Обладание едой всегда было одним из главных признаков силы и власти. По мнению многих историков, довольно большое количество случаев добровольного обращения себя в подневольного человека — закупа означало, что альтернативой перехода в это зависимое состояние была голодная смерть. То есть именно страх голода способствовал становлению определенной общественной структуры.

Первоначально главную роль играло количество еды. Возможность гарантировать себе и своему окружению не умереть с голоду очень долгое время была ключевым фактором в отношениях господства и подчинения. Но постепенно акцент, по крайней мере в западной цивилизации, переходил от количества к качеству. Возможность неограниченного насыщения переставала быть признаком принадлежности к элите. Главную роль стала играть возможность наслаждаться теми блюдами, которые по той или иной причине недоступны большинству.

Если постараться быть объективным, насколько это вообще возможно при обсуждении вопроса о вкусе еды, далеко не всегда эта статусная еда особенно вкусна. Зачастую это еда дефицитная, запрещенная, неизвестная.

Но едой мало обладать. Для обозначения своего высокого статуса ею нужно наделять других, становиться кормильцем, уподобляясь в этом отцу и требуя соответствующего повиновения и сыновьей почтительности.

В «Сказании об индийском царстве», которое должно было поведать о таинственной стране пресвитера Иоанна, могущество этого царя утверждалось через описание его застольных обычаев. «А обедают со мной за столом каждый день двенадцать патриархов, десять царей, двенадцать митрополитов, сорок пять протопопов, триста попов, сто дьяконов, пятьдесят певцов, девятьсот клиросников, триста шестьдесят пять игуменов, триста князей, а в соборной моей церкви служат триста шестьдесят пять игуменов, пятьдесят попов и тридцать дьяконов, и все обедают со мною; а стольничают у меня и чаши подают четырнадцать царей, сорок королей и триста бояр; а поварней моей ведают два царя и два короля, помимо бояр и слуг».

Согласно русским обычаям следовало отсылать угощение тем, кто не смог присутствовать за столом, в соответствии с их достоинством и чином. Отвергнуть подобный подарок считалось страшным оскорблением. С другой стороны, для служивого человека не получить подобное угощение становилось поводом задуматься о возможной опале или по крайней мере недовольстве со стороны вышестоящего лица.

Учитывая такое трепетное отношение к подаркам, не должно удивлять жестокое наказание, и даже тюрьмой, когда дело касалось царских подарков, для тех по чьей вине произошла путаница в рассылке блюд. Вот как описывает происходящее Котошихин: «Да в то ж время, как царь кушает, раздается всем боярам и думным людям и спальникам, посылают к ним на дворы от обеду и от ужина поденные подачи с истопниками, по росписи, по блюду; и на утрее, или того дни в вечеру, приехав бояре за подачу царю бьют челом. А будет которого дни к которому боярину и ближнему человеку подачи не пришлют... и они сказывают дворецкому, или бранят дьяков и путных ключников, что к ним не прислано... и ставят себе в бесчестье и бьют челом о том царю, что он вины на себя не ведает никакой, а в подаче его перед своею братьею обесчестили. И царь, или дворецкий, велят про то сыскати росписми и записными книгами, что послана ль та к нему подача и с кем именем: и будет сышут что послана, а тот человек с кем послана, не отнес, для себя, или ненарочным делом идучи уронит в грязь, или прольет, и тому человеку, кто так учинит, бывает наказание, бьют перед царскими палатами батоги».

Особо почетным считалось получить пищу непосредственно из рук царя. Для большинства даже знатных москвичей такая возможность могла представиться не чаще, чем раз в году. По обычаю, цари раздавали пироги в день своих именин на Золотом крыльце. Подобные раздачи устраивались также от имени царицы или царевичей, но лично пищей они не одаривали.

Никто не видел урона для царской чести, если правитель демонстративно приглашал к своему столу людей с заведомо низким социальным статусом — нищих или даже пленников. Это вполне соответствовало духу евангельских идеалов. Прототипы таких пиров могли быть легко найдены и в библейской истории, и в поведении древнерусских князей, того же Владимира Святого.

Сохранились свидетельства, что Алексей Михайлович в 1661 году угощал польских пленных. Обед дополняли денежные пожалования.

Пасхальное меню для пленных могло быть достаточно обильным. Вот как угощали заключенных по приказу Алексея Михайловича в 1664 году: «Государь пожаловал на Английском Дворе пленным полякам, немцам и черкасам, а также и колодникам, всего 426 человекам, каждому: чекмень, рубашку и порты и потом приказал накормить их; еств им давали лучшим по части жаркой, да им же и остальным всем по части вареной, по части ветчины, а каша из круп грешневых и пироги с яйцами или мясом, что пристойнее; да на человека же купить по хлебу да по калачу двуденежному. А питья: вина лучшим по три чарки, а остальным по две; меду лучшим по две кружки, а остальным по кружке».

Приглашенные на пир также могли и должны были действовать в духе христианских добродетелей. Если они не съедали предложенную им пищу, то должны были унести ее в сосудах и раздать нищим. Но вот в заметках австрийского дипломата Иоанна Кобенцеля, описывавших царский пир Грозного, говорится: «Остатки со снятых блюд сбрасывали в кучу, ни сколько не дорожа лакомствами».

По мемуарам немцев Таубе и Крузе, когда один опричник в Великом Новгороде, где свирепствовал голод, решил поделиться хлебом с бедной вдовой, его наказали — скоро и беспощадно. И опричник, и вдова были обезглавлены; их тела пролежали на площади три дня, причем рядом лежал хлеб, который стал поводом для казни.

Судя по всему, считалось, что еда требует к себе особого отношения и раздавать ее кому попало — а новгородцы в это время обвинялись Грозным в коллективной измене государю — было преступным действием.

Богатый стол со множеством блюд, судя по всему, далеко не всегда предполагал, что вся эта пища должна быть съедена. Ситуация, когда после пира оставалось довольно много еды, была нередка. Сильвестр дает подробные наставления, что с нею делать. Блюда следовало перебрать, отделить недоеденные от вообще не попробованных, разложить по чистой посуде и обложить льдом. Объедки рекомендовалось использовать в пищу для слуг. А вот нетронутые блюда вполне могли пойти на хозяйский стол.

Сильвестр с одобрением отзывается об обычаях многих «боголюбцев», которые оставшуюся нетронутой за пиршественным столом еду сохраняют и используют для тех же подарков. Соответственно порицается человек, который пожелал бы отведать сразу все блюда, поданные к столу. «Если же кто, бесчувствен и неискусен, не учен и невежда, без рассуждений все блюда подряд починает, уже насытясь и не желая есть, не заботясь о сохранении блюд, такого обругают и высмеют, он обесчещен перед Богом и людьми». Сложно сказать, носило ли это правило общий характер или было распространено только в социальном слое, к которому принадлежал автор «Домостроя». Большой грех видели в том, чтобы самовольно, без разрешения и благословения хозяина, вынести еду из-за стола.

Сильвестр, по-видимому, понимал, что попытка буквально выполнять евангельские заповеди и кормить всех нуждающихся, обратившихся за помощью, может разорительно сказаться на хозяйстве. Поэтому он допускает и возможность отказа в этом со стороны хозяина. Главное — соблюсти определенные нормы поведения, не допустить злости и грубости по отношению к просителю. «Если кого не накормишь, спокойно объясни, не облаяв и не побив, и не обесчестив, вежливо отпусти, отказав. А пойдет со двора кто, жалуясь на хозяйское невнимание, так учтивый слуга вежливо гостюшке проговорит: «Не прогневайся, батюшка, много гостей у хозяев наших, не поспели тебя употчивать».

Впрочем, угощение объясняется не только необходимостью выполнять божественные заповеди, но и вполне прагматическими соображениями. Оказав уважение человеку, усадив его за стол, можно рассчитывать на встречное положительное отношение с его стороны. Это касается, разумеется, не нищих, а, например, торговых людей. «А купит он у кого что-нибудь много ли, мало у приезжего ли купца или у крестьян, или у здешнего торгового человека, сговорись полюбовно, а деньги плати из рук в руки. А затем, по человеку судя и по покупке, почти его хлебом да солью и питьем — в том убытка не будет, а дружба и впредь остается, никогда он тебя хорошим товаром не обнесет: и лишнего не возьмет, и плохого не даст».

Сильвестр делится личным житейским опытом, утверждая, что хлебосольство помогло ему в налаживании отношений со множеством людей. «Да еще вот неплохо недруга напоить и накормить хлебом да солью, глядишь, вместо вражды и дружба. Хоть многие были мошенники да и бражники, но со всеми теми мастерами за сорок лет, дал Бог, обошлось без клеветы, без судебного пристава и без всякой кручины; все, что было, улажено хлебом да солью, да питьем, да подарком и всякою добродетелью».

