Когда мы начинаем знакомиться с пищевыми привычками наших предков, практически сразу же становится понятно, что вникнуть в эту тему невозможно, не разобравшись, какую роль играл пост в жизни древнерусского общества.

Весь жизненный уклад русского человека, независимо от того, к какому социальному слою он принадлежал, по крайней мере вплоть до XVIII века определялся календарем многочисленных постов. Начиная от Великого поста, растянувшегося на множество недель, и заканчивая регулярными однодневными постами по средам и пятницам.

С материальной сутью поста разобраться не так уж трудно, хотя слово это могло иметь разные значения. Первоначально оно означало полный отказ от всякого рода пищи. По понятным причинам такие посты не могли быть продолжительными, хотя и встречаются рассказы о великих христианских подвижниках, сумевших провести в воздержании весь Великий пост.

Более привычным стал пост, заключающийся в воздержании от определенного рода продуктов животного происхождения, получивших название «скоромные».

Сложнее обстоит дело с вопросом о том, как воспринимали пост сами его участники на протяжении многих веков, в чем виделось его основное предназначение.

Если посмотреть в глубь времен на грани письменной истории, мы увидим, что первоначально пост рассматривался как своего рода жертва, приносимая самым разным богам и духам. Мы привыкли к жертвам более материальным: сжигаемому на алтарях мясу, возлиянию вина, даже человеческих жертвоприношениям. Но жертвой могло стать и страдание человека, ограничение им собственных потребностей. Очень ярко этот мотив проявляется в древнеиндийском эпосе «Махабхарата», герои которого, попав в затруднительное положение, неоднократно изнуряют себя длительным постом. Зачастую воздержание от пищи сопровождалось всякого рода увечьями и ранами, которые наносил себе человек.

Рано или поздно к такому мученику являлась некая демоническая сущность и предлагала выполнить его желание. Желание могло быть любым, даже абсолютно аморальным. Отношения со сверхъестественным миром строились на строго бартерной основе. От человека — страдание, от духа — решение проблемы.

Понимание поста как своеобразной жертвы, принося которую человек имеет основания надеяться на реализацию своих желаний, обрело глубокие корни в культуре.

Во многом именно христианство заставило людей взглянуть на пост другими глазами. Самоограничение в еде воспринимается уже не как нужное или приятное Богу, а как необходимое в первую очередь самому человеку. Пост — это средство самоконтроля, способ победить грешную плоть, стать ближе к Богу, в каком-то смысле даже подражать ему.

Недаром ведь обычай Великого поста во многом опирался на сорокадневный пост, который выдержал в пустыне Иисус, прежде чем открыть людям свое учение. Блаженный Августин так предлагал отвечать тем, кто спрашивает о смысле поста: «Если вас спросят, для чего вы поститесь и мучаете себя? Отвечайте: бешеную лошадь, которую нельзя укротить уздою, необходимо усмирять голодом и жаждою».

Уже к концу Средневековья можно увидеть зарождение взглядов, довольно близких для большинства современных людей, которые рассматривают пост как своеобразный вид диеты, призванный решить в первую очередь проблемы с физическим здоровьем.

Некоторые историки полагают, что наличие поста выполняло в средневековом обществе очень важную социальную функцию. По мнению Костомарова, пост был крайне полезен с точки зрения поддержания стабильности русского общества. Вернее, даже не пост сам по себе, а то, что воздержание от скоромной пищи было строго обязательным для всех категорий населения.

Людей больше всего раздражает не наличие само по себе у других богатства и власти, а яркая демонстрация их внешних проявлений. Если позволительно привести такую аналогию, многомиллиардные счета в иностранных банках вызывают слабую реакцию, так как сложно представимы большинством, а вот какой-нибудь бутерброд с черной икрой может как раз раздражать очень сильно по причине своей материальности, хорошей представляемости. Ну а если все, включая самого царя, значительную часть года (от 192 до 216 постных дней) питаются ничем не лучше любого бедняка, куском ржаного хлеба и соленым огурцом (частая еда в пост Алексея Михайловича), то и поводов для раздражения на верхи значительно меньше.

В толковании церковного устава, сделанном известным русским богословом Михаилом Скабаллановичем (1871–1931), говорится со ссылкой на преподобного Аполлоса Гермопольского (начало V века) о непозволительности «нарушать без всякой нужды всеобщие посты (среды и пятницы), ибо в среду Спаситель предан, а в пяток распят; посему, кто нарушает это пост, тот вместе с врагами предает, распинает Спасителя. Если в пост придет к тебе брат, имеющий нужду в успокоении, предложи трапезу ему одному; если же ему не угодно, не принуждай; ибо все мы имеем общее предание о посте».

Но уже во времена Аполлоса Гермопольского существовали дополнительные посты, которые устанавливались, дабы избежать каких-либо бедствий и получить прощение от Бога. В обществе, где христианство еще не стало важнейшей религией, это приводило к многочисленным спорам с язычниками. Вот какие упреки обращает к неверным Тертуллиан, говоря о христианских постах: «Когда не бывает дождей, и вследствие этого грозит голод, то вы, ежедневно сытые и постоянно готовые есть... ищете неба у Капитолия, ожидаете облаков с потолков, отвернувшись от самого Бога и от самого неба. А мы, иссохшие от постов, обессиленные от воздержания, удалившись от всякого удовольствия жизни, одевшись во вретище и осыпавшись пеплом, стучимся в небо, касаемся Бога; а когда испросим милость, то чтят Юпитера». Христианскому подвижнику обидно, что постнический труд не получает заслуженного одобрения.

Первоначально посты носили более индивидуальный характер. Некоторые христианские отшельники делали акцент на времени принятия пищи и старались воздерживаться от нее весь день. Известны их утверждения, что «солнце никогда не видело их ядущими».

Очень часто пост понимался как практика полного отказа от пищи вообще. Среди монахов Ближнего Востока, судя по всему, считалось нормой принятие пищи через два дня. Наиболее истовые подвижники старались питаться раз в пять дней, а то и раз в неделю. Сохранились отдельные сведения об отшельниках, которые выдерживали 40 дней абсолютного воздержания. Вот как, например, проводил пост перед Пасхой преподобный Макарий Александрийский: «Наломавши большое количество пальмовых ветвей (для рукоделия), стал в углу и в продолжении всей Четыредесятницы до самой Пасхи не принимал хлеба, не касался воды, не преклонял колен, не садился, не ложился и ничего не вкушал, кроме нескольких листьев сухой капусты; да их ел только по воскресеньям и то для того, чтобы видели, что он ест, и чтобы самому ему не впасть в самомнение; а ежели когда выходил из кельи для какой-либо нужды, то как можно скорее опять возвращался и принимался за дело; не открывая уст и не говоря ни слова, он стоял в безмолвии; все занятие его состояло в молитве сердечной и в плетении ветвей, которые были у него в руках». Особенно интересны, конечно, слова «не касался воды». Вряд ли их можно понимать так, что преподобный не пил 40 дней. Скорее уж речь идет про пренебрежение умыванием.

Но постепенно практика таких постов в качестве общепринятых начинает осуждаться и уходить в прошлое. Больше внимания стало уделяться характеру принимаемой пиши. В первых скитах тоже не сразу выработались единые правила. В некоторых переходили на питание только бобами, в других ограничивали пищу овощами и фруктами, но в конце концов нормой стало употребление только хлеба безо всякой к нему прибавки.

Любое самое маленькое отступление от строгих правил рассматривалось даже самими нарушителями как страшный грех. Вот воспоминания отца Вениамина (IV век): «Когда после жатвы возвратились мы в скит, принесли нам из Александрии подаяние, на каждого по алебастровому сосуду чистого масла. При наступлении следующей жатвы, братия приносили, если что оставалось у них в церковь. Я не открывал сосуда, но просверлив его иглою, вкусил немного масла, и было у меня на сердце, будто я сделал великий проступок. Когда же братия принесли свои сосуды, как они были, а мой был просверлен, то я устыдился, как бы обличенный в блуде».

По мнению Исаака Сириянина, пост является главным оружием против дьявольских козней. А первую победу над сатанинскими искушениями с помощью поста одержал сам Иисус. Поэтому и люди должны максимально подражать своему Спасителю. «Посему-то до поста род человеческий не знал победы, и дьявол никогда не испытывал поражения своего от нашего естества: но от сего оружия изнемог в самом деле. И Господь наш был вождем и первенцем сей победы, чтоб на главу естества нашего возложить первый победный венец. И как скоро дьявол видит сие оружие на ком-нибудь из людей, тотчас приходит в страх сей противник и мучитель, помышляя и воспоминая о поражении своем в пустыне Спасителем, — и сила его немедленно сокрушается, и воззрение на оружие, данное нам Началовождем нашим попаляет его».

Человек, не придерживающийся поста, не может изучать Писание и творения святых отцов. «Плотолюбцам и чревоугодникам входить в исследование предметов духовных так же не прилично, как и блуднице разглагольствовать о целомудрии».

Очень часто пост все-таки понимался как жертва, способная умилостивить божество. Соответственно чрезвычайные происшествия подталкивали людей к ужесточению поста даже по сравнению с довольно строгими православными канонами.

Понимание поста как своеобразной жертвы, необходимой дани можно встретить и в наставлениях Феодосия Печерского: «Бог дал нам эти сорок дней для очищения души; это ведь десятина, даваемая нами от года Богу: дней в году триста и шестьдесят и пять, а от этих дней отдавать Богу десятый день как десятину — это и есть пост сорокадневный, и, в эти дни очистившись, душа празднует светло день воскресения Господня, в радости о Боге. Ибо постное время очищает ум человека. Пост ведь искони имел свой прообраз: Адам в первые времена не вкушал плодов от запретного древа; пропостившись сорок дней, Моисей сподобился получить закон на горе Синайской и видел славу Божию; постясь, Самуила мать родила; постившись, ниневитяне от гнева Божия избавились; постясь, Даниил великого виденья сподобился; постясь, Илья как бы на небо взят был в благодать райскую; постясь, трое отроков угасили силу огненную; постился и Господь сорок дней, показав нам время поста; постом апостолы искоренили бесовское учение; благодаря посту явились отцы наши в мире как светила, что сияют и по смерти, дав пример трудов великих и воздержания, как и тот великий Антоний, или Евфимий, или Савва и прочие отцы, примеру которых мы последуем, братия».

Решение могло приниматься на индивидуальном уровне. Так, многие благочестивые люди вдобавок к общепостным средам и пятницам «понедельничали», то есть ограничивали себя в пище еще и в этот день. Постным днем понедельник был и для благочестивого царя Алексея Михайловича, который вообще отличался крайним усердием в соблюдении постов. Если верить источникам, то в Великий пост три дня в неделю царь вообще не принимал никакой пищи. А в остальные дни питался только один раз в день. Впрочем, по византийскому сборнику церковных правил «Номоканону», одна из редакций которого была положена в основу древнерусской «Кормчей книги» (ХШ век) — основного источника церковного права в средневековой Руси, по понедельникам мирянам следовало отказываться от поедания мяса.

Существовало понятие так называемой обетной пятницы; некоторые обещали этот день, который ассоциировался с распятием и земной смертью Христа, проводить вообще без пищи. Некоторые могли дать дополнительный зарок на какой-то срок или постоянно воздерживаться от определенного вида пищи.

Иногда не совсем благочестивая подоплека таких постов, желание получить за них награду здесь на земле могли просматриваться довольно отчетливо. Эти сведения, правда, зафиксированы только в XIX столетии, но факт все равно любопытен. Многие крестьянские девушки «вылащивали» жениха. Дополнительные ограничения в пище заканчивались в случае удачного замужества.

