождения своего из Египта употребляют, по предписанию Божьему, опресноки, то они, русские, говорят, что став однажды христианами, никогда не были в египетском рабстве и тем самым свободны от этих иудейских опресноков и соблюдения субботы и обрезания; ведь если кто-нибудь исполнит что-либо одно из этого (по свидетельству Павла), то будет вынужден соблюдать весь закон».

Но вот есть вместе с латинянами в случае нужды православным все-таки не возбранялось. Правда, потом человек должен был прочесть специальные очистительные молитвы.

Католик, желающий перейти в православную веру, кроме определенных молитв и ритуалов должен был семь дней воздерживаться от мяса и молочной пищи. Любопытно, что если желание стать христианином изъявлял мусульманин или язычник, то пост устанавливался гораздо более строгий — сорок дней.

Люди, отвергающие официальные церковные доктрины, или, проще говоря, еретики, не только оспаривали суть тех или иных положений христианского учения, но и создавали в противовес ортодоксальным свой собственный ритуал. Это не могло не коснуться и традиций, связанных с сакральной пищей.

В XVII веке в секте Капитонов ее основатель Капитон на праздник Пасхи красил луковицу и съедал ее вместе с учениками. В секте подрешетников было принято в качестве причастия использовать не хлеб и вино, а изюм. По описанию православного вероучителя это «причащение» происходило следующим образом: «Причастие же у них бяше некое волшебно, не хлеб, но ягоды, изюм глаголемыя, чарованием напоенныя. Причащаются же таковым чином: изберут от между себе едину девку, и в подполье избы введше ее, в цветное платье нарядят, та по прошествии часа исходит из подполья, неся на главе своей решето, покрытое чистым платом, в решете же ягоды изюм, а в избе множество собравшихся мужей и жен и детей. Вышедши убо из подполья девка с решетом, на главе своей носимом, глаголет по подобию иерейскому: «Всех вас да помянет Господь Бог во Царствии Своем, всегда, ныне и присно, и во веки веков»; они же поклонившеся отвечают: «аминь»; сие же девка оная глаголет трижды, а они трижды «аминь» отвечают. И потом девка та дает им то богохульное приношение вместо причащения Святых Таин; вкусившие же от тех ягод желают себе смерти, будто бы за Христа, или сжечься, или удавиться, или в воде утопиться, как изступишии от ума; и многии тако себе сами погубили».

Олеарий описывает богатого русского купца, далекого от общенародных представлений о необходимости строгого соблюдения постов по церковным уставам. Для полной объективности следует, правда, сказать, что проживал этот купец в Нарве, находившейся под властью шведского короля. Этот вольнодумец, как пишет Олеарий, «сказал, между прочим: он никакого значения не придает иконам, взял свой носовой платок и провел им по иконе, говоря: «Так я могу стереть краску и потом сжечь дерево; в этом ли искать мне спасение?» Он показал мне Библию на славянском языке, в которой был очень начитан, открывал в нескольких местах и переводил, говоря: «Вот здесь я должен искать волю Божию и держаться ее». Постов, которые соблюдаются большинством русских, он не признавал; он говорил; «Что в том, что я не ем мяса, но имею зато в своем распоряжении великолепнейшие рыбы и напиваюсь водки и меду; истинный пост заключается в том, что Богом указано чрез пророка Иоиля в первой и второй главе. Так я пощусь, если я не принимаю ничего, кроме воды и хлеба, и усердно молюсь». Учитывая, что сам Олеарий был протестантом, сложно удержаться от мысли: а не выдумал ли он этого «идеального» русского, который своим умом дошел именно до догматов протестантизма?

Довольно много специфических правил в пищевой сфере фиксировалось у старообрядцев. Эти правила должны были подчеркнуть отличие староверов от прочих. Среди них могли быть и некогда общераспространенные запреты, забытые большинством православных, но зачастую под запретом оказывались новые продукты, которые ассоциировались с внешним, неправильным, грешным миром.

Очень часто эти запреты подкреплялись ссылками на всякого рода мифологические истории. Самая интересная относится, наверное, к картофелю, который встретил у староверов очень холодный прием. В старообрядческой «Книге Борония» рассказывалось, как дочь некого царя Мамера вступила в блудную связь с кобелем. Узнав о таком позоре, царь приказал бросить в глубокую яму и дочь, и пса, похоронив их заживо. Именно на месте этой могилы и вырос первый картофельный куст, питаться клубнями которого христианину, конечно, не следует.