С другой стороны, как утверждает Изборник от 1076 года, дружба, имеющая основанием лишь совместные трапезы, вряд ли может быть особо надежной и долговечной. «А есть друг — соучастник в пирах, не будет его в день скорби твоей, но в богатстве твоем останется при тебе, и к рабам твоим потянется, а если кротко это снесешь, и против тебя поднимется и от лица твоего скроется».

Как отмечает Костомаров, многие высокие государственные чиновники также использовали пиршественные обычаи не просто в прагматических, но откровенно в корыстных интересах. Предполагалось, что после пира гости делают хозяину подарки. Отказаться от приглашения многие считали рискованным, а подарки в таком случае могли значительно превышать сумму, потраченную на приготовление угощения.

Для работников и слуг «Домострой» требует готовить пищу «хорошо и чистенько», как для себя. Сама хозяйка или ключник должны попробовать еду, приготовленную для прислуги, и выбранить повара, если та не соответствует необходимым стандартам.

Сильвестр грозит небесными карами тем, кто отнесется к приготовлению пищи без энтузиазма или тем более попытается обмануть хозяина, введя его в заблуждение по поводу количества использованных припасов: «А кто еду и питье и какое еще рукоделье не чисто исполнит, и в ремесле каком что украдет, подмешает, подменит или соврет и притом побожится ложно: не настолько сделано или не в столько стало, а он врет, — так те все дела не угодны Богу, и тогда запишут их бесы, и за это все взыщется с человека в день Страшного суда».

Для добрых слуг у хозяина должно быть припасено не только доброе слово. Он должен «одарить» их едой и питьем. И даже если хозяин решил расстаться с глупым и ленивым слугой, то, отказав ему в месте, нужно его обязательно накормить и только потом прогнать со двора.

«Домострой» дает примерный список блюд, который подходит для питания прислуги и работников: «В скоромные дни хлеб решетный, щи каждый день да каша с ветчиной жидкая, а иногда, сменяя ее, и крутая с салом, и мясо, если будет, дадут к обеду: а на ужин щи да молоко или каша: а в постные дни щи да житная каша (ячневая), иногда с вареньем, когда и горох, а когда и сущик (мелкая сушеная рыба), когда печеная репа. Да в ужин капустные щи, толокно, а то и рассольник, ботвинья. По воскресеньям да праздникам к обеду какие-нибудь пироги или густые каши, или овощи, или селедочная каша, блины и кисель, и что Бог пошлет». Еще раз подчеркивается, что ко всем этим блюдам добавляются остатки с хозяйского и гостевого стола.

Сложно сказать, насколько вкусными считались перечисленные блюда с точки зрения той эпохи, но сытость и определенное разнообразие они должны были гарантировать. Не стоит, конечно, забывать, что Сильвестр описывал некоего идеального домохозяина. Вряд ли все домашние слуги питались именно так.

Но как бы то ни было, кормление слуг рассматривалась как одна из основных обязанностей знатного человека. Невыполнение ее могло привести к тому, что отношения зависимости со стороны несвободных людей оказывались разорваны, и это подтверждалось государственной властью. В 41-й статье «Соборного уложения» говорится, что если хозяева прогоняли своих холопов кормиться самостоятельно, то «и впередь им до тех холопей дела нет».

Отдельные наставления в области пищевого этикета даются и слугам. Они не должны, находясь в чужом доме вместе с хозяином или по его поручению, что-либо пробовать без предложения со стороны хозяев: «То святотатство и чревоугодие».

Уделено внимание и контролю за поведением жены. Ей запрещается есть тайком от мужа, делать «захоронки» с едой. Также ничего из пищи нельзя принимать в подарок или самой отдавать без разрешения супруга, даже родственникам. Сильвестр настоятельно рекомендует супругам по крайней мере завтракать вместе, единственным поводом для нарушения этого правила может быть только тяжкий недуг.

Семнадцатое столетие считается веком женского затворничества и неравноправия. Но видимо, в некоторых случаях хозяйка дома тоже могла выступать в качестве организатора пиров. Например, упоминание об этом встречается в «Повести о Карпе Сутулове» (XVII век). Главный герой обращается перед отъездом к своей жене: «Госпоже моя, Татиана... Егда начнешь творити без меня частыя пиры на добрых жен, на своих сестер, аз тебе оставляю денег на потребу, на что купити брашна на добрых жен, на своих сестер, и ты поди по моему приказу ко другу моему Афанасию Бердову и проси у него на брашна денег, и он тебе даст сто рублев, и ты, чай, тем до меня и проживешь».

Не обойдено вниманием и поведение детей. В ряду жизненных наставлений можно встретить рекомендацию юношам иметь «пищу и питье не острые». Вряд ли здесь речь идет именно о пище с пряностями. Скорее всего, имеется в виду, что молодым людям не стоит увлекаться вкусной пищей, а больше думать о спасении души.

Сильвестр не мог не коснуться и положения священнослужителей. Он рекомендует первые плоды с огорода относить в церковь для благословения и на пробу священникам. Особенно стоит почтить духовного отца, также отправив ему подарки из урожая.

Христианство всегда подчеркивало равенство всех людей перед Богом независимо от их социального статуса. Но в реальности проявления неравенства могли проникать даже в самые благочестивые обычаи. Так, традиционно христосование на праздник Пасхи сопровождалось вручением друг другу крашеных яиц. Существовало негласное правило, по которому вручать яйцо первым должен человек, чей статус в обществе был выше.

Еда в качестве даров могла подноситься не только людям, но и реликвиям. В 1540 году два старца, Адриан и Леонид, удалились в пустынь для основания монастыря. Принесенную с собой икону они пристроили на дуб, а сами отправились искать место для постройки кельи. Тем временем икону, чудесным образом «явившуюся» на дереве, обнаружили местные рыбаки. Один из рыбаков хотел снять ее с дерева и забрать с собой, но неведомая сила откинула беднягу на приличное расстояние. После этого он долго не мог прийти в себя, а когда товарищи все-таки привели его в чувство, заявил, что ему явился некий старец, который запретил трогать святой лик. Рыбаки в благоговении удалились, но перед этим оставили перед иконой пшеничный хлеб и рыбу. Это подношение пришлось как раз для трапезы оголодавшим старцам.

Подарки в виде съестного составляли норму даже в представлениях людей с самым высоким статусом. Но если престиж царя поддерживала как раз его возможность потреблять множество разнообразных яств и одаривать ими, то для церковных иерархов престиж заключался как раз в смирении, в том, что они в потреблении пищи ничем не отличаются от своей паствы.

Настоятели монастырей должны были питаться за одним столом с монахами. Даже когда монастырь посещали гости, игумен не должен был угощать их отдельно в своей келье, чтобы не соблазнять братию. Хотя, разумеется, из этого правила было множество исключений, что не мешало в житийной литературе подчеркивать идеал, к которому следует стремиться любому пастырю.

Так, настоятель Коневецкого монастыря на Ладожском озере Арсений имел обыкновение угощать благодетелей монастыря за столом у себя в келье и там же хранил необходимые для этого припасы. Так продолжалось до тех пор, пока один из старцев не услышал разговор двух бесов. Нечистые обменивались мнениями по поводу персоны Арсения, и один из них сказал, что единственное радостное для него в жизни этого человека — запасы еды в его келье. После этого Арсений принимал пищу только за общей трапезой. Требование придерживаться этого правила он оставил и в своем завещании.

О том же наставлял братию перед смертью преподобный Ефросин Псковский, основатель Спасо-Елеазаровского монастыря: «В игумена изберите себе человека благоразумного, духовного и «богорадного», который бы желал служить единственно Богу и святой Церкви, а не заботился иметь что-либо лишнее против братии, ни риз более светлых и мягких, ни пищи более вкусной».

В жизни не все готовы были следовать такому идеалу. В Кирилло-Белозерском монастыре сохранилась рукопись, где среди записей служб имеется жалоба клиросного монаха на монастырское начальство. Суть ее в том, что настоятель упрекает братию за любую мелочь, а сам позволяет себе во внеурочное время потреблять различные вкусности.

Не исключено, правда, что в этом и подобном случаях не столько чревоугодничал настоятель, сколько монахи были недовольны своим скудным рационом. Ведь монастыри традиционно кормили большое количество нищих, и, согласно монастырским уставам, настоятели могли быть нищелюбивыми даже за счет телесных потребностей братии, а это не всегда встречало понимание у монахов. Кстати, имелось одно общее требование к духовным и светским властям. Это хлебосольство — и те, и другие должны были быть готовы в любой момент накормить страждущих.

Со стороны монастырских настоятелей можно наблюдать попытки завести в кормлении нищих определенный порядок. Возникает понятие «записные нищие», то есть приписанные к определенному монастырю и регулярно получающие в нем трапезу. Например, в Волоколамской обители количество таких превышало 50 человек. Впрочем, считалось, что не один нуждающийся не должен уйти из монастыря обойденным милосердием и хотя бы куском хлеба.