В случае же бедствий, которые угрожали всему государству или, по крайней мере, отдельному региону, решение о дополнительных постах принималось коллективно по решению властей. Известно, что такой дополнительный пост был наложен на русские земли в 1395 году во время нашествия Тамерлана. Многие остались убеждены, что именно эта жертва отвратила повторение всех ужасов татарского нашествия XIII века.

Строгий пост был учрежден во всем государстве в октябре 1606 года, после того как некоему человеку было видение, о котором он рассказал благовещенскому протопопу Терентию. Содержание видения для нас осталось тайной. Но видимо, оно было настолько впечатляющим, что необходимость поста для умилостивления Бога не вызвала сомнений у власть предержащих.

Во время Смутного времени в 1611 году был установлен недельный, но очень строгий пост. В понедельник, среду и пятницу вообще запрещалось употреблять пищу, в четверг и вторник разрешалось сухоядение.

В 1650 году из-за участившихся по всей стране стихийных бедствий и неурожая, которые рассматривались как признаки Божьего гнева, было принято решение провести Рождественский пост более строго, чем обычно.

Иногда пост старались учредить заранее, чтобы успеть предотвратить бедствие. Подобный случай произошел в 1688 году, когда до русских окраин дошли сведения о землетрясении в Персии. Дабы избежать этого несчастья, в Терском городке и в Астрахани начали поститься.

Очень часто решения об ужесточении постных правил принимались после какого-либо чрезвычайного события, к которым относились видения и озарения. Подобный случай произошел в 1672 году в окрестностях Сийского монастыря. Долго стояла дождливая ненастная погода, и перед монахами и крестьянами близлежащих деревень все яснее становилась перспектива грядущего голода. Одному из монастырских работников Ивану Тырыданову явился святой Антоний Сийский и велел передать игумену Феодосию свои требования. Во-первых, следовало организовать крестный ход к озеру, находившемуся в восьми верстах от монастыря. Во-вторых, всем крестьянам и монахам следовало очень строго соблюдать пост по средам и пятницам. Указания святого были исполнены. Очень скоро погода изменилась к лучшему, что позволило собрать богатый урожай.

Жители Калуги обратились к проезжающему антиохийскому патриарху Макарию с просьбой разрешить им дополнительный недельный пост, надеясь, что это отвратит от них гнев Божий и избавит от эпидемии моровой язвы. Патриарх разрешил поститься только три дня, в течение которых все не принимали никакой пищи до позднего вечера.

Разумеется, со стороны церкви неоднократно звучала мысль, что пост не должен сводиться только к пищевым ограничениям, что само по себе воздержание от пищи Богу не нужно и не способно Его никоим образом обрадовать. Пост должен рассматриваться только как помощь в стремлении быть настоящим христианином и возлюбить своих ближних, а это невозможно без контроля над плотью, которая постоянно подталкивает человека к совершению грехов.

Духовные поучения довольно жестко характеризуют тех, кто пост понимает только с его внешней, собственно пищевой стороны. Высказывалась вполне логичная мысль, что одного отказа от определенной пищи недостаточно и что подобные «добродетели» могут быть и у животных.

Порой отшельники, покинувшие мир в поисках спасения, питались чем-то уж совсем несъедобным. Боярский сын Андрей Завалишин во время охоты углубился в чащу и неожиданно встретился со старцем Александром Свирским, который в одиночестве прожил в лесу целых семь лет. Изумленный Андрей поинтересовался, чем же монах питался все эти годы. Александр ответил, что он смешивает «былие» (траву) с «перстью» (землей). Подвижник признался, что сначала от такого питания страдал желудочными болями и даже катался от мучений по земле. Но все закончилось благополучно, посланный с небес ангел его исцелил.

Оригинальную трапезу описывает игумен Нектарий, который спасался в Ниловом монастыре. «Как мне забыть труды, и раны, и глад, и жажду, наготу, и босоту? И до смерти мне надобно помнить, какова милость Божия надо мной грешным была в пустыни и что мы кушали: вместо хлеба траву папороть и кислицу, ухлевник и дягиль, и дубовые желуди, и дятловину, и с древес сосновых кору отымали и сушили и с рыбою смешав, вместе истолкши, а гладом не уморил нас Господь».

Обычно, по житийным рассказам, Бог не только не морил, но и оказывал постящимся непосредственную помощь, особенно в тот момент, когда твердость их духа готова была поколебаться под влиянием продолжительного голода.

Так, в обители Диодора Юрьегорского братия начала роптать на будущего святого за то, что он нерационально распорядился имеющимися деньгами и вместо покупки съестных припасов все потратил на церковное строительство. Монахи уже хотели разойтись по другим обителям, но настоятелю явился Александр Ошевенский и сказал: «Не малодушествуй и братию укрепляй! Вспомни, сколько человек Бог пропитал в пустыни. Вас ли не может прокормить! Только трудитесь с благодарением и ловите рыбу на озерах!» И улов в прежде малорыбном озере оказался столь велик, что иноки сами постоянно питались свежей рыбой и смогли продать часть выловленного для закупки других продуктов.

Похожая история произошла и с Пафнутием Боровским, когда тот был настоятелем. В канун праздника Пасхи монастырские запасы настолько истощились, что для праздничного обеда не нашлось даже мелкой рыбки. Братия, уставшая от «постных трудов», начала роптать. И вот когда пономарь подошел к реке зачерпнуть воды, то увидел там множество «сижков», рыбы, похожей вкусом на сига, но размером с небольшую сельдь. Обычно монахам удавалось поймать не больше пары рыбин. Теперь же, по благословению Пафнутия закинув сети, наловили столько, что хватило на всю Светлую седмицу после Пасхи.

В неурожайный голодный год в обители, где подвизался Кирилл Белозерский, щедро раздавали хлеб стекающимся со всей округи нищим. Запасов в монастырских закромах было немного, но кормление голодных продолжалось вплоть до нового урожая, потому что мука в амбарах чудесным образом не уменьшалась. В житии Кирилла говорится, что монахи не были слишком уж удивлены этим чудом, ведь «кто прежде умножил вино, когда его не стало, тем более может умножить и хлеб».

Впрочем, и самому Кириллу удалось, по сути дела, повторить одно из чудес Христовых, причем как раз в области насыщения алчущих. Вот как описано это чудо в житии: «По прошествии трех дней блаженный Кирилл отпустил посланных князем Михаилом бояр. И повелел он келарю дать им в дорогу полтора хлеба. Всего же было пришедших от князя Михаила восемь человек... Они же попросили: «Отец, повели, чтобы нам дали хлеба и рыбы в дорогу, потому что мы должны пройти большой путь, а места эти пустынны, и нам будет негде купить хлеба». Святой ответил им: «Я послал человека дать вам хлеба на дорогу». Те сказали: «Нам дали полтора хлеба и несколько рыбок». А святой сказал: «Идите с миром, и этого вам будет достаточно, до самого дома вашего будет в изобилии». С тем они и отправились в путь, размышляя о хлебе, где бы его купить, ибо путь их был около двадцати дней ходу или больше. Хлеба же, бывшего у них, думали они, хватит им поесть лишь на один день.

Дойдя до первого пристанища, стали они варить небольшое количество рыбы, данной им святым. А когда сварили, тогда увидели, что рыбы много. А сев есть, взяли половину того хлеба и начали есть, ели и насытились и увидели, что полхлеба по-прежнему остались целыми. Также и рыбы варено было мало, а молитвами святого оказывалось ее намного больше. И тогда поняли они смысл того, что сказал им святой, и о пище больше не заботились. И через много дней, пройдя весь путь до своего дома, только одну половину хлеба они съели, а другой хлеб принесли с собой целым».

История эта имела не менее чудесное продолжение. Половинку хлеба, которую принесли с собой бояре, теперь как некую святыню попробовали князь с княгиней и все их домочадцы. После этого все, кто испытывал какие-либо проблемы со здоровьем, практически сразу же исцелились.

Иногда Бог может подавать пищу и непосредственно, совершая чудо, для укрепления веры и прославления божественного величия. Когда христианский мученик Мамант Кесарийский был заключен за исповедание своей веры в темницу и правитель решил уморить его голодом, в тюрьму начал прилетать голубь, который приносил в клюве своем пищу «яркую словно бисер и слаще меда». Понятное дело, что много у птицы в клюве поместиться не могло. Но пища эта чудесным образом умножилась, так что Мамант мог ею еще и делиться с товарищами по несчастью.

Иногда Бог мог оказать помощь не только непосредственно пищей, но и в денежной форме. Такой случай описан в житии Феодосия Печерского: «И вот еще что рассказал мне тот же чернец Иларион. Был он искусным книгописцем и дни и ночи переписывал книги в келье у блаженного отца нашего Феодосия, а тот тихо распевал псалмы и прял шерсть или иным чем занимался. Так же вот в один из вечеров заняты они были каждый своим делом, и тут вошел эконом и сказал блаженному, что завтра не на что купить ни еды для братии, ни чего-либо иного, им потребного. Блаженный же отвечал ему: «Сейчас, видишь, уже вечер, а до утра далеко. Поэтому иди, потерпи немного, молясь Богу: может быть, помилует он нас и позаботится о нас, как ему будет угодно». Выслушал его эконом и ушел. А блаженный снова вернулся в свою келью распевать по обычаю двенадцать псалмов. И, помолившись, сел и принялся за свое дело. Но тут снова вошел эконом и опять заговорил о том же. Тогда отвечал ему блаженный: «Сказал же тебе: иди и помолись Богу. А наутро пойдешь в город и попросишь в долг у торговцев, что нужно для братии, а потом, когда смилуется Бог, с его помощью отдадим долг, ибо истинны слова: «Не заботься о завтрашнем дне, и Бог нас не оставит». Как только удалился эконом, в сиянии явился отрок в воинской одежде, поклонился Феодосию и, ни слова не говоря, положил на стол золотую гривну и также молча вышел. Тогда встал блаженный, и взял золото, и со слезами помолился про себя. Тут же позвал он привратника и спросил его: «Разве кто-нибудь приходил этой ночью к воротам?» Но тот поклялся, что еще засветло заперты были ворота, и с той поры не отворял их никому, и никто не подходил к ним. Тогда блаженный позвал к себе эконома и отдал ему гривну золота со словами: «Что скажешь, брат Анастасий? Не на что купить нужное для братии? Так иди же и купи все, что нужно для братии. А завтра Бог снова позаботится о нас». Тогда понял все эконом и, пав ниц, поклонился ему. Блаженный же стал поучать его, говоря: «Никогда не предавайся отчаянию, но будь крепок в вере, обратись с печалью своей к Богу, чтобы он позаботился о нас, как ему будет угодно. И ныне устрой для братии великий праздник». Бог же и в дальнейшем щедро подавал ему все, что было нужно тому божественному стаду».

Хотя чаще помощь все-таки приходила через руки других людей. В подобной же ситуации после молитв Феодосия оголодавшая братия с радостью встречала тяжело нагруженные возы с подарками от богатого боярина.

Старца Зосиму, основателя Соловецкой обители, многие отговаривали отправляться на далекие острова, утверждая, что старому и не особо здоровому монаху трудно будет обеспечить себя пищей на безлюдной земле. Но Зосима сослался на евангельское чудо, когда Христос насытил всех голодных пятью хлебами.

