Отношение к процессу еды в христианской традиции всегда было довольно сложным. Собственно говоря, именно в отношении к еде наиболее остро проявляется один из основных богословских вопросов — взаимосвязь духа и плоти.

С одной стороны, идеалом являлась именно духовная жизнь, которая должна была как можно меньше зависеть от позывов плоти. А стремление к пище, пожалуй, самое сильное из телесных потребностей. Это не могло не сказаться на крайне настороженном отношении церкви ко всему связанному с процессом телесного насыщения.

С другой стороны, пища — это дар Божий. Сам Иисус заповедовал молиться о ниспослании хлеба насущного. Одно из самых впечатляющих чудес Евангелия — это эпизод с насыщением огромной толпы пятью хлебами.

Да и центр христианского богослужения — литургия базируется на идее чудотворного превращения в плоть Христову именно пищи, хлеба.

Попытка найти компромисс между этими противоположностями приводит к позиции, согласно которой еда является благом, когда она служит для обеспечения нормального функционирования тела, поддержания его здоровья, но представляет собой зло, если потребляется исключительно ради удовольствия.

Жизнь, конечно, оказалась сложнее любых схем.

Одним из грехов, по понятиям святых отцов, на чье мнение опирается и автор «Домостроя» Сильвестр, была критика еды, которую предлагают на трапезе. «Хулить не следует, говоря: «это гнилое» или «кислое» или «пресное», или «соленое», или «горькое», или «протухло», или «сырое», или «переварено», или еще какое-нибудь порицание высказывать».

О подобном прегрешении должны были в обязательном порядке спрашивать священники на исповеди. «Не хулил ли ядения или пития?» «Похулил на трапезе еду и питие?»

Любая еда — это дар Божий, который следует принимать с благодарностью. И Бог, соответственно, воздаст за правильное отношение к Его дарам. «Тогда и Бог придает пище благоухание и превратит ее в сладость».

Не случайно, за трапезу было принято благодарить не хозяйку, а Бога, который считался подателем всех благ.

Особенно сильно чувство Бога как единственного кормильца выражалось у всякого рода вольных людей, которые не привыкли к регулярному труду. Вот типичная реплика казаков, зафиксированная в «Повести об Азовском сидении»: «Кормит нас Бог молодцов на поле Своею милостию, зверьми дикими, да морскою рыбою питаемся, яко птицы небесные ни сеем, ни орем, ни в житницы собираем, а сыти бываем».

Вкус еды зависит не только от самой пищи, но в большей степени от того, в какой атмосфере ее вкушают. Трапезничать следует в молчании или ведя благочестивую беседу, обязательно сопровождая еду благодарственной молитвой. Вот тогда «есть и пить с благодарностью — будет сладко».

Но если сидящие за столом позволяют себе праздные разговоры, смех, непристойности, игры, то ангелы отойдут от этой трапезы, уступив место врагам рода человеческого. «И приступят тут лукавые, влагая в помысл всякую злобу, вражду и ненависть, и подвигнут мысли на блуд и на гнев и на всякое кощунство и сквернословие, и на всякое прочее зло, — и вот уже дело, еда и питье, не спорятся». Еда и питье становятся невкусными, несладкими, они не радуют людей, а тешат только бесов. «И если едят в благоговейном молчании или за духовной беседой, тогда им невидимо ангелы предстоят и записывают дела добрые, а еда и питье тогда в сладость. Если же станут еду и питье хулить, точно в отбросы сразу превращается то, что едят».

За такой непотребной трапезой становятся возможными самые разные грехи. И один из самых страшных то, что «дар Божий — еду и питье, и плоды земные — на посмешище бросят, прольют». Наказание за эти грехи, по мнению Сильвестра, будет скорым и суровым. «Но все такие деяния предстанут в день Страшного суда: о, горе — творящим такое! Когда иудеи сели в пустыне есть и пить и, объевшись и упившись, начали веселиться и блуд творить, тогда земля поглотила их — двадцать тысяч и три тысячи. О, устрашитесь тем, люди, и творите волю Божью так, как в законе писано; от такового злого бесчинства сохрани, Господь, всякого христианина, Есть и пить вам во славу Божию, не объедаться, не упиваться, пустых речей не вести».