Так, Иосиф Волоцкий, в то время когда его монастырь переживал не самые лучшие голодные времена, приказал накормить явившихся к обители 700 человек. Узнав, что запасы муки иссякли и денег на ее покупку нет, он приказал денег занять, но не допустить, чтобы монастырь кто-то покинул голодным. Братия на это отреагировала так: «Покупать, чтобы прокормить столько народа, — это безрассудная милость: нас переморит, а их не перекормит».

В письме к княгине Голениной Иосиф Волоцкий объясняет, на что идут приношения, пожертвованные обители. Объяснение во многом вынужденное. Видимо, княгиня предъявляла какие-то претензии. По крайней мере, начинается письмо с оправданий: «А что ты писала: «Дать двадцать рублей за семь лет — то грабеж, а не милостыня», — так это не грабеж, это мы с тобою заключаем добровольное соглашение, по воле твоей и по нашей, а если тебе угодно, то мы так и сделаем, а не угодно — не сделаем». И только потом уже следует перечисление многочисленных трат обители, в которых затраты на питание занимают немалое место: «Надобно приготовлять церковные вещи, святые иконы, и святые сосуды, и книги, и ризы, братию кормить, и поить, и одевать, и обувать, и удовлетворять иные всякие нужды, опекать и кормить нищих, и странников, и путешествующих. А расходуется каждый год по полтораста рублей деньгами, а иногда и больше, да хлеба по три тысячи четвертей расходуется, потому что каждый день в трапезной едят иногда шестьсот, а иногда семьсот душ: сколько Бог пошлет, столько и расходуется».

Благочестивое поведение игумена было вознаграждено. О ситуации в Волоке узнал великий князь и не только оплатил монастырские долги, но и накормил всех голодных из своих закромов.

Терминология, употреблявшаяся при наделении тех или иных людей пищей, также могла играть важную роль и служить показателем социального статуса. В сохранившихся записях о проведении так называемой прокопьевской трапезы (праздник в честь поминовения святого на Русском Севере) указывается, что священнослужители «потчиваны», а вот нищих той же самой едой уже «оделяли».

Нередко вышестоящего человека, зачастую и самого царя называли не иначе, как «кормильцем», что опять же подчеркивало его высокий статус. Человек способный накормить других, очень много значил в глазах людей доиндустриальной эпохи.

Даже сам правитель мог сравниваться с пиршеством. Вот как звучала похвала инока Фомы тверскому князю Борису Александровичу: «Воистину, он сам — царская трапеза, от которого насыщаются многие».

В переводном с греческого «Наставлении отца к сыну», которое было широко известно на Руси, жизнь скупых сравнивалась с поминальной трапезой, на которой «все вокруг плачут и нет веселящегося».

Особо отмечается в летописях стремление правителя угостить не только приглашенных, но и вообще всех желающих. Это делал, например, Борис Александрович Тверской. «Асам великий князь Борис Александрович вернулся на свой двор в новооснованном том городе и задал веселый пир не только для тех, кто был зван, но и для тех, кто оказался там случайно».

Человек, принявший у другого еду, особенно если это происходило регулярно, попадал в зависимость от своего благодетеля. Сделать зло тому, кто тебя накормил, одно из самых страшных прегрешений. Эта мысль отражается не только в наставлениях, исходящих из церковно-книжной среды. Подобным настроем проникнуты и русские сатирические сказки.

Петух в записанной еще в XVII столетии «Сказке о куре и лисе» говорит: «Тако ж и я, госпожа моя лисица, у крестьянина жил, хлеб ел и пшеницу я у них клевал, как же добра им не хотеть? Тому и Бог не поможет, кто хлеба и соли не помнет. Хлеб-соль великое дело, без него человек не может жить ни единого часу».

Довольно критично в целом настроенные иностранцы часто отмечали за русскими такую добродетель, как гостеприимство, которое выражалось в стремлении как следует накормить гостя. «Но справедливость требует сказать, что гостеприимство есть общая добродетель русских, так что ничем нельзя скорее рассердить их, как отказавшись от угощения», — писал Адольф Лизек, секретарь посольства императора Священной Римской империи, к царю Алексею Михайловичу.

Предполагая кого-либо угостить, надо, однако, соблюдать осторожность. Даже гипотетическое предложение еды смутьяну и бунтовщику могло привести к неприятным последствиям. Один из таких случаев упомянул хроникер голландского посольства, которое находилось в России как раз во время разинского восстания: «Даже в Москве нашлись лица, которые с похвалою о нем говорили, как о человеке, стремящемся к их свободе и благополучию. Дело дошло даже до того, что некий старик на вопрос, что следует делать, если Стенька подойдет к городу Москве, неосторожно отвечал: его следует встретить с хлебом и солью (под этим русские разумеют всякое хорошее угощение); за это он публично был наказан».

Иностранцы также часто говорят о том, что многие придворные стараются пустить пыль в глаза за счет пышных угощений, но в повседневной жизни далеко не всегда могут позволить себе роскошный стол. Как пишет побывавший в Москве в том же, что и Лизек, 1675 году голландский дипломат Бальтазар Койетт, «богатые иногда держат более пышный дом и стол, особенно при приеме чужеземцев; последним, однако, подарками приходится за все это расплачиваться более чем достаточно. С другой стороны, они очень скупы в обыкновенных своих обедах; средств у них мало, так как очень много выходит на рабов и на лошадей».

В Изборнике можно встретить рекомендации по угощению священнослужителей: «Пусть твой дом будет — дом молитвы и покой иереям, служителям Божиим, и всякому чину церковному. Введи таких в дом свой, со всякою честью их усади, стол накрой им, словно Христу самому, сам же стань им служить».

Вполне возможно, что первоначально сельские священники не имели собственного хозяйства и питались поочередно у всех членов общины. «Святительское поучение новопоставленному священнику» (ХIII век) резко осуждает излишнюю неумеренность батюшек при таких угощениях и сравнивает их с «псами», которые не могут «насытися от неудержания своего».

Название совместных трапез — братчина, — устраиваемых крестьянской общиной по тем или иным поводам, говорит само за себя. В этом слове явное указание, подкрепленное многочисленными ритуалами, что родство по пище мыслилось едва ли не столь же важным, как родство по крови. Это заставляло крайне внимательно относиться к тому, кто может принимать участие в трапезе, не допускать на нее чужаков и случайных людей.

Неприкосновенность братчины от чужаков защищалась законом, который был в данном вопросе суров даже к боярским людям. Вот что говорится в жалованной грамоте князя Василия III: «А на пир и на братчины к ним боярские люди ино нихто незваные не ходят. А хто к ним на пир и на братчину придет незван, а случитца у них в том пиру какова гибель, — и тому незваному та гибель платить без суда». Как мы видим, на незваных гостей возлагалась ответственность за все чрезвычайные происшествия во время пиршества, что должно было заставить их держаться от братчин подальше.

Неслучайно Владимир устраивает пир после окончания строительства Десятинной церкви в Киеве. Участие народа в совместной трапезе должно было подчеркнуть, что христианская религия с ее праздниками и обрядами является теперь общенародным делом, строительство храма должно было восприниматься как совместное действие всего народа.

Еда может объединять и разделять не только людей разных наций и социальных групп, но даже живых и мертвых. Общеизвестный сказочный сюжет заключается в том, что герою, попавшему в царство духов, ни за что не следует вкушать предлагаемую ему пищу, иначе он никогда уже не вернется домой.

Человек, побывавший в ином мире, уже не может иметь дело с земной пищей. В «Измарагде» (XIV век) приводится история одного праведного воина, который был привержен блудному греху. Он должен был отправиться в ад, но по молитвам ангелов ему был предоставлен еще один шанс для покаяния. Для этого умершему пришлось вновь вернуться в свое тело и прожить на земле еще сорок дней. Но все эти дни он не вкусил ни крошки хлеба.

Героиня сказки «Гуси-лебеди» получает помощь лишь тогда, когда соглашается принять угощение: яблоко, пирожок, кисель. Только после этого она признается своей, человеком, которому можно оказать помощь.

Просьба накормить хлебом, судя по всему, рассматривалась как своего рода ритуальная. Это должно было выражать признание зависимости, готовность отдать свою судьбу в руки другого человека. С подобными формулировками мы можем встретиться в «Повести о битве на Липице»: «Утром же рано выехал Юрий с двумя братьями, и поклонился князьям, и сказал Мстиславу и Владимиру: «Братия, кланяюсь вам и бью челом: дайте мне жить и накормите хлебом».

С такой же ритуальной формулой обращается к братьям и Ярослав: «И во вторник четвертой недели выехал сам Ярослав из города, ударил челом брату Константину и сказал: «Господин, я в твоей воле, не выдавай меня ни тестю моему Мстиславу, ни Владимиру, а сам, брат, накорми меня хлебом».