Не миновали чудеса и первых соловецких поселенцев. «Спустя малое время обнаружился недостаток в пище; и об этом он немного поколебался в помыслах, но потом возложил упование на Господа Бога, повторяя про себя псаломское изречение: «Возложи на Господа печаль твою, и Он тебя напитает во веки». И в скором времени, когда он молился в своей келии, пришли к нему два мужа, светлые образом, тянувшие за собой саночки, полные хлебов, муки и масла. Сотворили они молитву — и, получив, по обычаю, у преподобного благословение, сказали ему: «Возьми, господине отче, у нас хлебы, муку и масло и положи у себя, а мы идем на промысел в море. И если будет у тебя недостаток в пище, то ты ешь эти хлебы, муку и масло; а мы, если Бог повелит, вернемся к тебе через некоторое время». Старец же, терпя голод долгое время, ожидал тех мужей, но они не пришли. И понял он милосердие Божие, что это было послано ему Богом».

Суждения о благодатности той или иной обители не в последнюю очередь зависело от того, насколько братия проявляла себя в постнических трудах. Вот, например, характеристика Печерского монастыря в Киеве: «Такие чернецы как светила в Русской земле сияли: ибо одни были постники крепкие, другие же крепки на бдение, третьи — на преклонение коленное, четвертые — на пощение, через день и через два дня, иные же ели только хлеб с водой, иные же овощи вареные, другие — сырые.

Первый среди них, Демьян пресвитер, был такой постник и воздержник, что, кроме хлеба и воды, ничего не ел до смерти своей».

Для того чтобы избежать лишних соблазнов даже планировка монастырей устраивалась с особым умыслом. Практически всегда трапезная, кухня и кладовые с припасами устраивались на максимально большом расстоянии от келий.

Соблюдение пищевых ограничений не просто спасало души, но и должно было гарантировать успешность монастырской миссии, сделать обитель известной и многолюдной. Вот что говорил по этому поводу в своем назидании игумен Ильинской пустыни Лаврентий: «Отцы наши начальники игумен Адриан да старец Леонид не питались разными сладкими яствами и хмельным питием, строя дом Пречистой Богородицы. Но насыщались они словами божественного писания, всенощными стояниями, непрестанным постом и молитвами. А еда их была былие и немного хлеба с водой, да и то в установленное время. А если бы не совершали они такой подвиг поста и молитвы, то не распространилась бы обитель их».

По мнению святого Кассиана Римлянина, при определении поста необходим индивидуальный подход к каждому человеку. «Касательно образа воздержания в пище, или постничества, не может быть постановлено одинаковое для всех правило; потому что не у всех тел одинакова крепость, добродетель же сия соблюдается не одною силою души, но должна соразмеряться и с силою тела. Не для всех возможно соблюдать пост по неделям; некоторые не могут быть без принятия пищи более трех или двух дней, а иным трудно пробыть без пищи до заката солнца. Не для всех также питательны овощи, или зелья, или сухой хлеб. Еще — иному для насыщения нужно два фунта, а другой чувствует тяжесть, если съест фунт или полфунта. Но все воздержники должны иметь одну цель, чтобы, принимая пищу по мере способности, не вдаваться в пресыщение. Ибо не только качество пищи, но и количество расслабляет душу, возжигая в ней вредоносный, греховный огонь».

Но в то же время существуют и общеобязательные правила, без соблюдения которых невозможно одержать победу с греховным чревоугодием. «Монах, желающий достигнуть подвига внутренних браней, пусть наперед такую назначит себе и держит предосторожность, чтоб, прежде уставом определенного и для всех общего часа подкрепления себя пищей и при том вне трапезы, отнюдь не позволять себе принять что-нибудь из пищи или пития, какая бы приятность и сладость их ни манила к тому. Но и по окончании трапезы да не попускает он себе дерзнуть на нечто подобное, хотя бы то в малейшей малости. Равно должно ему строго соблюдать время и меру сна, как уставом положено. И этого рода похо-тения с таким же рвением надобно отсекать, с каким должны мы отсекать движения блудной страсти. Ибо кто не мог подавить излишние пожелания чрева, тот как сможет погасить разжение плотского вожделения? И кто не мог укротить страсти явные и малые, тот как возможет победить тайные, проторгающиеся без всяких свидетелей?»

При выборе пищи следует руководствоваться следующими нехитрыми правилами: «Пищу надо избирать такую, которая бы умеряла, а отнюдь не возбуждала жар похоти плотской, и притом была удобоприобретаема и сообразна с общим обычаем и употреблением братий».

Не стоит пост, несмотря на всю его полезность в деле спасения души, ставить выше других заповедей, а особенно любви к ближнему. Кассиан с одобрением рассказывает о нарушении уставных постов, с которыми столкнулся в египетских монастырях: «Куда бы мы не проходили, нигде для успокоения нас не стеснялись соблюдением определенного уставом часа для принятия пищи, как мы обвыкли видеть в монастырях Палестинских, — но везде разрешали на пищу прежде того, кроме только среды и пятка. Один из старцев, когда мы спросили его, почему у них, так свободно мимоходится правило каждодневного поста, ответил нам: пост всегда со мною, вас же я не могу удержать с собою навсегда. Притом хотя пост многополезен и всегда нужен, но он составляет жертву произвольную; исполнение же дела любви есть неотложимое требование заповеди. Итак, принимая в вас Христа, я должен напитать Его. Когда же провожу вас, тогда сделанное ради Его снисхождение могу вознаградить строжайшим постом».

Несмотря на признание богоугодности поста, довольно распространенным, особенно в монастырях, оставалось использование ограничения в пище в качестве наказания.

Для наказанных монахов и так небогатая трапеза заменялась сухоядением. Существовали определенные нормы, разумеется отличающиеся от монастыря к монастырю, сколько конкретно суток монах должен провести на подобной диете за разные провинности. Так, в Белозерском монастыре за непосещение службы без уважительной причины можно было получить шесть дней строгого поста, за разговоры и смех во время богослужения уже двенадцать, а вот за клевету на брата во Христе уже все сорок. Иногда можно выделить систему соотношений поста с другими благочестивыми наказаниями. В Волоколамском монастыре пятьдесят поклонов приравнивались к одному дню сухоядения.

Очень строгое наказание полагалось тем, кто пытался пронести в трапезную какое-либо свое угощение или, наоборот, вынести что-то и съесть потом в одиночку в своей келье.

За одно только присутствие на мирском пиру инок должен был провести в сухоядении шесть недель, добавляя к этому по сто ежедневных поклонов. За еду после вечерней службы полагался строгий семидневный пост.

Но серьезнее всего было взять что-либо из еды без благословения келаря или настоятеля. За подобное нарушение устава монах не допускался к причастию до тех пор, пока не получал прощения. Но и после прощения брату следовало еще выполнить в келье определенное количество земных поклонов. Сто, если он сам покаялся в грехе, и триста если его изобличили другие.

В указаниях для священников подробно расписывалось, какой продолжительности пост должен был последовать за те или иные грехи. Так, за изведение младенца во чреве полагалось провести пять лет на хлебе и воде. Такой же срок поста полагался за блуд с родственниками или убийство. За блуд с тещей полагалось два года. А вот за пьянство до беспамятства всего сорок дней. При этом воздержание от пищи могло быть основанием для существенного сокращения епитимьи.

Говоря о северных монастырях, которые практически все были общежительными, не стоит забывать, что на Руси долгое время хватало монастырей, в которых каждый инок мог жить сам по себе, встречаясь с остальными лишь на богослужениях. Степень комфорта, который выражался в том числе и в питании, зависела от вклада, который принятый брат делал в монастырскую казну. По мнению многих старцев, это приводило к нарушению монастырских порядков, а на упреки монахи отвечали: «Я свое ем и пью».

Святые подвижники, однако, с легкостью справлялись с соблазнами. Так, основатель Кирилло-Белозерского монастыря Кирилл отказал покровительнице монастыря княгине Агриппине, жене князя Андрея Дмитриевича, которая в честь своего визита очень хотела угостить братию рыбными блюдами, несмотря на то что в это время был Великий пост. Кирилл сказал ей: «Если я так поступлю, то сам буду разорителем устава. И затем, стоит мне умереть, как начнут тогда говорить, что Кирилл повелел в пост есть рыбу».

Но конечно, не все оказывались такими же твердыми в соблюдении устава, как святой Кирилл, за что, как утверждается, и получали наказание. Сам игумен Саввино-Сторожевского монастыря Афанасий не удержался и согласился опробовать во время Великого поста рыбку, которую предложил ему московский князь. У нарушителя немедленно отнялись рука и язык. Исцелиться он смог только у гроба основателя монастыря, где пообещал никогда более поста не нарушать.

В каждом монастыре могла существовать своя система правил, связанных с едой, в тот или иной день. Порой она была довольно сложна. Ведь дни среды и пятницы могли по-разному сочетаться с различными праздниками и длительными постами. Праздники могли иметь своеобразный статус, что также сказывалось на монастырском меню.

В великие двунадесятые праздники всегда, независимо от дня недели, разрешалась свежая рыба. В средние праздники дозволялась уже только сушеная рыба. А в малые праздники при их совпадении с постным днем ели только растительную пищу, но, правда, с добавлением масла.

В череде таких памятных дат особняком стоит день Усекновения главы Иоанна Предтечи. В церковных наставлениях специально оговаривалось, что этот день нужно праздновать «духовно» в скорби и молитве. Запрещалась любая пища животного происхождения, существовал строгий запрет на вино — ведь решение о казни пророка было принято Иродом во время пира.

В народной среде иногда рождались дополнительные запреты. Так, крестьяне в день Усекновения главы Иоанна Предтечи — из-за сходства капустного кочана с головой — не употребляли в пищу капусту.

Такое суждение по аналогии долго бытовало в народе. По крайней мере, Похлёбкин сообщает в своем исследовании, что русские крестьяне порой уже и на рубеже XX века отказывались есть в пост помидоры, морковь и свеклу, так как они обладали кровавым, «животным цветом».

Многие иностранцы отмечали, что в первую неделю Великого поста улицы Москвы становились пустынными, все предпочитали провести это время в молитвенном уединении.

Итальянец Александр Гваньини пишет в «Описании Московии» (XVI век): «Некоторые же, особенно благочестивые, принимают пищу только в воскресенье и субботу (они считают, что грешно поститься в эти дни), а в остальные дни, подкрепившись только кусочком хлеба в полдень, воздерживаются от всякой пищи. Иные едят вареную пищу в воскресенье, вторник, четверг и субботу, а в остальные дни лишь кусочек хлеба с заквашенной водой, и по целым дням голодают».

На начало Великого поста приходились самые строгие пищевые ограничения в монастырях. Два или три дня монахи должны были вообще воздерживаться от пищи. Правда, оговаривались послабления для больных и немощных, которые, по благословению настоятеля, могли получить небольшой кусок хлеба, но не в трапезной, а в примыкающей к ней кладовой.

Несмотря на строгость и обязательность уставов, многие настоятели считали необходимым индивидуальный подход к определению меры пищи для того или иного монаха. Пост должен был держать человека на тонкой грани — ослаблять грешные позывы плоти, но не причинять ущерба телу, которое также было творением Божьим. Преподобный Нил Сорский дает совет, с которым согласились бы и современные диетологи: «Если монах поймет, что пища отягощает его, то пусть уменьшит ее количество. Если же видит, что тело ослабевает, то нужно немного прибавить».

Учитывались не только физические особенности, но и духовные, морально-волевые качества. Иосиф Волоцкий делил подопечных ему монахов на три категории: сильных, слабых и средних. Сила здесь понималась в смысле способности переносить соблазны. Сильным Иосиф рекомендовал всегда съедать только одно блюдо, сколько бы их ни было предложено за трапезой, средние могли съесть два. Ну а слабым позволялось съедать все, что выставлено на стол в трапезной, и не налагать на себя дополнительных в сравнении с уставом ограничений, которые, принимаемые добровольно, порой могли быть очень жесткими. Преподобный Павел Обнорский, например, независимо от календаря постов никогда не ел молока, масла и рыбы.