Драматическая история из жизни Иисуса должна была объяснить обязательность запрета на употребление в пищу конины. «Христос, скрываясь от иудеев, спрятался в копне сена. Пришла туда лошадь и стала есть сено, тем самым откривая Христа. Тогда Господь сказал лошади: «Скверной, поганой отныне ты будешь. Только вороны будут есть твое поганое мясо». Между тем к копне подошла свинья и, наоборот, начала сеном накрывать Христа. Господь тогда сказал свинье: «Досель ты была нечиста, отныне благословенна ты, твое мясо будет лучшей пищей людям». Сомнительная привилегия, конечно, если посмотреть со стороны свиньи.

По народной быличке, записанной в конце XIX века, Иисус, выданный преследователям лошадью, проклял ее следующими словами: «Будет ездить на тебе крестьянин, будет есть тебя татарин».

Своеобразное отражение в народных украинских легендах нашла привычка курицы постоянно подгребать землю лапой. Существуют разные варианты. То ли курица разгребала укрытие, где прятался Христос, то ли она торопилась закопать его тело, снятое с креста. Так или иначе, курица также считалась проклятой птицей. Но это, правда, не привело к запрету на ее мясо. Разве что в некоторых украинских деревнях запрещалось освящать блюда из курятины на Пасху, а также есть в этот праздник куриные ножки.

Порой в старообрядческой среде возникали любопытные региональные запреты, абсолютно неизвестные в других областях России. Так, староверы, жившие на реке Печоре, воздерживались от употребления в пищу налима и щуки. Объяснялось это тем, что эти рыбы являются дьявольскими созданиями. Местная легенда гласит: «Сатана издавна существовал рядом с Богом. Господь сделал рыб, вложил дух в них и пустил в водоемы. Сатана также сделал рыб — налима да щуку. Такие же получились во всем, как и Господь сделал. Только дух в них Сатана вложить не смог — бездыханные они у него, мертвые получились. Сатана бил-бил налима и щуку, но они не шевелятся, не двигаются. Так у него ничего и не получилось, хотя с виду рыбы были такие же, как и у Господа. Не имеет Сатана духа жизни, чтобы в кого-то вложить жизнь. Смущать и грехом прельщать людей только может».

Но нередко запреты столь подробно и красочно не разъяснялись. О сахаре, например, говорили, что при его производстве используются человеческие кости. Зайцев не употребляли в пищу, потому что они мочатся кровью. Последнее объясняется просто: красноватый цвет заячьей моче придает ивовая кора.

У старообрядцев хлеб не допускалось резать ножом. Это приравнивалось к тому, чтобы резать человека. Хлеб можно было только преломлять руками.

Многие помнят, что сомнения в подлинности Лжедмитрия I зародились из-за того, что он одевался по польской моде, брил бороду и не спал по русскому обычаю после обеда. На самом деле таких признаков было гораздо больше, и многие из них имели отношение как раз к обычаям, связанным с потреблением пищи. Так, Лжедмитрий не молился на иконы перед началом обеда и не мыл рук после окончания трапезы. Но окончательным свидетельством иноземного происхождения Дмитрия стало другое. Он приказал приготовить на обед блюда из телятины, которая, как мы помним, считалась у русских запретной пищей. Повара сразу же донесли это известие до народа, после чего, собственно, и начался бунт.

Понятно, что свержение Лжедмитрия было обусловлено многими причинами. Не известно, ел ли вообще на самом деле Дмитрий телятину, или это были всего лишь слухи. Но сам характер слухов, которые начали распускать сторонники Шуйских, уже говорит о том, что могло показаться абсолютно неприемлимым для русских людей.

Вполне возможно, что оба Лжедмитрия, что первый, что второй, понимали, насколько подозрительными могут показаться их привычки в области питания русским людям. Польский полковник Иосиф Будило сообщает, что Лжедмитрий II обращался с просьбой к папскому легату разрешить ему и его жене есть мясо по субботам «ради русских людей». Разрешение, однако, получено не было.