Отказ разделить трапезу и принять угощение воспринимался как оскорбление и мог привести к прямой агрессии. Даже стремление к соблюдению поста большинством не считалось уважительной причиной для отказа.

Печальный случай произошел с благочестивым Никандром Псковским. Направляясь в свою обитель, он попросился переночевать в дом к одному крестьянину. Дело было на Масленой неделе, в доме по этому случаю угощались и предложили принять участие в пиршестве и Никандру. Когда же тот отказался есть молочные блюда, то его заподозрили в злом умысле против хозяев и начали избивать палками. Хорошо, что среди пировавших нашлось несколько разумных людей, которые избавили Никандра от смерти и накормили хлебом.

Скромность в застольном поведении и умеренность в еде считались для светских властей большими добродетелями. Именно эти качества, по мнению антиохийского патриарха Макария III, заслуживали уважения у Богдана Хмельницкого. В отличие от многих дворов, у гетмана подача блюд к столу была очень скромной. «Воззри в эту душу от праха земного! Да продлит Бог ее существование! У него нет виночерпиев, ни особых людей для подачи ему кушаньев и питья, как это водится у царей и правителей».

Особенно гостям бросилось в глаза, что во время обедов Хмельницкий усадил патриарха на самом почетном месте, а сам сел ниже. Этим он отличился от правителей Молдавии и Валахии, которые не додумались оказать владыке такую честь. Именно перед патриархом ставили сначала каждое блюдо, от которого тот отведывал, а затем оно уже начинало путешествие к противоположному краю стола.

Скромность Хмельницкого не сказывалась на количестве и изысканности блюд, которые преподносились патриарху не только во время обеда, но и в дар. Вот всего лишь один пример такого подарка: «Затем он подносил прочее и прочее до конца все, что принес, и ушел. Воевода также прислал от себя главных из своих служилых людей с царской (слово «царский» употреблено здесь, вероятно, в смысле «роскошный») трапезой, состоявшей из сорока, пятидесяти блюд, которые несли янычары; тут были: разная вареная и жареная рыба, разнородное печеное тесто с начинкой таких сортов и видов, каких мы во всю жизнь не видывали, разнообразная рубленая рыба с вынутыми костями, в форме гусей и кур, жареная на огне и масле, разные блины и иные сорта лепешек, начиненные яйцами и сыром. Соусы все были с пряностями, шафраном и благовониями. Но как описать царские кушанья? В серебряных вызолоченных чашах были различные водки и английские вина, а также напиток из вишен, в роде густого сока, приятный на вкус и благовонного запаха, и еще маринованные лимоны: все это из стран франкских». Любопытна сама процедура вручения подарков. Блюда не просто вносились и передавались патриарху. Каждое из них еще и озвучивалось. Начиналось подношение с различных видов хлеба.

Для нас интересным будет сообщение об одном из ответных подарков Макария гетману. Это были «кофейные бобы». Во всех источниках, посвященных истории распространения кофе, сообщается, что впервые в России он появился лишь в 1665 году, и то не в качестве напитка, а лекарственного средства. Придворный лекарь Алексея Михайловича англичанин Самюэль Коллинз выписал самодержцу следующий рецепт: «Вареное кофе, персианами и турками знаемое, и обычно после обеда, изрядно есть лекарство против надмений, насморков и главоболений». Макарий был в гостях у гетмана за десять лет до этого, но о кофе сопровождавший патриарха Павел Алеппский пишет, что сей подарок был сделан Хмельницкому, «так как он любитель его (кофе)».

Во время царского пира уже в Москве гости из Сирии также стараются отметить все моменты, которые можно истолковать как признание высокого статуса патриарха. Его посадили рядом с царем и московским патриархом. Серебряные блюда и кубки церковных владык ничем не отличались от царских. Именно патриархам достались первые куски хлеба, которые царь перед началом трапезы через стольников передавал всем присутствующим.

Уже в процессе пира царь также отправлял некоторым боярам или священнослужителям какие-то блюда со своего стола. Как отмечает Павел Алеппский, подобные подарки не съедались здесь же, а тщательно береглись и отсылались домой, как великое свидетельство царской милостыни.

Спустя несколько дней Макарий был приглашен на обед русским патриархом Никоном. Павел не осмелился хоть словом высказать неудовольствие главой русской церкви. Но мне кажется, определенный намек читателям он все же дал. Причем сделал это как раз через описание пира.

Во время обеда для Никона был приготовлен отдельный стол, откуда он распоряжался пиршеством, подражая царю и точно так же раздавая приглашенным куски хлеба и прочие яства. Учитывая, что даже царь посадил Макария за один стол с собой, поступок Никона выглядел не слишком подходящим для того, кто должен был всем православным на Руси подавать пример кротости и смирения.

С этим пиром у Никона связан крайне любопытный эпизод, напрямую касающийся нашей темы. В Москве оказались представители северного народа лопарей, живущих на далеком Кольском полуострове. Никон решил развлечь своих гостей экзотикой и пригласить вождей лопарей на пир.

Павел подробно описывает внешность и обычаи дикарей, причем в самых отрицательных тонах. По его мнению, они мало чем отличаются от животных, как внешне («Когда они идут, то их не отличить от стада медведей или других животных»), так и по своим моральным качествам. Среди прочего рассказывает он и про пищевые привычки лопарей, которые такие же мерзкие, как и они сами. Они поедают собак и прочих нечистых животных, причем в сыром виде, а также являются людоедами. Поедают даже своих умерших родственников.

Именно на деликатную тему людоедства Никон и затеял с лопарями примечательный разговор. ««Правда ли, спросил он, что вы едите человечье мясо?» Они засмеялись и сказали: «Мы едим своих покойников и собак, так почему же нам не есть людей?» — «Как вы едите человека?», — спросил он. Они отвечали: «Захватив человека, мы отрезаем ему только нос, затем режем его на куски и съедаем». Он сказал им: «У меня здесь есть человек, достойный смерти; я пошлю привести его к вам, чтобы вы его съели». Они начали усиленно просить его, говоря: «Владыка наш! Сколько ни есть у тебя людей, достойных смерти, не беспокойся наказывать их сам за преступление и убивать, но отдай нам их съесть; этим ты окажешь нам большое благодеяние».

Кандидатом на жертву этого гастрономического представления, по записи Павла Алеппского, должен был стать также чужеземец, но при этом православный. Мало того, это был митрополит города Миры, который, оказавшись в России, подвергся наказанию вместе со всей своей свитой за многочисленные греховные поступки, не соответствовавшие высокому духовному сану, в том числе за курение табака. Но когда за несчастным послали, чтобы привести его к дикарям, оказалось, что он уже скрылся. Где он находился, Павел не уточняет.

Сложно сказать, насколько достоверной можно считать всю эту историю. Никон отличался крутым характером, может быть, даже и самодурством. Но поверить в то, что он реально собрался прямо на пиру устроить подобное развлечение? Да и если бы у патриарха были насчет кого-то такие кровожадные планы, то он наверняка лучше позаботился бы о его охране.

Скорее всего, придется опять сделать вывод, что писал Павел в расчете на своих соотечественников, для большинства которых русское государство было очень далеким и малореальным. Какие конкретно чувства у читателей должна была вызвать эта байка? Негативное отношение к жестокому Никону? Или к русским дикарям, которые мало чем отличаются от лопарей? А может быть, это был урок как раз православным обитателям Сирии, который должен был продемонстрировать строгость соблюдения правил в далекой, но истинно верующей стране.

Несмотря на «побег» митрополита, развлечение на пиру все-таки состоялось, хоть и не столь кровавое. «Патриарх дал со своего стола блюдо превосходной рыбы и хлеба, чтобы они это съели; они поклонились ему и извинились и просили его, говоря: «Наши желудки не принимают вареного и мы к этому совершенно не привыкли; но если тебе благоугодно, дай нам невареной рыбы». Он велел принести. Им принесли большую рыбу, называемую штука (щука), — она была мерзлая, как чурбан, — и бросили перед ними. Увидев ее, они сильно обрадовались и много благодарили. Патриарх приказал им сесть, и они сели. Старшина их подошел и попросил нож. Взяв рыбу, он сделал надрез кругом головы и снял кожу сверху донизу с такою ловкостью, что мы были изумлены. Затем он стал резать ее ровными ломтями, как режут ветчину, и бросал их своим, а те наперебой их хватали и съедали с большим наслаждением, чем человек ест что-либо вкусное и редкостное из царских сластей. Так они съели ее всю с костями, кишками и головой, ничего из нее не отбросив. Попросили другую и также распорядились с нею, выхватывая друг у друга из рук (куски) с дракой. Зловонный запах ее распространился по палате, и мы едва не лишились чувств от величайшего отвращения к ним и при виде того, как они обтирали руки о свои шубы».