Отказавшись от чревоугодия, легко было впасть в другой страшный грех — гордыню. В вопросах для покаяния встречается и такой: «Или без отца духовного пост держала?» Самостоятельное решение о посте, без предварительной консультации со священником, рассматривалось церковью негативно.

Следовало не только поститься, но и не подчеркивать этого факта, не стараться выделиться среди братии. Преподобный Дмитрий Прилуцкий, настоятель одного из вологодских монастырей, в праздничные дни всегда получал за свой стол отдельный горшочек. Монахи думали, что он ест какое-то особенное блюдо, недоступное братии. Но на самом деле в горшке была только раскрошенная просфора, залитая кипятком.

Идеалом игумена считался человек, который снисходительно относится к нуждам и желаниям братии, старается им угодить, но при этом сам отличается крайне строгим воздержанием. Одним из наиболее приблизившихся к этому идеалу можно, вне сомнения, считать Пафнутия Боровского.

Вот как отзывается о его привычках автор жития: «Если и повелит что-нибудь приготовить из еды, то, когда принесут, тогда похвалит ее и говорит братии: «Ешьте, а я с вами — уж очень хороша». Пищу же всегда просил такую, чтобы братии угодить, а сам всегда худшее выбирал. И не только в пище, но и во всем келейном устроении довольствовался самым малым».

Порой настоятелям приходилось даже сдерживать ретивых монахов, которые стремились поститься слишком усердно. Преподобный Мартиниан Белозерский, когда еще был молодым монахом, так и не получил разрешения от игумена пропускать отдельные трапезы. «И воспринимал он пост словно некое наслаждение, а наготу — словно прекрасное одеяние, и таким образом томил свою плоть воздержанием, по словам апостола, «плоть изнуряя, душу же просвещая». И просил он святого о том, чтобы тот установил ему пост далее времени трапезы ввиду его молодости. Преподобный же этого ему не позволил, но повелел ему с братией есть хлеб, пусть не до сытости». И это не удивительно: многими наставниками считалось греховным, не приводящим к настоящему преодолению плоти своеобразное удовольствие, которое некоторые подвижники находили в посте.

Приходилось игумену сдерживать постнический пыл и другого в будущем святого, Кассиана Босого. «И пришла ему мысль, чтобы сорок дней не есть, не пить и, кроме того, не спать лежа. И когда он начал это, то провел так двенадцать дней и изнемог. И когда узнал об этом игумен Иосиф, то, придя, запретил ему так через силу трудиться. Он же снова через день стал принимать хлеб и воду, а иногда и через два дня, и до тех пор так трудился, что в очах его и свет померк. И в то время был у него ученик — старец Иона Голова, по прозванию Пушечников, и тот водил его к церковной службе. И так пребывал Кассиан тридцать дней ничего не видя, водимый учеником. И увидел это Иосиф-игумен, и понял, что это от великих трудов и поста с ним сталось, и снова запретил ему <это делать> великим запрещением. И Кассиан послушался Иосифа, и немного ослабил пост, — и выздоровели его глаза».

Порой стремящимся к спасению души с помощью поста довольно трудно было определить, где кончается разумное попечение о здоровье тела и начинается угождение ему. На этот счет подробное наставление было дано преподобным Варсануфием. «Что значит по прихоти принимать пищу, и что — по требованию естества? По прихоти — значит хотеть принимать пищу не по потребности тела, а для угождения чреву. Если, однако же, видишь, что тело твое охотнее принимает иную пищу, не по сласти, а по легкости, то принимать ее не будет прихоть. Если одни по естеству своему требуют сладкой пищи, другие — соленой, а иные — кислой — и это не есть прихоть. Но любить какую-либо пищу особенно и похотливо желать ее — это есть прихоть — служительница чревоугодия. Если желаешь узнать, одержим ли ты страстью чревоугодия, вот как узнаешь: если пища обладает помыслом твоим (так, что ты не можешь противиться ему), то ты чревоугодник. Если же такого обладания нет, и ты свободно принимаешь всякую пищу, в меру потребности тела, то у тебя нет чревоугодия. Другой еще признак чревоугодия есть — хотеть есть прежде времени, чего никогда не должно делать, — разве будет какая уважительная причина».

Рассматривал Варсануфий и такой вариант, если страсть к пище возникает в момент, когда человек уже садится за трапезу. В таком случае, если трапеза совместная, ее рекомендовалось не прерывать и бороться с грешной страстью с помощью психологических приемов, представляя, во что превратится в скором времени съеденная пища. Если же обед проходит в одиночестве, то следовало поменять пищу на ту, которая бы не возбуждала аппетита.

Особенностью поучений Варсануфия является то, что он не считает чем-то греховным садиться за трапезу несколько раз в день. Это расходится с большинством подобных наставлений. «Давай телу столько (пищи), сколько ему нужно; и не получишь вреда, хотя бы ты ел и три раза в день. Если человек и один раз ест в день, но безрассудно, то какая ему от того польза»?

Вопрос о том, что делать в том случае, если великие христианские праздники совпадают с общеобязательными постными днями, считался довольно важным и не сразу получил однозначный, устраивающий всех ответ.

По крайней мере, Феодосий Печерский посвятил ему в поучении киевскому князю довольно обширное разъяснение: «Ты же, мой княже, если по какой-то причине или беде зарекся не есть мяса в среду и пяток... — то знай, что не подобает христианину самому связывать себя обетом не есть или не пить чего-либо, но должен быть связан от отца духовного. Ибо имеем предание святых апостолов и святых отцов: Господские праздники и все праздники святой Богородицы и дни памяти святых двенадцати апостолов праздновать духовно и от избытка нашего питать убогих. И раз уж вопросил ты меня, недостойного, то, если ты связан отцом духовным не есть мяса в среду и пяток, тогда от него и разрешение прими; если же сам себя связал, то меня ради Бог простит тебя. Когда случится в среду или пяток Господский праздник или святой Богородицы, либо двенадцати апостолов, то ешь мясо».

Строгое соблюдение церковных уставов в области поста всегда находит подкрепление чудесами Божьими. Такой случай описан в «Житии Макария Желтоводского». Во время странствия по северным лесам Макарий и спутники жестоко страдали от голода. Подвижник истово молился, и вскоре людям удалось поймать огромного лося. Они стали просить преподобного благословить употребление животного в пишу. Но Макарий увидел здесь соблазн, ведь оставалось еще три дня до окончания Петрова поста. Он уговорил людей отпустить животное, но перед этим приказал отрезать зверю ухо. Спустя три дня охотникам вновь удалось поймать лося, и, конечно, это оказался тот же самый одноухий, которого теперь можно было спокойно съесть.

Разумеется, царь должен был быть примером для подражания в столь важном деле, как пост. Вслед за ним и всем остальным приходилось ограничивать себя в питании. Впрочем, если у кого-то и не было особого желания постится, то это мало что меняло. Как пишет чиновник российского Посольского приказа Григорий Котошихин (умер в 1667) в своем сочинении «О России в царствование Алексея Михайловича», к воздержанию людей принуждали и церковь, и государство: «А кто не хочет постити, и ест рыбу и упиваетца вином и иным питьем, и таких от того не унять, а иных унимают, смиряют и отлучают власти и попы от церкви Божии, и возлагают епитемию».

Известно, что в «Беседе Валаамских чудотворцев» (XVI век) предусматривалось устроение строгой государственной системы контроля за соблюдением поста духовенством и мирянами, которой, судя по всему, в реальной практике не существовало.

Об епитимье и различных наказаниях за нарушение поста можно найти множество свидетельств. Известны сроки и характер наказаний. Но практически ничего не известно про процедуру их назначения и исполнения. Как узнавали о нарушении поста, если, конечно, человек сам не каялся на исповеди? Кто непосредственно выносил решение о наказании мирян? Кто контролировал исполнение? Остается лишь предполагать. Вполне можно допустить, что строгость наказаний за невоздержанность в пище компенсировалась тем, что о таких проступках не так уж часто узнавали власти.

Наказание за нарушение поста для мирянина заключалось в отлучении от причастия на определенный срок, а вот священник вполне мог и лишиться сана. Причем не только за нарушение Великого поста, но и за посты по средам и пятницам. «Кормчая книга» довольно определенно говорит о том, что причастие в руках нарушителя поста утрачивает свой священный характер.

Впрочем, нет документов, которые свидетельствовали бы о многочисленных отлучениях священников именно на этом основании. Можно, конечно, предположить, что священники в массе своей строго соблюдали посты, но это косвенно опровергается многочисленными жалобами церковных иерархов на неподобающее поведение рядового духовенства.

Согласно «Схоластаковой кормчей», сухоядением предписывалось за нарушение поста строже наказывать свободного, чем раба.

В одном из церковных правил можно встретить указание на необходимость наказывать тех, кто дает кому-то деньги, чтобы этот человек за него постился. Наказывать следовало, разумеется, постом.

Сложно сказать, насколько такой вид нарушений был распространен в русской практике, упоминаний о конкретных наказанных встретить не удается. Скорее всего, перед нами просто переписанное византийское правило — ведь греки с такой проблемой сталкивались, причем даже среди афонских монахов.

Впрочем, случаи взаимного или замещающего лощения порой допускались. Церковь рекомендовала всей семье держать пост, если кто-либо из близких получил епитимью. Мать должна была поститься несколько дней после крещения младенца.

Правила, как мы видим, очень жесткие. Но возможен и вариант, при котором строгость прописанных на бумаге уставов далеко не всегда гарантировала их выполнение. Тем более что всегда для несоблюдения поста указывалось как минимум одно смягчающее обстоятельство — «разве аще недугом телесным возбранен будет». Можно предположить, что определять допустимость отхода от строгих постных норм, как и в современной православной церкви, должен был духовный наставник. От доверия последнего, скорее всего, и зависело, насколько часто и безопасно может тот или иной священник позволить себе грех вкушения скоромной пищи.

Снисхождение к телесной немощи во время поста сопровождается вполне логичным объяснением. Постятся люди для усмирения плоти, чтобы ее устремления не мешали спасению души. Во время болезни тело уже и так усмирено страданиями, поэтому накладывать на плоть еще и постные ограничения было бы излишеством. Поэтому роженицам разрешалось, например, употреблять рыбу и в Великий пост.

Духовным отцам рекомендовалось быть внимательными к жалобам на различные болезни. Освобождение от поста следовало давать только в том случае, если нездоровье человека было абсолютно очевидным, чтобы не возникало соблазна просто выпросить себе послабления, сославшись на телесную немощь. В «Номоканоне» даже приводится целый список выдумок симулянтов, на которые не следует поддаваться: «Стомах (желудок) болит ми. Нозе не стоят просто. Руце недобре суть. Уши звенят. Глава горит с болезнию».

Постящийся должен соблюдать три основных правила: ограничение количества съеденного, отказ от многообразия употребляемых блюд и вообще отказ от вкусной еды, еды ради самого процесса.

В «Сказании о блаженном отце Досифее» рассказывается, как некий юноша, абсолютно ничего не знавший о христианском вероучении, однажды остановился перед изображением Страшного суда. В этот момент ему явилась Богоматерь и пояснила, что ждет каждого из грешников в соответствии с характером их проступков. Молодой человек проникся перспективой возможных адских мук и поинтересовался, что же ему следует делать, чтобы избавиться от такой участи. Богородица ответила: «Постись, не ешь мясо и молись часто, и избавишься от мук». Как видим, из трех пунктов, гарантировавших небесное блаженство, два напрямую связаны с питанием. Любопытно, что употребление мяса даже в непостные дни уже могло послужить препятствием для спасения.