Конрад Буссов отмечает изменения, которые произошли в застольных обычаях после воцарения Лжедмитрия I и не пришлись по нраву его русским подданным: «За трапезами у него было весело; его музыкантам, вокалистам и инструменталистам приходилось вовсю стараться. Он отменил многие нескладные московитские обычаи и церемонии за столом, также и то, что царь беспрестанно должен был осенять себя крестом и его должны были опрыскивать святой водой и т. д., а это сразу же поразило верных своим обычаям московитов и послужило причиной больших подозрений и сомнений относительно их нового царя».

Иезуит Ян Велевицкий сообщает, что однажды праздничный пир был устроен в пятницу, что также вызвало недоумение и ропот у православных. У Велевицкого, правда, также находим упоминание, что «приготовленный пир не соответствовал нашим ожиданиям и был приспособлен к обычаям и вкусу русских, пиршество продолжалось несколько дней». К сожалению, поляк не упомянул, в чем именно пир соответствовал русским вкусам, кроме его продолжительности.

Указания не общаться с латинянами во многом базируются на пищевой сфере. Феодосий Печерский говорит, что православные должны «из одной посуды не есть, и не пить с ними, и не брать у них пищи».

Именно через пищевые привычки объяснял вред латинской веры киевский митрополит Георгий. Вот его отзыв о питании католиков: «Так как едят удавленину и мертвечину, чего даже иудеи не делают... Так как нечисто есть запрещенных животных, (а они) ведь едят и черепаху нечистую, называя ее курицей. Так как нечисто для чернецов их есть сало свиное... Так как едят медвежатину и ослов, а попы их едят в говение бобровое мясо; говорят, что, мол, от воды это и как рыба всякая. Так как едят с псами в одном сосуде — сами едят, а остатки дают псам — пусть полижут».

Католики пытались, в свою очередь, упрекнуть православных в том, что «яйца едят, из которых животные и птицы рождаются, также молоко от четвероного скота едят; этого не подобает есть монахам. Наши, мол, монахи едят сало, ибо это хлебный и травный плод». Но Георгий опровергает все эти обвинения и уверенно переходит в контратаку: «Ваше же сало жирное прорастает вместе с постным мясом и перемешивается, и все срастается вместе с кровяницей: жирное проходит сквозь постное, постное — сквозь жирное, и то, и другое кровью напитывается».

Феодосием предусмотрена была ситуация, в которой католик просит у православного накормить его. В этом случае рекомендовалась практика, которой и спустя сотни лет будут следовать старообрядцы. Выполняя заповедь о любви к ближнему, следовало накормить просящего, но из его посуды. Если же у просителя не найдется миски с ложкой, то рекомендовалось всем этим его снабдить, но потом обязательно не просто вымыть посуду, но и прочитать над ней молитву.

Чем же объяснялись такие ограничения в общении с христианами другого исповедания? Вот известный ответ на это Феодосия: «Ибо неправо они веруют и нечисто живут: едят со псами и кошками, пьют свою мочу и едят ящериц, и диких коней, и ослов, и удавленину, и мертвечину, и медвежатину, и бобровое мясо, и бобровый хвост. В говенье мясо разрешают во вторник первой недели поста. Чернецы их едят сало и постятся в субботу и, попостившись, вечером едят молоко и яйца. А за грехи не у Бога просят прощения, но прощают попы их за мзду».

Как легко заметить, из всех названных грехов католиков всего лишь один пункт не имеет отношения к пищевым обыкновениям — пресловутые индульгенции. Все остальное касается пищевых привычек — для нас нс важно, насколько они реальны. Католическая трапеза нечиста уже потому, что она католическая, отдельные детали лишь подтверждают этот факт.

В послании новгородского архиепископа Геннадия в качестве доказательства нечестия католических священников приводится в числе прочих и следующий аргумент: «А попы их, завтракав и пив до обеда, служат обедню».

Из того, что католики использовали для причастия пресный хлеб, в православии делались далеко идущие богословские выводы: «Говорят об опресноке, якобы ради чистоты и отсутствия страстей, но лгут, скрывая в себе дьявола....Говорят, не принял плоти человеческой от пречистой Девы Господь наш Иисус Христос, но с готовой небесною плотью, точно трубою, девственной утробой пройдя, душу человеческую не принял, но вместо души Дух святой в нем пребывает, вот чем прельщают незлобивых душ и неустойчивых. Увы, это горестное прельщение и отпадение от Бога живого! Ибо если плоти человеческой не принял Спаситель, то и падшего Адама и всех от него рожденных людей плоть не приобрела божественность, и если душу человеческую не принял Господь, то и теперь души людские не изведены из адских глубин» («Послание старца Филофея, XVI век).