Эта часть рассказа, разумеется, выглядит более достоверно.

Для нас также интересно отметить тот факт, что интерес к людям не просто другой нации, а, по сути дела, другой эпохи не в последнюю очередь заключается в интересе именно к их пищевым привычкам. «Другой» должен отличаться странными и неприятными пищевыми обыкновения, и лопари подтверждают это ожидание.

В заметках иностранных путешественников встречается еще одно упоминание подобного пищевого аттракциона, правда, без такого множества подробностей. Вот довольно скупое воспоминание участника шведского посольства: «После полудня послу показали несколько ненцев: они все пали ниц перед ним, плясали и пели для него; перед ними поставили мясо, которое они жадно проглотили, напились водки. Когда я спросил, сколько им лет, они сказали, что не знают никаких лет».

Статус державы также очень часто проявлялся через отношения в пищевой, застольной сфере. Секретарь шведского посольства отметил, что персидскому послу, который также находился при дворе Алексея Михайловича, пожаловали корма вполовину меньше, чем выдали шведам. По описанию английского путешественника, некрещеные татары хоть и участвовали в царском пиршестве, но посажены были не в том зале, где пировал сам Иван IV.

Место, которое человек занимал на пиру, определялось двумя факторами. Прежде всего это было связано с происхождением. В одной былине говорится: «По имечки тебе можно место дать, по отечеству пожаловать». Но изменение этого порядка возможно — оно в руках князя, который может изменить место человека в иерархии за его личные заслуги, как это и происходило с известнейшими русскими богатырями, которые не отличались высокородием.

Григорий Котошихин, чиновник Посольского приказа, сбежавший из России и перешедший на службу к шведскому королю, оставил нам одно из самых интересных описаний местничества, которое к середине XVII века оставалось еще в силе, несмотря на попытки царей активно с ним бороться. Если во время назначения воевод в походы с грехом пополам удавалось еще добиться выполнения царских указов «быть без мест», то вот за царским столом новая практика никак приживаться не хотела.

Занятие достойного места за царским столом не ниже определенной позиции и ни в коем случае не ниже того человека, чьи предки были ниже по статусу твоих предков, считалось настолько важным, что бояре готовы были нарушить все прочие правила приличия и едва л и не саму царскую волю. Многие, полагая, что их честь во время царского обеда может понести урон, сказывались больными, чтобы не ехать на царские угощенья. Впрочем, эти боярские хитрости были слишком очевидны самодержцам, и те приказывали болящим все равно являться на пиры. Дальше могли разыгрываться целые драмы, очень ярко описанные Котошихиным:

«А будет царь уведает, что... не хотя под которым человеком сидеть... поедет к себе домой; и таким велит быть и за столом сидеть, под кем доведется. И они садится не учнут, а учнут бить челом, что ему ниже того боярина, или окольничего, или думного человека, сидеть немочно, потому что он родом с ним ровен, или... на службе и за столом преж того род их с тем родом, под которым велят сидеть, не бывал: и такова царь велит посадить сильно; и он посадить себя не даст, и того боярина бесчестит и лает. А как его посадят сильно, и он под и ним не сидит же и выбивается из-за стола вон, и его не пущают и разговаривают, чтоб он царя не приводил на гнев и был послушен; и он кричит: «хотя де царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть» и спустится под стол; и царь укажет его вывести вон и послать в тюрьму, или до указу к себе на очи пущать не велит. А после того за то ослушание отнимается у них честь, боярство, или окольничество и думное дворянство, и потом те люди... своей службы дослуживаются вновь».

Карьера, тюремное заключение и место за обеденным столом. В нашем понимании это вещи из разных весовых категорий, но в XVII веке дело обстояло совсем по-другому.

Котошихин также отмечает, что блюда для всех членов царской семьи готовятся разные и приносятся также порознь.

Разумеется, нормы застольного этикета формировались постепенно, на протяжении столетий. Так, Василий III вполне мог сидеть за одним обеденным столом не только со своими родственниками, но и с боярами. Но уже Иван Грозный и его наследники допускали за свой стол только сыновей. Исключение могло быть сделано разве что для царствующих особ, что случалось в те времена крайне редко. Например, в 1602 разделить царскую трапезу за одним столом было позволено герцогу Голштинскому.

Важным оказывался не только стол, но и с какой его стороны размешались приглашенные. Более почетным считалось размещение «в лавке», то есть у стены и лицом к залу. Что характерно, в былинах богатыри очень часто скромно занимают место за дальним концом стола. Впрочем, мотивом такого поведения могло быть как раз и стремление к публичному восхвалению, когда хозяин при всех предлагал пересесть на место, более соответствующее статусу гостя.

Правда, среди героев былин встречаются и такие, которые могут явиться на пир незваными. Как, например, делает Василий Буслаев.

Иностранцы не без брезгливости писали, что блюда даже на царских пирах могли предлагаться двум гостям на одной тарелке. По этому поводу, кому и с кем достойно есть из одного блюда, также могли возникать распри. Известно, что на одном из застолий в правление сына Грозного царя Федора Иоанновича рязанский епископ жаловался, что архиепископ Ростовский не дал ему есть с ним из одного блюда. В поданной челобитной обиженный иерей ссылался на то, что в свое время едал из одной миски с новгородским архиепископом.

Угощение из царских рук также могло быть разных категорий. Самым почетным считалось получение так называемых «останков», то есть блюд, которые были опробованы царем. Речь, разумеется, идет не об объедках — царь обычно демонстративно лишь прикасался к еде. Особенно большой удачей считалось получить с царского стола соль. По мнению австрийского дипломата Сигизмунда фон Герберштейна, посылая этот дар, государь выказывал не просто расположение, а любовь.

Пища, переданная кому-либо царем, воспринималась настолько значимой, что это порой приводило к своеобразным эпизодам. Так, шведский посол, усевшись за присланные ему блюда, по обычаю, собрался прочитать молитву. Но это вполне благочестивое действие, которое, разумеется, совершали и все русские, было грубо прервано русским приставом, который заявил, «что это он может делать у себя за собственным столом, эта же пища царская, которая уже благословлена».

Иностранцам, кроме того, не нравился обычай вставать при каждой передаче царского пожалования или заздравном кубке. Это вызывало большую суматоху и мешало нормально насладиться трапезой.

Отправка обедов послам также производилась в соответствии с очень строгим и пышным ритуалом, который должен был произвести неизгладимое впечатление как на иноземцев, так и на московскую публику, наблюдавшую за процессиями. Одно из самых подробных описаний этого ритуала сохранил для нас в своих записках француз Жак Маржерет, бывший на русской службе в 1600–1606 и 1608–1611 годах.

«Если император не расположен пировать с послом, после приема, по обычаю страны, император посылает ему обед домой следующим порядком: прежде всего направляет какого-нибудь знатного дворянина, одетого в золотую парчу, с воротником и в шапке, расшитыми жемчугом, который перед обедом отправляется верхом, чтобы передать послу приветствие и объявить милость императора, а также чтобы составить ему компанию за обедом. Его лошадь окружают пятнадцать или двадцать слуг, затем идут два человека, несущие каждый по скатерти, свернутой в свиток, затем следуют двое других, несущие солонки, и еще двое с двумя уксусницами, полными уксуса, затем еще двое, один из которых несет два ножа, а другой две ложки, весьма дорогие, далее следует хлеб, который несут шесть человек, идущих парами; далее следует водка и после — дюжина человек, несущих каждый по серебряному сосуду, примерно в три шопина каждый, с винами разных сортов, но по большей части с крепкими винами из Испании, с Канар и из других мест. После этого несут столько же больших кубков немецкой работы; дальше следуют кушанья, а именно: сначала те, которые едят холодными, затем вареное и жареное и, наконец, пирожное. Все эти кушанья приносятся в больших серебряных блюдах, но если Император благоволит послу, то вся посуда, которой накрывают на стол, — золотая. Я видел до трех и четырех сотен их, несущих, как сказано выше, кушанья и напитки для одного обеда, и видел, как в один день посылали три обеда разным послам, но одному больше, другому — меньше; однако тем же вышеописанным порядком».