Иоанн Лествичник говорит о важной проблеме, связанной с постом. Он должен очищать нашу душу и способствовать добродетели, но у многих он только разжигает страсть к вкусной пище. Постящиеся не занимаются благочестивыми размышлениями, а предаются гастрономическим фантазиям. Соответственно и всякого рода религиозные праздники начинают восприниматься в первую очередь как возможность много и вкусно покушать. «Монах-чревоугодник, — говорит Иоанн, — веселится о субботе и о воскресном дне; во время поста считает, сколько осталось до Пасхи; и за много дней до нее приготовляет снеди. Раб чрева рассчитывает, какими снедями почтить праздник; а раб Божий помышляет, какими бы дарованиями ему обогатиться. Когда пришел странник, чревоугодник весь движется на любовь, подстрекаемый чревонеистовством; и думает, что случай сделать брату утешение есть разрешение и для него».

Даже во сне продолжается внутренняя борьба, в которой не каждый добивается успеха. «В сердцах чревоугодников — сновидения о снедях и яствах; в сердцах же плачущих — сновидения о последнем суде и о муках».

Иоанн Лествичник советует быть осторожным в своей борьбе с чревом. Не стоит ставить себе невыполнимых задач или слишком торопиться. Следует учитывать, что стремление к вкусной пище отвечает естественной природе человека. Главное в тяжелой борьбе — постепенность и последовательность. Вот подробное наставление Иоанна, в котором он спорит с богословом Евагрием: «Евагрий... говорит: «Когда душа наша желает различных снедей, тогда должно изнурять ее хлебом и водою». Предписывать это то же, что сказать малому отроку, чтобы он одним шагом взошел на самый верх лестницы. Итак, скажем в опровержение сего правила: если душа желает различных снедей, то она ищет свойственного естеству своему; и потому противу хитрого нашего чрева должно и нам употребить благоразумную осторожность; и когда нет сильной плотской брани, и не предстоит случая к падению, то отсечем прежде всего утучняющую пищу, потом разжигающую, а после и услаждающую. Если можно, давай чреву твоему пищу достаточную и удобоваримую, чтобы насыщением отделываться от его ненасытной алчности и чрез скорое переварение пищи избавиться от разжения, как от бича».

Нужно с осторожностью относиться к стремлению утяжелить для себя пост. Как ни странно, это благое побуждение может оказаться навеяно бесами, которые потом через слабость человеческой природы заставят отказаться от установленных ограничений, внушая человеку слабость и чувство неуверенности в собственных силах. «Посмевайся ухищрению беса, который по вечери внушает тебе впредь позднее принимать пищу; ибо в следующий же день, когда настанет девятый час, он понудит тебя отказаться от правила, уставленного в предшествовавший день».

Запреты на дополнительные посты объяснялись, вероятно, и тем, что в них могли усмотреть желание следовать другой религиозной традиции. Не случайно особенно сильно православная церковь выступала против субботнего поста, который не мог не вызвать ассоциацию с иудаизмом.

Идеалом постника считался, например, Кирилл Белозерский. Как написано в его житии, он принимал пищи ровно столько, чтобы не упасть от голода. При этом он тщательно следил, чтобы остальные монахи не знали о его усиленном посте.

Чтобы соблюсти эти условия, будущий святой зачастую допускал своеобразную хитрость. Он начинал в своем поведении подражать юродивым, что зачастую вызывало насмешки братии и раздражение настоятеля. Ну а одним из обычных наказаний был как раз усиленный пост. Таким образом Кирилл и добивался задуманного. Как говорится в житии: «Кирилл же с радостью это принимал и усердно постился, а когда проходили установленные отцом дни поста, он иным образом вновь начинал юродствовать, чтобы принять от настоятеля еще большее запрещение, что и происходило. Случалось иногда, что настоятель повелевал ему по целых шесть месяцев не есть ничего, кроме хлеба и воды. Блаженный же этот Христа ради юродивый, принимая запрещение, очень радовался тому, что может свободно поститься, а видящие его постящимся должны будут говорить: «По запрету постится, а не по своей воле».

Иоанн Лествичник о борьбе с чревоугодием рассуждает довольно пессимистично. Перспективы массовой победы людей над этим грехом кажутся ему маловероятными. «Но внимай, и услышишь говорящего: пространен и широк путь чревоугодия, вводящий в пагубу блуда, и многие идут по нему. Но узки врата и тесен путь воздержания, вводящий в жизнь чистоты, и немногие входят им».

Иоанн признает, что «пост — это насилие естества». Человеку по своей животной природе вовсе не свойственно стремление к умеренности. Неисчислимое число несчастий, произошедших в библейской истории, Иоанн объясняет именно страстью к объедению. Святой отец упоминает падение Адама, глупость Исава, обнажение Ноя, кровосмешение Лота и даже истребление Гоморры. По поводу последнего все станет ясно, если мы вспомним, что чревоугодие обязательно должно разжигать похоть, из-за которой и пострадали жители Гоморры, вознамерившиеся «познать» даже Божьих посланников.

В случаях Ноя и Лота виновато, конечно, скорее опьянение. Но видимо, по мысли Иоанна, этот грех также обязательно связан с обжорством.

Утверждать, что Адам принял от Евы яблоко только из желания ощутить новый вкус, — довольно оригинально. По крайней мере, нигде больше с таким толкованием сталкиваться не приходилось.

А вот с Исавом все понятно. История человека, отдавшего первородство за чечевичную похлебку, ясно показывает что иногда надо уметь и перетерпеть чувство голода.

Именно строгость постов могла оттолкнуть слабых духом, которые возжелали бы принять иноческий чин. Вот с какими словами обратился к молодому послушнику игумен Никон, бывший настоятелем Троице-Сергеевой лавры вслед за Сергием Радонежским: «Не можешь, — сказал, — быть иноком, ибо не мала вещь — дело инока. Ты юн, а завет старческий суров, ничего другого не велит есть, кроме хлеба и воды, и того в меру, масла же и вина совершенно воздерживаться, и бодрствовать до полуночи».

Мысли о нарушении поста исходят не только от человеческой природы, их могут нашептывать и демоны. По крайней мере, в этом уверены авторы древнего патерика. «Если шепчут тебе демоны о пище, и о вкушении, и о великой нищете, не отвечай им, но поручи себя Богу всем сердцем своим, и успокоишься».

Впрочем, наиболее сильные верой могли позволить себе открытую борьбу с соблазнами. Пример такого подвижника приводит Ефрем Сирин: «Повествуется и о другом старце, которому захотелось съесть огурец. Желая закалить свою волю и самообладание, старец взяв огурец, положил его пред своими глазами и так долго он лежал у него. И, не будучи побежден похотью, он еще и раскаивался, укоряя самого себя, что при всем этом имел пожелание».

Настоящие подвижники проявляли свое стремление к святой жизни еще с детства. Причем не в последнюю очередь эти усилия заключались в строгом постничестве. Вот как, например, начал свой иноческий подвиг десятилетний мальчик Архипп, живший некогда во Фригии: «Служа Богу, он ничего не вкушал из мирских кушаний и питий: ни мяса, ни вина, даже хлеба он не ел, но питался одною пустынною зеленью, которую сам собирал и варил; пищу принимал он один раз в неделю и то без соли, питием же для него служило лишь незначительное количество воды».

Постнические подвиги будущих святых могли начинаться даже еще до их рождения. Понятное дело, что вначале поститься и за себя, и за ребенка приходилось матери. Вот как описывается в житии поведение во время беременности матери Сергия Радонежского: «И когда в себе ребенка носила и была им беременна, тогда она себя блюла от всякой скверны и от всякой нечистоты, постом ограждала себя, и всякой пищи скоромной избегала, и мяса, и молока, и рыбы не ела, лишь хлебом, и овощами, и водой питалась».

Пост для родительницы будущего святого не закончился с рождением младенца. Маленький Варфоломей, будущий Сергий Радонежский, упорно отказывался сосать материнскую грудь, если женщина в этот день ела что-то скоромное. Иногда ребенок мог голодать и по два дня. Родственникам с трудом удалось понять, чего же желательно новорожденному, и мать продолжила свой затянувшийся пост.

Но и на этом чудеса с младенцем не закончились. Теперь он регулярно отказывался от материнского молока по средам и пятницам. Мать и родственники уже думали, что ребенок заболел, но он вел себя в эти дни по-прежнему оживленно и радостно. Наконец истина открылась окружающим. «Тогда все увидели, и поняли, и уразумели, что не из-за болезни по пятницам и средам младенец молока не пил, но это проявилось некое знамение того, что благодать Божья была на нем. Это был образ будущего воздержания, того, что когда-нибудь, в грядущие времена и годы, младенец прославится постнической жизнью; что и сбылось». Мы помним, что среды и пятницы считались обязательными постными днями.

Кроме того, дитя полностью проигнорировало многочисленных кормилиц, которых ему находили родители. Видимо, их молоко тоже не соответствовало требованиям благочестия.

Немного подрастя, Варфоломей не переставал удивлять окружающих подвигами постничества. По средам и пятницам он по-прежнему полностью воздерживался от пищи. В остальные дни питался только хлебом и водой.

Матери такое усердие сына не нравилось. Ее позиция, переданная в житии, очень для нас интересна. Она, скорее всего, представляет общенародную позицию по отношению к посту, которая не совпадала полностью с церковной. Пост воспринимается как в целом правильное и благородное поведение, но при этом необходимой остается умеренность, особенно в молодом возрасте.

Вот как звучали материнские наставления Варфоломею: «Чадо! Не погуби свою плоть излишним воздержанием, как бы тебе не заболеть, — ведь ты еще мал, тело твое растет и расцветает. Ведь никто такой молодой, в таком юном возрасте, как ты, столь жестокого поста не соблюдает; никто из братьев твоих и сверстников твоих так строго не воздерживается от еды, как ты. Ведь есть и такие, которые и все семь дней в неделю едят, с утра пораньше начинают и поздно ночью кончают есть, пьют без меры. Ты же иногда один раз днем поешь, иногда ни одного раза, но через день питаешься. Прекрати, чадо, такое длительное воздержание, ты не достиг еще зрелости, не настало еще для этого время. Все ведь хорошо, но в свое время». Как мы видим, точка зрения вполне медицинская. Растущему детскому организму пост вреден, может привести к болезни.

Далеко не всегда стремление к благочестивой и постнической жизни встречало понимание у окружающих и ближайших родственников, особенно если человек принадлежал к высшим сословиям. Один из самых ярких примеров — история Николы Святоши, который ради иноческой жизни отрекся от княжеского титула, что вызывало недоумение у его братьев Изяслава и Владимира. Родственники всячески, вплоть до угроз, старались заставить брата вести себя подобающе своему высокому происхождению.

Вот что на это они слышали в ответ: «К чему же ты угрожаешь мне смертью, укоряешь в моей нищете и в воздержании от излишних яств? Ведь и ты, когда лечишь телесную болезнь, не повелеваешь ли больному быть воздержным, а некоторых яств и совсем избегать? А мне таким же способом нужно врачевать недуги душевные».

В отрочестве Сергию не давалась грамота. Он усердно молился, чтобы Бог дал ему возможность читать Святое Писание. И вот однажды отрок встретил некоего старца, который пообещал ему овладение книжной премудростью. Старец также вручил мальчику маленький кусочек белого хлеба, съев который подросток почувствовал необыкновенную сладость. Обратим внимание: и здесь прямая связь с едой.

Уже живя отшельником, Сергий регулярно подкармливал дикого медведя, который каждый день приходил к жилищу инока. И даже если у Сергия оставался только один кусок, то он и тогда не обманывал ожиданий зверя, рассуждая, что медведь в отличие от человека не может понять благость отказа от пищи.