Таким образом, использование пресного хлеба означает не что иное, как отсутствие веры в Спасение, обреченность человечества на адские муки. Зная это, уже невозможно свысока посмеиваться над нашими предками, которые готовы были пожертвовать даже жизнью из-за таких вот, на наш взгляд, не имеющих значения вещей.

С определением и изобличением «чужих» через неправедные, отвратительные пищевые привычки мы встречаемся уже в «Повести временных лет»: «А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды». Как видим, поедание нечистой пищи находится в одном ряду со смертоубийством. Точно такие же грехи приписываются радимичам, вятичам и северянам.

Автора «Повести» вряд ли смущал тот факт, что к описываемому времени выделяемые им в качестве образца благочестивого поведения поляне также были язычниками и вряд ли могли соблюдать христианские пищевые ограничения.

Еще в большей степени негативное отношение проявляется к обычаям кочевых народов, постоянно беспокоящих набегами Русское государство. «Повесть» говорит о половцах: «Так вот и теперь при нас половцы держатся закона отцов своих: кровь проливают и даже хвалятся этим, и едят мертвечину и всякую нечистоту — хомяков и сусликов».

Говоря о причинах отвержения Владимиром ислама, по крайней мере в рамках летописного варианта, все вспоминают знаменитую фразу про «веселие Руси — есть пити», но в «Повести» говорится и о нежелании отказываться от свиного мяса.

Важен сам факт того, что при вопросе о выборе веры огромное внимание уделяется именно пищевым правилам. И в данном случае не важно, насколько достоверным является рассказ об испытании различных вер Владимиром. Важно то, какие вопросы считались важными и какие ответы приписывались представителям различных конфессий.

Вот Владимир задает вопрос посланцу Папы Римского: «В чем заповедь ваша?» Католики в ответ не находят ничего более важного, чем: «Пост по силе; «если кто пьет или ест, то все это во славу Божию», — как сказал учитель наш Павел».

Та же история повторяется и с явившимися к Владимиру иудеями. При самом кратком изложении своего «закона» они говорят буквально следующее: «Обрезаться, не есть свинины и заячины, соблюдать субботу». Из четырех правил два касаются пищевых запретов.

Явившиеся последними христиане из Византии довольно много времени уделили критике своих конкурентов. И вновь мы видим, что обличение идет опять-таки по пищевой линии, через критику обычаев, связанных с принятием пищи. Больше всего досталось, конечно, мусульманам. Вот фрагмент из «Повести»: «Ибо, подмывшись, поливаются этой водой и вливают ее в рот, мажут ею по бороде и поминают Магомета. Так же и жены их творят ту же скверну, и еще даже большую: скверну совокупления вкушают». Реакция Владимира описана довольно правдоподобно: «Услышав об этом, Владимир плюнул на землю и сказал: «Нечисто это дело».

В «Паисиевом сборнике» (XIV век) говорится, что болгары (видимо, имеются в виду волжские, то есть к данному моменту, скорее, татары) вкушают скверну, истекшую из срамных уд, и при этом надеются, что таким оригинальным способом избавляются от своих грехов.

На этом фоне критика католиков кажется довольно мягкой, но опять же в первую очередь сводится к вопросу, связанному с едой. В «Повести» читаем: «Слышали мы и то, что приходили к вам из Рима научить вас вере своей. Вера же их немного от нашей отличается: служат на опресноках, то есть на облатках, о которых Бог не заповедал, повелев служить на хлебе, и поучал апостолов, взяв хлеб: «Это есть тело мое, ломимое за вас».

Понятно, что для язычника, каковым был Владимир, подобные тонкости вряд ли имели значение. Для нас важно то, что основное отличие западного и восточного христианства сводится, по крайней мере в рамках данной версии, лишь к рецептуре хлеба для причастия.

Когда же посланцы Владимира возвратились на Русь, то свой выбор именно христианства в византийском варианте они объясняют при помощи пищевой метафоры: «Не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь жить».