Во время угощения послов кушаньями с царского стола соблюдались строго все церемонии, которые были характерны именно для пира в царском присутствии. Вот характерный рассказ на эту тему немецкого путешественника Адама Олеария, несколько раз посетившего Московию в 30—40-х годах XVII века: «Великокняжеский посланец сел вверху стола и попросил послов сесть с ним рядом. Наши гофъюнкеры прислуживали за столом. Посланец велел поставить перед послами три больших бокала, наполненных вином аликанте, рейнским вином и медом, и приказал затем подавать на стол в 38 большею частью серебряных, но не особенно чистых больших блюдах, одно за другим, всякие вареные и жареные, а также печеные кушанья. Если не было места, то ранее поставленное опять убиралось. Когда последнее блюдо было подано на стол, князь поднялся, стал перед столом, кивнул послам, чтобы и они стали перед столом, и сказал: «Вот кушанья, которые его царское величество, чрез него, велел подать великим голштинским послам: пусть они ими угощаются». После этого он взял большую золотую чашу, наполненную очень сладким и вкусным малиновым медом, и выпил перед послами за здоровье его царского величества. После этого он и послам и каждому из нас дал в руки по такому же сосуду с напитками, и мы все вместе должны были их выпить. Один из нас, стоявший несколько поодаль от него и не могший, из-за множества народа, стоявшего вокруг, получить чашу из его рук, хотел, чтобы чаша была ему передана через стол. Князь, однако, не позволил этого, кивнул ему, чтобы он вышел из-за стола, и сказал: «Стол теперь знаменует собою стол русского императора: никто не смеет становиться за ним, но следует стоять перед ним».

Даже на уровне государственных отношений угощение и соответственно его принятие рассматривались как один из возможных путей для налаживания добрососедского взаимодействия. По крайней мере, это официально декларировалось. Вот с какой речью обратился к польским послам от имени русского царя чиновник Золотов: «Священный царь, он же всемилостивейший наш государь, не желая упустить никакую возможность доказать свое доброжелательство особе светлейшего короля вашего и республике, повелел мне поднести вам, знаменитейшие послы, сласти сии и иные прочие лакомства, отложенные в сторону во время вчерашнего пира, и в этом вы можете увидеть, что с нашей стороны ничего разумного не упущено для подкрепления мира, искренней дружбы и братского между нами союза. По той же причине имеем и мы повод надеяться на подобное отношение с вашей стороны; а так как неусыпные наши старания клонились к тому, чтобы переполнилась мера ваших ожиданий, желательно нам, чтобы мы стремились к одинаковой цели. Дай Бог, чтобы все сии лакомства и сласти, предлагаемые вам благосклонностью его священного царского величества, отозвались бы наисладостнее в устах ваших и вместе с тем оставались бы напоминанием в душах ваших дружелюбивых наших к вам чувств».

Попытки иноземных гостей самим разнообразить свой рацион и закупить у местного населения что-либо сверх отпускаемого царского корма рассматривались едва ли не как оскорбление царской чести.

Если самим послам все же ничего особо страшного не грозило, то русские, которые решили получить выгоду таким образом, наказывались с крайней жестокостью. Датский дипломат Якоб Ульфельдт описывает один из таких случаев: «Послав нашего переводчика, мы купили на свои деньги двух гусей, чтобы поскорее подкрепить силы, подорванные усталостью (ведь на всем этом пути нам не давали ничего, кроме коров, овец и цыплят, которых приносили лишь глубокой ночью, так что нашим поварам едва хватало времени, чтобы их заколоть и приготовить; прежде чем они успевали всех их заколоть и [доварить] до готовности, [поваров] снова заставляли садиться на корабли, [чем] доводили их почти до изнеможения. [Итак], когда приставы случайно узнали об этом, те несчастные люди, которые продали нам гусей, немедля были наказаны плетьми и палками с такой жестокостью и яростью, что если бы они нанесли оскорбление царскому величию, [никакие] христиане не стали бы бить и полосовать их более [бесчеловечно]».

Выдача содержания послам именно в натуральной форме долгое время считалась обязательной. Когда в 1599 году дьяк Щелкалов выдал грузинским послам деньги, это стало поводом к его немедленной отставке.

Русские послы за границей, в свою очередь, настаивали на том, чтобы их обеспечение пищей соответствовало тем почестям, которые оказываются при приеме послов в России.

В 1570 году русский посланник в Турции Новосильцев вел долгие переговоры с турецкими чиновниками по поводу снабжения посольства. Турки считали, что обязательства перед посланниками заканчиваются в день прекращения их миссии и отъезда из Стамбула. Новосильцев же настаивал, что русских должны обеспечивать провиантом, пока они не покинут турецкие пределы, потому что именно так поступают с послами на Руси. В итоге послам пришлось все равно покупать пропитание на свои деньги, но они до конца не соглашались с таким порядком и продолжали предъявлять претензии туркам, а значит, не уронили государевой чести.

Именно через снабжение посольства пищей показывалось отношение к его статусу. Это зависело не только от влиятельности страны, откуда прибыли посланники, но и от отношений с этим государством в данный момент. Так, например, побывавшему в Москве папскому легату Антонио Поссевино в знак уважения было приказано выдавать даже пряности. А вот шведскому посольству во главе с П. Юстеном корм выдавали в два раза меньший, чем обычно полагалось шведским послам, что должно было свидетельствовать о том пренебрежении, которое Иван IV испытывал к тогдашнему шведскому королю.

Юстен описывал ситуацию, в которую попали шведы: «Мы покупали бы квас, но этого не разрешали, так же как никто из нас не смел выходить за калитку, чтобы купить что-нибудь. Так как охранники строго держали нас взаперти, а пристав не приходил к нам четырнадцать дней, хотя его обязанностью было докладывать наместнику о наших нуждах и нехватке припасов, а также приносить из замка ответ, мы провели 14 дней в нехватке питья. Еды мы получали столько, сколько достаточно лишь для поддержания духа.

Пищу нам приносили во время обеда. Не всегда можно было отличить, было ли мясо лошадиным или мясом другого животного, нужда заставляла нас есть все, что давали. Нельзя скрыть, что нам приносили и мясо падали, которое мы брезгливо оставляли нетронутым. Так мы провели всю весну и лето. Всемогущий Господь, как заботливый отец, оберегал нас словом, чтобы мы выжили, так как написано: не хлебом единым жив человек».

Иногда размеры содержания могли изменяться в зависимости от поведения самих послов. В 1563 году, когда литовские послы долго спорили с царскими дьяками по поводу времени, когда они должны были въехать в столицу (послы намеревались въехать утром, а не вечером), Грозный приказал им выдавать не более пищи, чтобы они только не умерли с голоду. А в 1607 году, когда польские послы заявили о том, что самовольно уедут из Москвы, им сократили отпускаемый корм вдвое. Лишение пищи применялось при Грозном и к ногайским послам: «...Царь и великий князь... корму им давати не велел же, потому что Юсуф (бий ногайской орды) князь Петра Тургенева (русского посла) велел ограбити и нечесть ему великую учинил».

Русские дипломаты также привыкли рассматривать как знак бесчестья, что их не приглашают к столу правителя. По этому поводу приходилось вести долгие переговоры с турецкими чиновниками, которые никак не могли объяснить, что не в обычае султана участвовать в подобных мероприятиях. То же самое пытались донести до русских послов и представители австрийского императора, заявляя, что «у римских цесарей изначала того в обычае не ведется, что послов звати ести».

Русские послы в Швеции были приглашены к королевскому столу, но когда они явились в пиршественную залу, то увидели, что короля там нет. Посланники отказались садиться за трапезу, видя в том урон своей чести и чести своего государя. Ведь в Москве царь не погнушался принимать шведских послов на своей трапезе. Шведы попытались выйти из положения, говоря, что король внезапно почувствовал сильное недомогание и вместо него на пире будет присутствовать его родной брат. Но русские остались непреклонны и покинули королевский двор.

Когда же на посольский двор прибыли шведские чиновники с угощением, то глава посольства попенял шведам, что они могут поднимать пиршественные чаши, когда король, по их словам, опасно болен. В итоге русские послы добились своего и вскоре во время обеда могли лицезреть шведского короля.

Статейный список посольства Новосильцева в Турцию подробно описывает все угощения со стороны турецких чиновников еще до того, как посольство добралось до Стамбула, где, как мы уже знаем, возникла сложная ситуация, связанная с тем, что турки не собирались допускать посла к султанскому столу. Оскорблять прямым отказом не стали, но и объяснение выбрали малодостоверное: якобы по православному календарю день приема послов является постным, а за трапезой султана будут мясные блюда. В русской передаче их аргументация выглядит так: «А у государя тебе сего дни не ести, потому что у нас едят мясную еству, а вы говеете, а рыбы здесь мало».

Особенно забавно упоминание малого количества рыбы в Стамбуле. Настолько мало, что не нашлось на нескольких человек из посольства. Но так или иначе, а Новосильцеву пришлось смириться с подобным объяснением.

В рассказе про посольство в Англию уже во времена Бориса Годунова послы особо отмечают, что их допустили непосредственно к королевскому столу, тогда как выходец из итальянского герцогского семейства был посажен в другой палате с королевскими «боярами». В своих записях послы акцентируют внимание на том, что английские дворяне, даже самые знатные, в присутствии королевы во время обеда стояли, в отличие от самих послов.