Сергий не просто призывал монахов воздерживаться, он даже запретил обычную практику, когда монахи ходили по близлежащим деревням и просили подаяние. По мысли Сергия, стоило терпеливо ждать, когда людям самим придет на ум помочь обители.

Даже самая простая пища заслуживает того, чтобы за нее человек потрудился. Так, сам Сергий целый день работал в качестве плотника, сооружая сени перед кельей одного из старцев. Платой ему стали несколько кусков «гнилого», как сказано в житии, хлеба. Но и эту неприглядную пищу святой вкушал с благоговением.

Голод воспринимается как испытание, посланное Богом. Но испытание не с целью покарать, а научить, просветить людей. Вот с какими словами обратился Сергий к братии, когда она начала роптать на затянувшийся голод: «А вы ныне из-за голода скорбите, который на короткое время для испытания с вами приключился. Но если вы будете терпеть с верой и с благодарностью, то пользу вам принесет испытание это и большую выгоду: ибо благодать Божья всем дается не без испытания. И у вас сейчас недостает хлеба, и не хватает всякой пищи сегодня, а завтра множеством еды всякой нужной и обильем всякой пищи и питья вы насладитесь: я верю, что не оставит Бог места этого и живущих здесь».

Чудо, разумеется, не заставило себя долго ждать. Не успел еще Сергий до конца договорить свою душеполезную проповедь, как раздался стук в монастырские ворота. Это благодетели отправили в монастырь множество самой разной еды.

После благодарственной молитвы братия уселась за стол. Далее в житии следует очень эмоциональное, не побоюсь этого слова — аппетитное описание принесенного хлеба: «Были же хлеба теплыми и мягкими, как обычно бывает свежеиспеченный хлеб. Вкус же их удивительным каким-то и непонятным казался, словно медовой некой сладостью были наполнены, насыщены и пропитаны, как будто с маслом постным они были испечены и приготовлены, будто какие-то в них пряности были положены ароматные, и вкус постный, как кажется, и от этого они имели. И нерукотворной поистине казалась ниспосланная пища».

Для автора жития не было никаких сомнений, что вкус трапезе придало благочестие Сергия. Более скептически настроенный читатель может подумать, что столь вкусной пища оказалась из-за долгой предшествовавшей голодовки.

В житии проводится мысль о несомненной связи эпизода с гнилым хлебом и этой вкусной трапезой. Человек, не погнушавшийся скудной пищи, обязательно получит воздаяние от Бога. «За хлеба эти гнилые Бог такую вкусную послал ему пищу: вместо гнилых хлебов не гнилые, но свежеиспеченные, вкусные, ароматные, вместо истлевающих нетленные, земными благами наслаждение».

Уже насытившись, монахи заинтересовались, кто же оказался тем благодетелем, который спас иноков от голода. Люди, привезшие хлеб, сказали только, что это человек из далекой страны. На приглашение пообедать и переночевать таинственные спутники ответили отказом, а потом и вовсе исчезли с глаз изумленных монахов.

Потом кому-то пришел в голову естественный вопрос, как привезенный якобы издалека хлеб мог оказаться настолько свежим, как будто только что испечен. Ответ на все эти странности мог быть только один. Произошло самое настоящее чудо. Бог напрямую оказал милость голодающим.

Считалось, что и облик постящегося человека должен отличаться особой благостностью. Соответственно у тех, кто не воздержан в пище, это отражалось на внешности не в лучшую сторону.

Вот еще одна история, упомянутая в житии святого Кирилла Белозерского: «Брат Зеведей пришел однажды к святому за благословением. Святой же, открыв оконце кельи, видит, что у Зеведея красное лицо. И он спросил его: «Что, брат, случилось с тобой?» Тот спросил, о чем идет речь. И святой сказал ему: «Вижу, брат, что не постническое у тебя лицо, а мирское, хуже, чем у объедающихся». Устыдившись, начал Зеведей воздерживаться, чтобы больше не укорял его святой».

Для монахов длительные посты, включая Великий, не могли быть особенно трудным испытанием, так как ограничение в пище уже должно было войти у них в привычку. «У нас и простых блюд немного и ничего при этом не бывает другого, раздражающего до безумия душу: но хлеб, и тот в меру, и некоторые растительные яства, и тех понемногу. Нас потому не устрашит всечестная четыредесятница, так как диета ее почти что одинакова у нас с диетою прочих дней».

Существовали специальные техники постепенного сокращения количества употребляемой пищи. Вот как описываются подобные упражнения в исполнении Досифея — ученика отца Дорофея: «Когда пришло время вкушать пищу, авва Дорофей сказал ему: «Ешь до сытости, только скажи мне, сколько ты съешь». Он пришел и сказал ему: «Я съел полтора хлеба, а в хлебе было четыре литры»[1]. Авва Дорофей спросил его: «Довольно ли тебе сего, Досифей?» Тот отвечал: «Да, господине мой, мне довольно сего». Авва спросил его: «Не голоден ты, Досифей?» Он отвечал ему: «Нет, владыко, не голоден». Тогда авва Дорофей сказал ему: «В другой раз съешь один хлеб, а другую половину хлеба раздели пополам, съешь одну четверть, другую же четверть раздели надвое, съешь одну половину». Досифей исполнил так. Когда же авва Дорофей спросил его: «Голоден ли ты, Досифей?» Он отвечал: «Да, господине, немного голоден». Чрез несколько дней опять говорил ему: «Каково тебе, Досифей? Продолжаешь ли ты чувствовать себя голодным?» Он отвечал ему: «Нет, господине, молитвами твоими мне хорошо». Говорит ему авва: «Итак, отложи и другую половину четверти». И он исполнил сие. Опять чрез несколько дней авва Дорофей спрашивает у него: «Каково тебе теперь, Досифей, не голоден ли ты?» Он отвечал: «Мне хорошо, господине». Говорит ему авва: «Раздели и другую четверть надвое и съешь половину, а половину оставь». Он исполнил сие. И так с Божьею помощью, мало-помалу, от шести литр, а литра имеет двенадцать унций, он остановился на восьми унциях, то есть шестидесяти четырех драхмах. Ибо и употребление пищи зависит от привычки».

Согласно учению православных аскетов — исихастов, постоянное чувство голода является одним из необходимейших условий умной молитвы и возможности постижения Бога. Григорий Синаит наставляет: «Но безмолвствующий всегда должен быть голодующим, не давая себе пищи до сыта. Ибо когда стомах отягчен бывает и ум чрез то помутится, тогда не может человек творить молитву крепко и чисто; но под действием испарения от многих брашен клонимый ко сну вожделевает поскорее лечь соснуть, — от чего бесчисленные мечтания во сне наполняют ум. Итак, желающему спасение улучить и нудящему себя Господа ради жить безмолвно, хлеба, как полагаю, достаточно литры (три четверти фунта), воды или вина в день три или четыре чаши, и прочих снедей, какие случаются, вкусить понемногу, не допуская себя до насыщения, чтоб таким мудрым употреблением пищи, то есть вкушением от всех снедей, с одной стороны, избегнуть ки-чения, с другой не показать гнушения Божиими творениями, зело добрыми, за все благодаря Бога. Таково рассуждение благоразумных!»

В подробном учебнике для исихастов «Наставление безмолвствующим в сотне глав» очень много внимания уделяется именно вопросам питания, расписывается примерный рацион монаха: «В три дня недели, второй, четвертый и шестой, всегда твори девятицу, то есть вкушай пищу однажды в день (в 9 часов), съедая хлеба унгий шесть (три осьмухи фунта), сухих снедей не досыта и воды три или четыре чаши. В два дня, то есть во вторник и четверток, дважды в день принимай пищу, съедая хлеба тоже шесть унгий, какое-либо варево воздержно и сколько-нибудь из сухих снедей, и выпивая вина, если употребляешь, растворенного водою, чаши три или четыре; вечером же съедай хлеба унгии три, что-нибудь из сухих снедей, или овощей каких, вина с водою выпивай одну чашу, или много две, когда жажда сильная одолевает.

Во всякую субботу, кроме Великой, подобает тебе два раза принимать пищу, как выше положено для вторника и четвертка. Это и по определению священных правил, и по тому, что во все всего лета дни Господни должен ты совершать бдения, кроме сырного, и еще кроме того случая, когда на неделе случится какой-нибудь великий Господский праздник, или праздник какого-либо из великих святых. Тогда совершай бдение в эти дни, а в день Господень оставляй его. После всякого твоего бдения делай труда ради, от бдения бывшего, небольшое утешение в пище и питии на вечери, именно: съедай хлеба унгии три, с приложением и сухих каких снедей, сколько потребно тебе будет, пей и вина с водою чаши три. При телесных же немощах, можно, как сказали мы, вкушать, не стыдясь, от всего потребного и разрешенного нам для поддержания тела. Ибо св. отцы научили нас быть страстоубийцами, а не телоубийцами».

К нарушению поста православных подталкивает сам отец всякого зла. Вот как звучит исповедальный вопрос по этому поводу: «Не едал ли к Рождеству Христову в ночи скорому, по научению дьявола»?

Нарушение пищевых запретов, которые исходили из уст святых, могло привести к печальным последствиям. Так, Кирилл Белозерский уже после своей кончины избавил некоего Федора от одержимости бесом, которой тот страдал более десяти лет. После исцеления святой запретил Федору употреблять в пищу мясо. Что произошло дальше, легко предугадать. «Но случилось тому Феодору вместе с другими людьми косить сено, и, когда все стали есть мясо, начал и тот Феодор есть мясо, забыв данную ему заповедь никогда не есть мяса. И когда это произошло, когда он поел мяса, бес вновь напал на него и начал мучить его хуже прежнего».

Вполне возможно, что даже злодеяние против человека могло наказываться строже, если пострадавший в данный момент постился. По крайней мере в одном из покаянных памятников как отдельное преступление выделяется изнасилование «жены говеющей».

Впрочем, церковь признавала, что для некоторых людей возможность постничества довольно сильно ограничена той социальной ролью, которую они выполняют в обществе. В первую очередь это правители, князья. Умеренность в пище для них тоже добродетель, но особенное усердие в деле самоограничения, скорее всего, помешало бы выполнять обязанности, которые возложены на них Богом. Следовательно, строгий пост вполне может быть заменен другими добродетелями, которые более соответствуют высокому статусу и выполняются с большей легкостью.

Предусматривалась возможность замены поста раздачей милостыни, особенно для богатых и знатных. Вот что, например, советовал князю Кирилл Белозерский: «А от упивания вы бы воздерживались, и милостыню посильную давали, потому что, господин, поститься вы не можете, а молиться ленитесь: так вместо этого вам милостыня ваш недостаток восполнит».

Феодосий Печерский наставлял князя, чтобы он не усердствовал в деле поста и не налагал на себя самостоятельно никаких ограничений сверх того, что положено по уставам. «Знай, что не подобает христианину самому связывать себя обетом не есть или не пить чего-либо, но должен быть связан от отца духовного». Проявляя излишнее рвение в данном вопросе, легко впасть в ересь. Феодосий ссылается на слова апостола Павла: «Тот, кто благовестит вам больше того, что мы вам благовестили, да будет проклят». При этом он подтверждает возможность есть мясо по средам и пятницам, если на эти дни приходятся значимые христианские праздники.

По мнению Симеона Благоговейного (X–XI века), пищевые ограничения, которые человек наложил на себя сам или подвергся по решению духовного отца, должны были сниматься на братской трапезе. Это следовало делать для того, чтобы не смущать остальных, не постившихся столь усердно, а самому человеку не впасть в грех гордыни. «Если случится тебе угощаему быть трапезой вместе с другими благоговейными братиями, все предлагаемое надобно тебе есть без раздумий, что бы там ни было. Если имеешь от кого-либо заповедь не есть, например, рыбы или другого чего, а это предложено, то когда тут же или недалеко давший тебе заповедь, поди и умоли его позволить тебе есть то; когда же нет его, или знаешь, что он не разрешит тебе, а ты не хочешь смутить тех, с которыми сидишь за трапезой, ешь не колеблясь, и после стола расскажи ему все, как и почему так ты поступил, прося прощения. Если не хочешь ни того, ни другого, то лучше тебе не ходить на такое угощение».