Отвратительные пищевые привычки могли приписываться не только вполне реальным инородцам, но и выдуманным, фантастическим. Некий Гюрята Рогович из Новгорода рассказывал Феодосию о чудесах, с которыми столкнулись новгородцы, дошедшие до Урала. В числе прочего был там рассказ о народе, который отделен от остального мира высокими горами, но активно пытается эти самые горы прорубить, для чего через маленькое окошечко выменивает меха на железные орудия.

Феодосий сразу же определил, что это таинственные народы гога и магога, заточенные в горах Александром Македонским. Старец сослался на Мефодия Патарского, который описал пищевые привычки далеких племен: «Александр, царь Македонский, дошел в восточные страны до моря, до так называемого Солнечного места, и увидел там людей нечистых из племени Иафета, и нечистоту их видел: ели они скверну всякую, комаров и мух, кошек, змей, и мертвецов не погребали, но поедали их, и женские выкидыши, и скотов всяких нечистых. Увидев эго, Александр убоялся, как бы не размножились они и не осквернили землю, и загнал их в северные страны в горы высокие».

Порой, правда, в древнерусских источниках упоминаются народы, которые отличаются благочестием в пищевых обычаях. В это разряд попали бактриане, ассоциирующиеся, судя по всему, с индийскими брахманами. По мнению древнерусских книжников, они не едят мяса, не пьют вина и вообще не грешат.

У нас не так уж много свидетельств о восприятии чужой пищи, которые исходили бы от непосредственных ее потребителей. Тем больший интерес представляет в качестве источника «Хожение за три моря» Афанасия Никитина.

Когда Никитин открыл индусам, что он не мусульманин, а верует во Христа, местные жители стали относиться к нему с большим доверием. Это позволило гораздо лучше ознакомиться с обычаями индийского населения, в том числе и в области питания. Как пишет Никитин: «И индусы не стали от меня ничего скрывать ни о еде своей, ни о торговле, ни о молитвах, ни о иных вещах, и жен своих не стали в доме скрывать».

Нас, знающих о кастовой системе индийского общества, не должно удивить сообщение Никитина, что индусы не едят и не женятся с «чужими». Правда, по мнению Никитина, это разобщение вызвано лишь религиозными причинами, так как в Индии «восемьдесят и четыре веры». Особо индусы стараются скрыть процесс своего литания от мусульман. «А от бесермен отворачиваются: не посмотрел бы кто из них в котелок или на кушанье. А если посмотрит бесерменин, — ту еду не едят. Потому едят, накрывшись платком, чтобы никто не видел».

Совместное питание для Никитина является важным маркером, позволяющим сделать выводы о религиозной жизни того или иного народа. Именно ссылкой на отсутствие совместной трапезы и специфическими пищевыми запретами Никитин, например, доказывает ложность выдвигаемой иудеями версии, что часть индусов придерживается иудаизма: «А что евреи говорят, что жители Шабата их веры, то неправда: они не евреи, не бесермены, не христиане, иная у них вера, индийская, ни с иудеями, ни с бесерменами не пьют, не едят и мяса никакого не едят».

Отметил Никитин и такую характерную особенность, что многие не едят даже со своими женами. Известно, что в определенных случаях мужчина из более высокой касты мог жениться на женщине с более низким статусом, но вот разделять с ней трапезу обычай ему не позволял.

Отношение русского купца к индийской еде довольно критическое — и к самим кушаньям, и к манере приготовления и поглощения пищи. Вот отзыв Никитина: «А еда у них плохая. А едят они рис, да кхичри с маслом, да травы разные едят, да варят их с маслом да с молоком, а едят все правой рукой, а левою не берут ничего. Ножа и ложки не знают. А в пути, чтобы кашу варить, каждый носит котелок».

Главная мысль, которая мучает, возвращающегося на родину Никитина, заключается в возможной погибели его христианской веры. Он сомневается, можно ли ему теперь называться православным человеком. Главная причина таких сомнений, по крайней мере, как ее озвучивает сам Никитин, заключается в нарушении пищевых запретов, в первую очередь правильного соблюдения постов. На чужбине он не имел возможности правильно высчитывать дни христианских праздников, не знал, какие дни выпадали на среды и пятницы. Он пытался найти выход из ситуации, постясь вместе с мусульманами, но у него нет уверенности, что этот пост послужит на пользу его душе. «Праздников христианских — ни Пасхи, ни Рождества Христова — не соблюдаю, по средам и пятницам не пощусь. А иду я на Русь с думой: погибла вера моя, постился я бесерменским постом. Месяц март прошел, начал я пост с бесерменами в воскресенье, постился месяц, ни мяса не ел, ничего скоромного, никакой еды бесерменской не принимал, а ел хлеб да воду два раза на дню, с женщиной не ложился я. И молился я Христу Вседержителю, кто сотворил небо и землю, а иного Бога именем не призывал».