Порой понимание правил этикета русскими посланниками смешило иностранцев. Так, после завершения обеда королева Елизавета вымыла руки и велела серебряный сосуд с водой поднести послу Григорию. Тот сердечно поблагодарил, но руки мыть не стал, аргументировав это следующим образом: «Великий государь наш, царское величество Елисавет-королевну, зовет себе любительною сестрою, и мне, холопу его, при ней рук умывати не пригодитца». Дошла до нас в воспоминаниях послов и реакция королевы: «И королевна почала быть весела, и Григорью то похвалила, что ее почтил, рук при ней не умывал». Кстати, как отмечает Поссевино, на русском царском обеде вода для мытья рук подавалась только царю и его сыну.

Из-за тонкостей застольного этикета русские послы не смогли побывать на приеме у лондонского лорд-мэра. Приглашая послов к нему на обед, их предупредили, что, по обычаю, все иноземные гости сидят ниже лондонского правителя, так как он представляет в данном случае саму королеву. В ответ на это послы ответили весьма многословно: «Нам никоторых государств послы и посланники не образец: великий государь наш, парь и великий князь Борис Федорович, всея Руси самодержец и многих государств государь и обладатель, над великими славными государи величайший государь, самодержавный царь. Будет лорд-мэр нас похочет видити у себя, и ему нас чтити для царского величества имени, и мы к нему едем. А будет ему чину своего порушити и меня местом выше себе почтити нельзе, и мы к нему не едем». В общем, честь русского монарха опять была спасена.

Даже в монастырской жизни с ее евангельской простотой и идеалами равенства прежний социальный статус иноков зачастую не забывался. В «Стоглаве», основанном на решениях церковного собора в 1551 году, рекомендуется максимальное послабление монастырских уставов для знатных людей, которые в качестве вкладов приносят в монастырь немало денег и земель. Для таких должны дозволяться, по их желанию, отступления от монастырских правил употребления пищи. В том числе и от обязательно совместной и одинаковой для всех трапезы. Статья об этом гласит: «Да в великих же честных монастырех стригутся князи и бояре и приказные люди великие и немощи или при старости, и дают вкупы великие и села вотчинные по своих душах и по своих родителех в вечной поминок, и тем за немощь и за старость законов не полагати о трапезном хождении и о келейном ядении; покоити их по разсужению ествою и питием, про таких держати квасы сладкие и черствые, и выкислые — кто какова требует, и ества такоже, или у них случится свой покой, или от родителей присылка, и о том их не истязати же».

Конечно, в тексте есть упоминание немощи и старости, но, понятно, что старый монах, не имеющий богатства или подарков от родственников, вряд ли мог рассчитывать на столь значительные послабления.

Отношение к людям очень часто осмысливается через пищевые категории. В сказке «О старом муже» молодая жена описывает свое отношение к пожилому супругу и к молодому любовнику. Вот что ожидает нелюбимого мужа: «Ешь сухой хлеб, да квашеные поскрепки, а вместо мяса тебе, старому смерду, мостолыга старые коровы и та недоварена». А вот какая сладостная перспектива открывается перед любимым молодцом: «...мяхкия крупичетые калачики, и здобныя пироги, и различныя овощи, да сахар на блюде...»

Совместная трапеза с благочестивым человеком может оказать очень сильное воздействие на людей. Так, однажды шайка разбойников задумала ограбить скромное жилище подвижника Михаила Клопского. Трое грабителей подошли к кельям и были немедленно приглашены за стол. Дальше, судя по тексту жития, произошло следующее: «Сели в трапезной за стол, да не едят. Тогда спрашивает их старец: «Почему, детки, не едите?» А они говорят: «Есть, господин, у нас еще товарищи». И он одного послал: «Позови товарищей». И тот пошел и позвал их. А их идет, к тем троим, еще двенадцать человек с оружием. И стал старец понуждать их поесть хлеба — не хотели есть. И некоторые из них поели, а один, старший среди них, и хлеба не захотел попробовать, и охватил его сердечный недуг. И те, которые поели, пошли прочь, а двое из них разболелись. И одному из них старец сказал: «Постригись — тогда выздоровеешь!», — а другому сказал: «Иди, скажи своим друзьям: с этих пор больше не крадите, не разбойничайте, отступитесь от своих грехов». А товарища их постригли и дали ему имя Дорофей».

В жалобах главного героя «Повести о голом и небогатом человеке» бедность воспринимается в основном через состояние голода, нехватки пищи. Герой отзывается о своем положении; «Ведает весь мир, что мне ни пить, ни есть нечево и взять негде. Живу я на Москве, поесть мне нечево и купить не на што, а даром не дают. Ерыщетца у меня по брюху, потому что не ел, да и насила хожу».

Но дискомфорт доставляет не только физическое ощущение голода, героя угнетает также невозможность полноценно играть свою социальную роль за трапезой по причине бедности. Его гнетет чувство стыда. «Стыдно мне з богатыми люд-ми в пиру сидеть, на них платье цветное и хорошее, а на мне худое и то чужое».

В «Повести о горе-злосчастии» самые чувствительные жалобы главного героя связаны именно с испытываемым чувством голода:

В «Молении Даниила Заточника» автор описывает свое бедственное положение через многочисленные пищевые образы. Друзья отвернулись от Даниила, так как он «не предложил им трапезы с многоразличными яствами».

Люди всегда готовы разделить радость с человеком, но не сопутствовать ему в скорби. «Многие ведь дружат со мной, опуская руку со мною в блюдо, а в несчастье ведут себя как враги». Наконец и само осознание своего несчастья описывается через пищевые сравнения:

Некоторые виды рыб могли ассоциироваться с бедностью, невозможностью позволить себе более вкусные и престижные блюда. В «Сказке про Ерша Ершовича» так отзываются о ершах: «Знают Ерша на Москве бражники и голыши и всякие люди, которым не сойдетца купить добрые рыбы, и он купит ершев на полденьги...»

В шутливой «Росписи о приданом» бедность показывается именно через своеобразие хранящихся пищевых припасов: «Да с тех же дворов сходитца на всякой год насыпного хлеба 8 анбаров без задних стен; в одном анбаре 10 окороков капусты, 8 полтей тараканьих да 8 стягов комарьих, 4 пуда камен-наго масла, да по 40 кадушек соленых лягушек, киса штей да заход сухарей, да дубовой чекмень рубцов, да маленькая по-точка молочка, да овин киселя. А как хозяин станет есть, так не за чем сесть, жена в стол, а муж под стол, жена не ела, а муж не обедал».

В злом сатирическом произведении «Азбуке о голом и небогатом человеке» многократно описывается чувство голода, которое постоянно преследует главного героя, вызывая у него раздражение богатыми и сытыми:

«Азъ есми наг, наг и бос, голоден и холоден, съести нечаво...

Живу я, доброй молодец, весь день не едши, а покушать мне нечево.

Зеваетца мне по брюху с великих недоедковъ; ходечи, губы помертвели, а поесть мне нечево.

И живот мой истощал, по чюжим сторонам волочась, а бедность меня, голенькова, изнела...

Люди богатый пьют и едят, а голеньких не ссужають, а сами тово не роспознают, что и богатыя умирают...

О горе мне! Богатыя люди пьют и едят, а того не ведают, что сами умрут, а голеньким не дадут...

Учинилася мне беда великая, в бедности хожю, весь день не едши, а поесть мне нихто не даст...

Ерычитца по брюху с великих недоетков; ел бы мяса, да в зубах вязнет.

Ючится по брюху с великих недоетков, играть не хочет-ца; вечер не ужинал, утросъ не завтрикал, севодне не обедал».

Свидетельства о том, что красота ассоциировалась с сытостью, во множестве сохранились в русском языке. Неслучайно ведь слово «поправиться» означает и перестать болеть, и набрать вес. «Здоровый» означает не только человека не подверженного болезни, но и вообще крупного, сильного. Слово «худоба» раньше имело также значение «болезнь».

Поэтому нас не должны удивлять фиксируемые в этнографических материалах народные представления о красавицах как о женщинах, мягко говоря, с пышными формами.

Людям часто приходится иметь дело с теми, кто может им быть неприятен. Практически все можно вытерпеть, но только не совместного принятия трапезы. Пировать с неприятными людьми кажется слишком тяжелым испытанием. В переведенном на Руси в XII веке и обретшем громадную популярность византийском сборнике «Пчела» говорится: «... С дурными плыть в одном корабле еще можно стерпеть или в доме одном с ними жить, но с ними быть на пиру — безумье».

Конечно, пир с христианкой точки зрения далеко не безупречное занятие. Присутствующий на пиру подвергает свою добродетель многочисленным искушениям; поэтому святые подвижники всегда старались избегать подобного времяпрепровождения сами и советовали делать это другим. Например, в «Житии Авраамия Смоленского» говорится, что «на трапезы и на пиры он никогда не ходил из-за многих ссор, которые бывают там между выбирающими себе места, и из-за многих других бед, которые бывают из-за неумеренного пьянства; поэтому он избегал пиры».