В качестве идеала преподобный Иосиф Волоцкий представлял следующую ситуацию: «Следует иноку, пребывающему в общежительном монастыре, часть пищи оставлять и говорить: «Это часть Христа моего». В то же время он готов был признать, что наряду с идеальной, существует просто нормальная, допустимая ситуация, запрещая только крайние проявления невоздержанности. У многих монахов, однако, были свои представления о монастырской трапезе, которые во многом не соответствовали выдвигаемому церковью идеалу постничества и воздержания. Наиболее ярко это противоречие отражено в сатирическом произведении XVII века «Калязинская челобитная».

Текст написан от лица группы монахов, которые слезно жалуются на своего настоятеля. Главный предмет жалоб — это многочисленные притеснения в отношении пищи и весьма скудный рацион подаваемый братии на трапезе. «И за то он нам ясти не дает, а заутреню и обедню не едчи поем, и от тое мы изморы скоро помрем. Да он же архимарит нам, богомольцам твоим, изгоню чинит: когда ясти прикажет, а на стол поставят репу пареную, да ретку вяленую, кисель з братом да посконная каша на вязовой лошке, шти мартовские, а в братины квас надевают, да на стол поставляют. А нам, богомольцам твоим, и так не сладко: ретка да хрен, да чашник старец Ефрем».

Монахи готовы поделиться своими представлениями об идеальной трапезе: «Лучши бы было для постных же дней вя-зига да икра, белая рыбица телное, да две паровые, тиошка б во штях, да ушка стерляжья, трои бы пироги да двои блины, одне бы с маслом, а другия с медом, пшонная бы каша да кисель с патокою, да пиво б поддельное мартовское да переварной бы мед».

Впрочем, стоит отметить, что в даже таком легкомысленном по форме и содержанию произведении некоторые нормы представляются Незыблемыми. О возможности их нарушения просто невозможно говорить. И автор, и читатели «Калязинской челобитной» вполне могут представить монахов, недовольных монастырской трапезой и желающих поесть повкуснее. Но те же вздорные монахи ни словом не упоминают мясо. Описываемый «идеальный» постный стол довольно богат, но он именно постный. Скоромные блюда не упоминаются.

Время поста воспринималось как особенное, святое, требующее усиленного внимания к своему поведению. Необходимо было не только воздержание от пищи, но и вообще не грешить. Не соблюдавшие эти правила сурово осуждались, порой независимо от их социального статуса.

Так, в 1462 году князь Василий II отдал приказ о жестокой казни нескольких дворян, которые пытались вызволить из заточения своего князя Василия Ярославича. Приговоренных привязали к лошадям, протащили по всему городу, а потом отрубили им головы. Многие, по свидетельству летописца, были потрясены. Поразил их не столько сам жестокий приговор, а время приведения его в исполнение. Вот что говорилось в летописи: «Ведь к тому же и недостойно православному великому государю, единственному во всей вселенной, подобными казнями казнить и кровь проливать в святой Великий пост».

Смерть Василия II, которая последовала в том же году, связывается еще с одним нарушением святости поста. Князь приказал «у себя на спине трут попалить из-за сухотной болезни», несмотря на уговоры жены и бояр не делать этого. Именно после этого случая и началась болезнь правителя, приведшая к его кончине.

Насколько трепетным было отношение к чистоте и строгости поста, очень хорошо демонстрирует случай, зафиксированный в воспоминаниях голландца Витсена, находившегося в свите шведского посла.

Псковский воевода сначала отказывался навестить иноземных гостей, так как в России в это время был пост. Согласился он, только когда ему пообещали, что русским гостям не подадут ничего скоромного. Увидев, что русским и шведам поданы разные блюда, воевода заявил: «Так и подобает, чтобы стол подходил к местному обычаю: одному по-шведски, другому по-русски». Ну а дальше произошел, с точки зрения иностранца, забавный случай. За столом случилось, что бычье ребро прикоснулось к голове щуки, стоящей перед русскими и приготовленной для них. Все сразу закричали, что рыба осквернена и должна быть убрана, что и было сделано.

Подобные строгости в соблюдении чистоты постной пищи были отмечены еще раз. «Была среда, у них день поста, поэтому он [пристав] с нами не ел, довольствовался одним русским хлебцем с селедкой и икрой. Они очень строго соблюдают пост, не хотели есть с тарелок, на которых лежал наш хлеб».

Невольно возникает мысль: а все ли дело только в соблюдении поста? При чем тут вполне постный хлеб? Вполне можно предположить, что русские чиновники просто не хотели никакого соприкосновения с той едой, которой уже коснулись иностранцы. Они считали эту пищу нечистой, неприемлемой для православного. Ссылка на пост была только вежливым прикрытием. Хотя, конечно, утверждать это со стопроцентной уверенностью нельзя.

Не только употребление скоромной пищи, но и любой контакт с ней воспринимается как оскверняющий. Как пишет шведский дипломат Петр Петрей, русские брезговали даже прикоснуться к ножику, которым резали что-то мясное.

Русские послы в Англии отказывались ехать вместе с королевой на оленью охоту, ссылаясь на постный день. Впрочем, в конце концов дипломатический этикет был соблюден, и послы на охоту все-таки отправились. Но на последовавшем после охоты угощении они сидели за отдельным столом — как раз потому, что ели в этот день только постные блюда.

Разумеется, православная церковь всегда считала свой образ жизни лучше, чем у католиков «латинян». Желающие оспорить эту точку зрения находились редко.

Одним из таких критически настроенных людей оказался известный Максим Грек. К его мнению готовы были прислушаться многие, так как, сравнивая, он исходил из своего богатого жизненного опыта. Родившийся в православной греческой семье, он долгое время жил в Италии, принял католичество, увлекался проповедями Джироламо Савонаролы. Но в возрасте 35 лет он возвратился в Грецию, где принял постриг в православном афонском монастыре. Спустя десять лет после этого Максим оказался в далекой и абсолютно на тот момент неизвестной ему России.

Судьба его и здесь выдалась непростой. Закончилось все опалой и заточением в далекий монастырь. Но до этого Максим успел поучаствовать в дискуссии иосифлян и нестяжателей по поводу возможности церкви и конкретных монастырей владеть земными богатствами. Симпатии Грека были на стороне нестяжателей. Максим буквально вопиет, обличая монастырские нравы: «Ты страшишься вкусить вина и масла в среду и пяток, повинуясь отеческим уставам, а не боишься грызть человеческое мясо...» Он осуждает настоятелей, которые тратят выделяемые князьями деньги на роскошные пиры. Возмущение вызывает и тот, кто оказывается приглашен на эти трапезы. «Я заповедал вам не звать на пир ни богатых соседей, ни сродников своих, ни друзей, но звать слепых, маломощных, хромых, убогих и, вообще, всех нищих; и эту Мою заповедь попрали, и с богачами всегда совершаете роскошные и дорого стоящие пиршества, и щедро одаряете их подарками из имения убогих и сирот».

При этом он проводил нелестное для русских монастырей сравнение с итальянскими католическими обителями.

В чем же заключались различия? Для нас интересно, что Максим немало внимания уделяет отношению к пище. И здесь католики оказываются на высоте по сравнению с православными. Как образец благочестия он приводит в пример трапезу в католическом монастыре. Вот ее развернутое описание: «Войдя же в трапезную и прочитав предварительно «Отче наш», как и у нас принято, сядут они по порядку тихо и со всяким благочинием, а хлеб уже положен у них не посередине стола, как у нас принято, но напротив каждого на краю стола — каждому из них целый калач, и рядом нож, и ложка, и чарка пустая. И никто не смеет прежде игумена взять себе свой хлеб или, разрезав его, попробовать. Тогда два юных инока входят, и каждый из них несет на тонкой дощечке приготовленное для братии кушанье в чашках оловянных, и, начав с последних, протягивают инокам эти дощечки с чашками, и каждый своей рукой берет чашку, а после всех уже и игумен берет чашку. Но еще не смеют они коснуться хлеба, пока назначенный инок не начнет читать положенное чтение. Когда же он начнет, то игумен ударяет трижды в висящей перед ним колокольчик. Тогда сам настоятель берет положенный перед ним калач, также и остальные. Когда они едят, входит виночерпий и, начав с последнего, наполняет также вином по порядку чарки их. И если другое какое кушанье будет принесено, и его прислуживающий предлагает, начиная с последних вплоть до игумена. После еды они встают и начинают петь благодарственные молитвы, и с пением выходят из трапезной попарно и благочинно, и, войдя в церковь, здесь заканчивают благодарственные песни... Собираться в трапезную они должны каждое воскресенье и по всем большим праздникам. Где у них особая какая-нибудь вкусная пища, или напиток, или какие-нибудь овощи, или что-нибудь другое, услаждающее гортань? О пьянстве же и избытке вкусной еды даже и не слышно у них».

В принципе, это описание мало отличается от того, как должна была происходить трапеза по уставу русских монастырей. Видимо, у Максима были основания считать, что на практике положения этих уставов в полной мере не соблюдались. Он обвиняет русских монахов в том, что они копят всеми правдами и неправдами большие запасы пищи, которые тратят отнюдь не на помощь сирым и убогим. Придерживая эти запасы, монастырь с огромной выгодой перепродает их в голодные неурожайные годы. Иноки кутаются в соболиные шубы и роскошно питаются каждый день. Если же они и соблюдают пост, то это всего лишь лицемерное прикрытие их гораздо более страшных грехов.

С другой стороны, надо заметить, что западная литература самых разных жанров полна изобличений католического монашества. И кроме того, мы знаем, что иностранцы часто ставили православных монахов и даже мирян в пример своим соотечественникам. Так что вполне возможно, Максим использовал сравнение с католиками скорее как своего рода риторический прием, для большей убедительности своих обличений.

У беспокойного грека нашлись и русские последователи, которые мечтали о монастыре, где полностью воплощается евангельское положение о равенстве всех людей. В послании, адресованном великому князю, монахи подчеркивали, что им дорого не богатое обеспечение обители, а равенство всех ее обитателей: «Не о множестве бо потребных пекущеся молим твое державство, дабы на братию ядения или питiя много было и преизлишно... но о равенстве и о общем пребывании: аще воздержание, да вси имут равно; аще недостатки, то вси купно потерпят...»

Благодатность поста была своеобразно истолкована после церковного раскола в XVII веке. Многие старообрядцы, уверенные, что уже настали последние дни и Антихрист явился на землю, не желали жить на оскверненной земле и мечтали быстрее достигнуть царства небесного.

По русским областям прокатилась волна самоубийств. Больше всего известны так называемые «гари», то есть самосожжения. Но этот способ расставания с жизнью многим староверам казался все же сомнительным, так как греховность самоубийства никакие даже самые тяжелые времена и испытания для православного не отменяли.

Выход, однако, был найден. Нежелающие жить во времена антихристовы могли просто запоститься до смерти. Первым идею о «самоуморении» голодом начал проповедовать Василий Волосатый, уроженец Юрьевец-Польского уезда. Позже так называемые «морильщики», призывающие к массовым самоубийствам посредством голода, получили довольно широкое распространение в 1660-х годах на севере России. Такой вид самоуничтожения позволял считать, что самоубийство в данном случае не происходит. Кроме того, многие считали, что таким образом уподобляются святым и подвижникам, которые проявляли к посту большое усердие.