Никитин обращается с увещеванием ко всем братьям во Христе, предупреждая об опасности потерять свою веру в далеких странствиях. И опять-таки речь идет о несоблюдении поста: «О благоверные христиане русские! Кто по многим землям плавает, тот во многие беды попадает и веру христианскую теряет. Я же, рабище Божий Афанасий, исстрадался по вере христианской. Уже прошло четыре Великих поста и четыре Пасхи прошли, а я, грешный, не знаю, когда Пасха или пост, ни Рождества Христова не соблюдаю, ни других праздников, ни среды, ни пятницы не соблюдаю».

В глазах православных мусульманский пост не мог считаться настоящим постом, так как не предусматривал исключения определенного рода пищи и ограничивался непринятием еды только в дневное время. Вот как описывал мусульманский рамадан русский купец Федор Котов, побывавший в Персии и Турции: «Другой их праздник — пост в течение всего июля. А пост у них таков: днем никто не пьет, не ест, а как только солнце сядет, начинают и пить, и есть мясо, в кофейнях и на площади играть и плясать, показывать разные зрелища. Всю ночь у них горят свечи, лампадки и светильники; сами спят с женами и с гулящими девками. Этот пост у них добровольный — кто хочет, тот и постится, кто не хочет, тот не постится. Служилые люди не постятся. Пост у них бывает только один раз в год».

Принятие пищи от неверных означает предательство своей земли и своей веры. Сохранение даже в трудной ситуации приверженности к традиционным пищевым правилам, в свою очередь, гарантирует Божье благоволение и помощь в трудной ситуации. Вот какая нравоучительная ситуация описана в Волоколамском патерике:

«И это мы слышали у преподобного отца Иосифа. Когда, де, была Орда, называемая «Золотой», ради наших грехов около Русской земли, взяли в плен двух детей боярских христианской веры, двух родных братьев. Один из братьев по понедельникам постился, не ел скоромного. Когда злые те кочевники стали принуждать их есть свою пищу, они, не покорившись, один день терпели голод, а на другой день один из братьев не мог терпеть, стал есть их пищу. Другой же брат, который постился по понедельникам, не покорился им, был голодным. И они начали его бить и принуждать к принятию их пищи; он же три дня голодал и страдал от ран, но им не покорился.

Вечером кочевники, видя его твердость и терпение, связали пленника и бросили под телегу. Он же молился и стойко переносил боль. И около полуночи явился к нему человек светлый и сказал ему: «Востань!» Он же отвечал: «Как мне, господин, встать, если связан я крепко?» Тот же повторил ему: «Востань, не бойся!» Юноша начал вставать, и неожиданно все, чем он был связан, разрушилось; и, когда он встал, светлый тот человек сказал ему: «Не бойся, иди за мною». Когда они шли через безбожное то кочевье, то видели, как в ночи кочевники по их скверной вере творят греховные дела, говоря: «Бог, — мол, — спит», — и пьют без меры, и во всякую скверну языческую впадают. Юноше стало страшно, и сказал ему тот светлый: «Не бойся, только следуй за мной». И так прошли они сквозь все безбожное то кочевье невредимыми. И как вышли из людного места, увидели стоящее дерево. Тот светлый приказал юноше влезть на дерево и сказал: «Никого не бойся, только молчи». Он же спросил его: «Ты кто, господин?» И ответил ему светлый: «Я понедельник», — и исчез».

Такой вот счастливый конец истории. Правда, кроме вознаграждения праведного, поучительная литература не могла обойтись без наказания грешника. Вот что произошло с нестойким, согласившимся есть скверную пищу, братом: «Юноша, пребывая в великой радости и страшном волнении, сидел на дереве и смотрел на кочевье язычников. Когда же хватились те злые кочевники сына боярского, обнаружив, что под телегой никого нет, они схватили его брата и начали его бить, говоря: «Ты, — мол, — брата освободил». И избили его, и связали по рукам и ногам, и продели сквозь них палку, и стали на огне печь, как палят свиней, и сожгли его».