Пиры провоцируют человека на гнев, заставляя завидовать тем, кто занимает более высокое место за столом. «Придя на пир, всякий хочет прежде всего занять почетное место, и если не выйдет это, то, будучи еще трезвым, молчит, но начинает ненавидеть брата своего, сидящего на более почетном месте, и тут уж затаит гнев на него в своем сердце», — пишет выдающийся русский публицист Ермолай-Еразм в «Повести о Петре и Февронии» (XVI век).

Если вдуматься, однако, сам пир не несет ничего плохого — греховны лишь сопутствующие ему обстоятельства. Идеальный же пир может быть благодатен. Поэтому церковные власти разрешали священникам присутствовать на пирах и вкушать угощения. Чего не должен был себе позволять священнослужитель, так это участия в «игранье и плясанье и гуденье». По возможности он должен был остановить начавшийся разгул или, по крайней мере, покинуть место пира.

Таким образом, признавалось, что на пиру возможны некоторые нарушения христианского идеала. Так, одной из главных добродетелей, которая помогает бороться с грехом гордыни, являлась скромность. Человек не должен был хвалиться своими успехами, личными качествами, достатком, понимая, что все это дано ему исключительно по Божьей воле. Но пир становился исключением из правил, подразумевалось, что человек должен похвастаться, иначе становилось непонятно, а почему, за какие заслуги он, собственно, присутствует на пиршестве, особенно если это пир, устраиваемый князем.

В русских былинах положительные герои отличаются среди прочих качеств еще и «вежеством», которое проявляется в умении прилично вести себя в обществе, в первую очередь как раз за пиршественным столом.

В свою очередь, отрицательные герои, наоборот, допускают грубейшие нарушения застольного этикета. Так, про Тугарина Змеевича в былине говорится, что он ест хлеб «нечестно», толкает в рот, не разжевывая, по целой ковриге. Кроме того, похабным образом ведет себя по отношению к княгине, допуская непристойные ухаживания.

Трапеза Тугарина в былинном описании такова:

Пир рассматривался также как своеобразный вид милостыни, предназначенный для всех желающих, а не только для приглашенных. Поэтому нас не должно удивлять, что организаторами крупных пиров могли быть и монастыри. Хотя, конечно, церковное руководство понимало двусмысленность ситуации с пирами. Митрополит Иоанн II (ум. 1089) говорил о пирах: «Иже в монастырех часто пиры творят, и в тех пирех друг другу преспевают, кто лучей створит пир, то ревность не о Бозе, но от лукавого бывает ревность си».

Церковь стремилась все-таки не к полному запрету пира, а к его трансформации, старалась сделать его благочестивым. Понятное дело, что в реальности удавалось это с большим трудом. С другой стороны, христианский пир формировался как образец, что было уже не малым достижением.

Довольно сильная дискуссия развернулась в церкви по поводу того, можно ли петь христианские тропари за трапезой, тем самым ее освящая. Первоначальная позиция церкви была скорее отрицательной. Видимо, пиршества слишком сильно ассоциировались с язычеством. Некоторые отцы церкви, обсуждая данный вопрос, приводили евангельские слова о том, что не стоит «метать бисер перед свиньями и давать святыню псам» В качестве святыни здесь выступают духовные песнопения, чья задача донести до Бога молитвы, а не услаждать слух подвыпивших гостей на пиру. Но постепенно церковное пение стало привычным сопровождением княжеских и боярских трапез.

Интересно, что если следовать «Повести временных лет», то только после принятия христианства Владимир начал отличаться невиданным хлебосольством, которое рассматривается именно как христианская добродетель. «Устроил он и такое: сказав, что «немощные и больные не могут дойти до двора моего», приказал снарядить телеги и, наложив на них хлебы, мясо, рыбу, различные плоды, мед в бочках, а в других квас, развозить по городу, спрашивая: «Где больной, нищий или кто не может ходить?» И раздавали тем все необходимое».

Из многочисленных источников мы знаем, что обычай совместных пиршеств правителя с дружиной был распространен практически во всех раннесредневековых обществах. Образ князя, пирующего с соратниками, вызывает скорее языческие ассоциации. Но и эта трапеза также осмыслялась по-новому, становилась свидетельством христианских добродетелей. Вот знаменитый отрывок «Повести временных лет» про отношение Владимира к дружине: «И такое делал он для людей своих: велел он по всем дням недели на дворе своем в гриднице устраивать пир, чтобы приходить туда боярам, и гридям, и сотским, и десятским, и лучшим мужам — при князе и без князя. Бывало на обедах тех множество мяса — говядины и дичины, — было все в изобилии. Когда же, бывало, перепьются, то начнут роптать на князя, говоря: «Горе головам нашим: дал он нам есть деревянными ложками, а не серебряными». Услышав это, Владимир повелел исковать серебряные ложки, сказав так: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиною добуду серебро и золото, как дед мой и отец мой с дружиною доискались золота и серебра».

Несмотря на христианский характер «Повести временных лет», княжеские пиршества в ней вполне одобряются.

Такое же трепетное отношение к своим воинам было характерно и для князя Мстислава: «Был же Мстислав могуч телом, красив лицом, с большими очами, храбр на ратях, милостив, любил дружину без меры, имения для нее не щадил, ни в питье, ни в пище ничего не запрещал ей».

Разнообразие снедей, которыми угощают дружину, подчеркивается в былине про Волха Всеславьевича.

Впрочем, по мнению доктора исторических наук И. Фроянова, авторитет князя проявляется не тогда, когда он приглашает кого-либо на пир, а, наоборот, когда та или иная земля, город организуют угощение правителя и его дружины.

Пиры связаны с древней функцией распределения урожая, осознания его как плода коллективных усилий общины. Соответственно князь играет роль жреца, распределяющего урожай и удачу. Философ и культуролог М. Бахтин полагал, что «еда в древнейшей системе образов была неразрывно связана с трудом. Она завершала труд и борьбу, была их венцом и победой. Труд торжествовал в еде. Трудовая встреча человека с миром, трудовая борьба с ним кончалась едою — поглощением отвоеванной у мира части его. Как последний победный этап труда еда часто замещает собою в системе образов весь трудовой процесс в его целом. В более древних системах образов вообще не могло быть резких границ между едою и трудом: это были две стороны одного и того же явления — борьбы человека с миром, кончавшейся победой человека. Нужно подчеркнуть, что и труд и еда были коллективными; в них равно участвовало все общество. Эта коллективная еда, как завершающий момент коллективного же трудового процесса, — не биологический животный акт, а событие социальное».

В целом любое пиршество — это победа, хотя бы и временная, человека и жизни над смертью. Неслучайно в фольклоре смерть никогда не может являться концом сюжета, таковым должна стать надгробная тризна, утверждающая жизненную силу коллектива.

Немало усилий церковь тратила на то, чтобы развеять убеждения людей в том, что голод и неурожай могут быть следствием вредоносного колдовства. Мы привыкли приписывать масштабную охоту на ведьм именно Средневековью. На самом деле хронологически большая часть сожжений в Европе относится к XVII веку, который в западной историографии Средневековьем уже не считается.

В самые же что ни на есть средневековые времена церковь была озабочена скорее тем, чтобы убедить людей в том, что Бог не только является источником всех благ, но и попускает бедствия за человеческие грехи или в качестве очистительного испытания. Во всяком случае, мысли о том, что люди по своей воле могут вызвать глобальные перемены в погоде и повлиять на урожай, считались совсем не христианскими.

В своем духовном наставлении Серапион Владимирский (XIII век) обвиняет свою паству в том, что она придерживается языческих верований и даже сожгла несколько человек, обвинив их в начавшемся в княжестве голоде. С точки зрения церкви эти люди, обвиненные в колдовстве, — невинные жертвы. Рассуждения Серапиона, надо признать, очень логичны: «Из книг каких иль писаний вы слышали, будто от колдовства на земле наступает голод или что колдовством хлеба умножаются? Если же верите в это, зачем тогда сжигаете их? Молитесь вы колдунам, и чтите их, и жертвы приносите им — пусть правят общиной, ниспустят дожди, тепло принесут, земле плодить повелят! Вот нынче три года хлеб не родится не только в Руси, но у католиков тоже — колдуны ль так устроили? Айе Бог ли правит своим твореньем, как хочет, нас за грехи казня? Обычай языческий взяли: кудесникам верите и сжигаете на огне неповинных людей. Где вы найдете в Писанье, что люди властны над урожаем иль голодом?»

Нам не известно, насколько проповедь Серапиона оказала воздействие на обитателей Владимирщины. Понятно, что вера в колдовство и порчу никуда не делась. С другой стороны, широкомасштабных преследований колдунов на Руси так и не случилось.