Официальная православная церковь жестко осуждала такую постническую практику. Святитель Дмитрий Ростовский говорил о «морильщиках»: «Есть у них скит, глаголемый морельщики, которые так же, как и сожигатели, простых людей, мужей и жен прельщают, еже в затворе постничеством и гладом умрети, будто за Христа... И если кого прельстят, молят его, да, шедши во едину келию или в пещеру, покается прежних грехов своих, и постническим венцем яко мученик увенчается».

Согласившихся пострадать ради будущих венцов в царстве небесном сажали в специальные ямы, которые крепко заколачивали сверху, лишая несчастных любой возможности выбраться. Многие из соблазненных и хотели бы прервать свой страшный пост, но им в этом препятствовали, обрекая на смерть.

Иногда, по замечанию Дмитрия Ростовского, происходило еще более страшное. Желавших «принять венец» сажали не в одиночные ямы, а по двое или по трое. Обезумевшие от голода люди, прежде чем все-таки умереть от голода, оскверняли себя грехом людоедства.

С православной точки зрения таких постников ожидала следующая перспектива: «И тако проклинающе день рождения своего погибают смертию сугубою, телесною и душевною: не в Царство бо Небесное, но в адския муки души тех отходят, яко самоубийцов».

Пост, служащий для усмирения и даже умерщвления плоти, по смыслу своему имеет мало общего с диетой, которая должна иметь своим результатом здоровое, а в идеале еще и красивое тело. Но в более поздние времена идея полезности поста для физического здоровья получает все большее распространение. Приведем пример из знаменитых великопостных проповедей московского митрополита Филарета: «Животные многопищныя и тучные, не могут бегать так скоро, как малопищный олень; подобно сему чревоугодник не может быть так деятелен и благопоспешен в подвигах, как воздержанный». Зоологическую несообразность оставим на совести Филарета: все-таки многие мясоеды-хищники бегают довольно быстро, а среди воздержанных травоядных немало тихоходов. Нам здесь важно прямое указание на неспособность «многопищных» к активной деятельности.

Полезность поста довольно часто доказывалась с помощью примеров из жизни животных, которым находили христианские аналоги. Широко известный русскому средневековому читателю «Физиолог» содержит такое сравнение: «И еще: когда состарится змея и не видит, влезает в узкую расселину в скале, и постится сорок дней, и затаится, и полиняет, и опять станет молодой. И ты, человек, постился сорок дней, чтобы сбросить с себя лесть дьявола и принять новый облик, обновляющийся во Христе».

Порой богословские рассуждения о благодати поста довольно причудливо переплетаются с медицинскими представлениями. Мы можем наблюдать это, например, в «Поучении о простой чади» новгородского игумена Моисея (XII век): «Бог вложил человеку любое желанье духовных и плотских поступков: сну свое время и мера, желанию пиши и время, и мера, и питью свой срок и умеренность, потребности в женщине время и мера, — стоит ли дальше слова продолжать? Любому желанию время и мера назначены живущему в вере одной, в христианстве. Но если же все те желанья исполнить кто хочет без меры и времени — грех будет в душе, а в теле недуг. Рождается всякий недуг в человеческом теле из желчи. Желчь же свернется от чрезмерной еды и питья, и лежанья, и от женской ласки без меры и срока. Желчи же три в человеке: желта, зелена и черна; от желтой — горячка, зеленая даст лихорадку, от черной же — смерть, то есть кончина души; дьявол тогда возликует о гибели человека».

Как видим, главной добродетелью является умеренность. Человеку предлагается поучиться умеренности даже от неразумных существ: «Насколько больше нас кони, насколько быстрее нас пес, а каждый из этих животных, как видим, в еде и в питье пренебрегает обжорством: хоть не раз понуждаемы будут, не захочет сверх меры принять, — неужели коней тех мы хуже»?

Это стремление найти гармонию между обязательностью и полезностью поста, обрести умеренность в постничестве нашло воплощение во множестве поучений. Получило оно и стихотворную форму.

Вот вирша известного русского писателя и богослова XVII столетия Симеона Полоцкого:

Для тех, кого к соблюдению постов не могли подвигнуть благочестивые наставления, оставались народные суеверия, которые апеллировали к гораздо более простым и доступным вещам. Так, скажем, по народным представлениям у того, кто ест скоромное в пост, будет рябая невеста. Даже само слово «мясо» во время поста становилось запретным, вместо него следовало говорить «скоромь».

Считалось, что соблюдение постов может избавить от различных напастей. На основании этнографических материалов мы можем представить, как это выглядело в довольно наивном народном представлении: «Кто перед Успением Пресвятой Богородицы постится, тот от покушения лукавого сохранится. Кто в пятницу перед Вознесением постится, тот от утопления сохранится. Кто в пятницу перед сошествием Духа Святого постится, тот от меча сохранится. Кто перед днем Козьмы и Демьяна постится, тот от смертного греха сохранится. Кто в пятницу перед Ильиным днем постится, тот от вечных мук сохранится».

Обычай держать строгий однодневный пост сопровождал день памяти Иоанна Крестителя, который в народной среде даже превратился в Ивана Постного. Сохранилось множество народных поговорок, отражающих строгость соблюдения этого поста. «На Постного Ивана вся скоромь мертвым узлом затянута (запрещена)!», «Не соблюдешь Иван-пост, прищемишь в аду хвост!», «Кто Ивану Крестителю не постит — за того и сам набольший поп грехов не умолит!»

С такой же строгостью соблюдался пост и на праздник Воздвиженья, что тоже нашло отражение в фольклоре: «Кто скороми на Воздвиженьев день чурается, — тому семь грехов прощается!», «У кого на столе убоина о Воздвиженьи, — тот все свои молитвы убивает, а новой не знает — не ведает, нечем ему Бога помолить!»

Народные легенды связывали спасение Пскова от судьбы Новгорода во время опричнины с тем, что юродивый Никола умело сыграл на уважении царя Ивана к соблюдению постов. «Был еще один такой же, пользовавшийся большим уважением, в Пскове (по имени Никола Псковский), который сделал много добра в то время, когда отец нынешнего царя пришел грабить город, вообразив, что замышляют против него бунт. Царь, побывав прежде у блаженного на дому, послал ему подарок, а святый муж, чтобы отблагодарить царя, отправил к нему кусок сырого мяса, между тем как в то время был у них пост. Увидев это, царь велел сказать ему, что он удивляется, как святый муж предлагает ему есть мясо в пост, когда Святая Церковь запрещает это. «Да разве Ивашка думает (сказал Никола), что съесть постом кусок мяса какого-нибудь животного грешно, а нет греха есть столько людского мяса, сколько он уже съел?»

Средневековые ереси, создающие свой вариант христианского вероучения, не могли, разумеется, обойти своим вниманием моменты, связанные с принятием пищи. Общий посыл этих еретических учений легко предугадать — в противоположность господствующей церкви посты и воздержания объявляются абсолютно ненужными, позднейшими добавлениями человеческой фантазии.

Мы знакомы с мировоззрением еретиков в основном по документам, вышедшим из-под пера их противников. Вот как излагаются взгляды ересиарха Косого из Новгорода в «Многословном послании»: ««Кто разделил дни на постные и не постные?» Дни изначала сотворены Богом одинаковыми, и Господь в Евангелии сказал: «Не могут сыны чертога брачные поститься, пока с ними жених». И с нами жених — Христос, и поэтому не подобает нам поститься, и с утра есть можно, ибо и ученики Христа утром растирали колосья и ели. Сказал Христос: «Не входящее в уста оскверняет человека», и прочее. Поэтому никогда не следует поститься. А апостол писал: «Для чистых — все чисто». И Петру на спустившемся с неба полотне показал Бог всех животных и повелел их есть. Что такое посты? Что значит среда и пятница? Нет этого ничего. И ничего нет в том, чтобы есть мясо ежедневно. Ибо говорит Златоуст: «Не поститься велел Христос, но быть милосердным, как милосерден Отец ваш небесный. А не есть мяса в среду, в пятницу и в пост, и монашествовать, и не жениться, и после соития омываться — все это человеческие измышления. И поэтому подобает есть мясо в среду, и в пятницу, и в посты, и не блюсти воздержания, и после соития не омываться».

Как мы видим, критика установлений православной церкви идет в рамках именно христианского учения, допускавшего разные толкования. С одной стороны, слова Христа можно понимать так, что его ученикам не следовало поститься, пока Спаситель с ними в этой земной жизни. А вот потом, после распятия, найдется место и для постов. С другой стороны, сама Церковь учит, что Христос всегда с нами, следовательно, его слова можно понимать гораздо более широко, как ненужность постов после принесения искупительной жертвы Спасителя.

Христианские посты могли использоваться и как своеобразное средство борьбы с пережитками язычества. Именно этим, например, академик Б. А. Рыбаков объясняет появление в русском церковном календаре Петрова поста, который мог очень сильно различаться по продолжительности — от одной до шести недель. Но в любом случае время поста должно было покрывать главнейший из языческих праздников — русалии на Ивана Купалу. Так как русалии сопровождались обязательным употреблением ритуальной пищи — мяса, яиц, — то пост должен был удержать новообращенных христиан от празднества.

Впрочем, могла применяться и другая, более известная тактика, когда языческие праздники затмевались новым христианским смыслом, при этом оставляя людям возможность побаловать себя вкусной пищей. Так, трапеза, ранее посвященная роженицам, теперь выставлялась в честь Рождества Богородицы.

Порой в спорах о правилах соблюдения постов мы можем увидеть отголоски напряженной политической борьбы.

Одна из наиболее драматических историй развернулась во Владимирской земле в правление Андрея Боголюбского. Этот князь подумывал не только о власти над русскими землями. Ему хотелось, чтобы и русская церковь была как можно более независимой от Константинополя. Судя по всему, князь всерьез задумывался о создании собственной митрополии.

Это желание наложилось на давний спор по поводу постов между Константинопольской патриархией и русским духовенством, воплощением которого стала позиция Киево-Печерского монастыря. Византийцы стояли за максимально строгое соблюдение постов. Киевляне дозволяли многочисленные льготы, в особенности по отношению к мирянам.

Во Владимирском княжестве сложилась двусмысленная ситуация, когда, с одной стороны, туда был отправлен рукоположенный епископ Леон, но у князя был собственный кандидат на епископскую должность Федор. Пик конфликта пришелся на Рождество 1163 года, которое выпало на среду — постный день. По совету Федора Андрей устроил богатый пир с изобилием мясных блюд, так как ради праздника пост отменялся.

Но явившийся на трапезу Леон заявил о недопустимости происходящего. Что интересно, византийца поддержали мачеха Андрея, сама родом из Византии, его младшие братья и многие из наиболее знатных бояр, которые с возмущением покинули «нечестивый» пир.

Все недовольные подверглись опале, включая Леона, который был сослан в Ростов.

Впоследствии князь хотел прийти к компромиссу с несговорчивым епископом, поставив перед ним вопрос о возможности отмены поста по средам и пятницам на Пасхальной неделе, но так и не добился положительного результата. Видимо, Леон понимал, что его слабость в вопросе о постах будет расценена, как возможность русских земель проводить независимую от патриархии политику и в других важных вопросах.

По мнению Рыбакова, взятие Киева войсками Боголюбского в 1169 году современниками рассматривалось как продолжение конфликта и споров о мясоедении по постным дням. Лаврентьевская летопись сообщает: «Се же здеяся за грехи их (киевлян), паче же за митрополичю неправду: в то бо время запретил бе Поликарпа, игумена печерьскога про господьскые праздники, не веля ему ести масла ни молока в среды и в пяткы...»