Вкус пищи зависит не столько от нее самой, сколько от того, кто и с каким настроением ее вкушает. Вот какой случай произошел с одним прозорливым старцем: «Раз один прозорливый старец наблюдал над иноками, которые сидели за трапезою и все вкушали одинаковую пищу. И видел он: одни из них вкушали мед, другие хлеб, а третьи нечто весьма нечистое. Удивился старец такому различию во вкушении и стал молиться Богу, говоря: «Господи, открой мне эту тайну: ведь на трапезе всем предложена одинаковая пища: почему же она так изменена для некоторых и представляется, что одни едят мед, другие хлеб, а иные нечто нечистое?» И, вот, старец услышал свыше глас, говорящий: «Которых ты видел ядущими мед, — это те, которые со страхом и трепетом и радостью духовною сидят на трапезе, и непрестанно молятся, и молитва их, как кадило, восходит к Богу, потому пища и медом им кажется. Те же, которых ты видел вкушающими хлеб, — это которые довольны пищею, посылаемою им от Бога; а те, которые, казалось, едят нечто нечистое, — это которые при вкушении пищи ропщут и говорят: это хорошо, а это гнило. Поэтому не следует так помышлять, а благодарить и славить Бога, чтобы исполнилось сказанное: аще ясте, аще ли пьете, аще ли ино что творите, вся во славу Божию творите».

Отношение к приготовлению пищи, духовный настрой очень важны. Они влияют и на вкус приготовленных блюд. Князь Изяслав очень часто присутствовал на скромных монашеских трапезах в Печерской обители, на которой все угощения сводились к хлебу, чечевице и небольшому количеству рыбы. Тем не менее князь с удивлением задавался вопросом: «Вот, отче, ты же знаешь, что всех благ мира полон дом мой, но никогда я не ел таких вкусных яств, как у тебя сегодня. Слуги мои постоянно готовят разнообразные и дорогие кушанья, и все же не так они вкусны. И прошу тебя, отче, поведай мне, отчего так вкусны яства ваши?»

Преподобный Феодосий не стал скрывать от своего духовного сына этот секрет. «Если хочешь узнать это, добрый владыка, так послушай, что расскажу тебе. Когда братия монастырская хочет варить, или хлебы печь, или другое что-либо делать, то прежде всего идет один из них за благословением игумена, после этого трижды поклонится перед святым алтарем до земли, и зажжет свечу от святого алтаря, и уже от той свечи разжигает огонь. И потом, когда воду наливает в котел, говорит старшему: «Благослови, отче!» И тот отвечает: 'Бог да благословит тебя, брат!» И так все дела их совершаются с благословением. А твои слуги, как известно, делают все, ссорясь, подсмеиваясь, переругиваясь друг с другом, и не раз бывают побиты старшими. И так вся служба их в грехах проходит».

Но зато если пища была приготовлена без должного благоговения или с нарушением обета послушания, то и сама еда из благословения Божьего превращалась в соблазн, с которым следовало жестко бороться.

Так, Феодосий однажды приказал келарю подать на стол белый хлеб, присланный в монастырь кем-то из благотворителей. По какой-то причине в этот день многих из братии в монастыре не было, и келарь решил, что правильнее будет предложить всем монахам угощение на следующий день. Когда Феодосий увидел эти хлебы на следующей трапезе и узнал все обстоятельства, он безо всякого сожаления приказал выбросить весь хлеб в реку, а на келаря наложил епитимью. В данном случае подвижник хотел не утвердить свою власть, а всего лишь в очередной раз доказать братии библейский принцип «довлеет дневи злоба его». Вот как высказался по этому поводу сам Феодосий: «Следовало бы не заботиться о будущем дне, а сделать так, как я повелел. И сегодня бы Господь наш, постоянно о нас заботящийся, еще больше бы позаботился и подал бы нам, что потребно».

Точно так же Феодосий велел бросать в печь любую еду, если узнавал, что она приготовлена без получения благословения.

Уже после смерти Феодосия следующий игумен Никон, по обычаю, приказал келарю в первую пятницу Великого поста приготовить для братии белый хлеб с медом и маком. Но келаря одолела жадность, и он сказал, что муки для приготовления такого хлеба нет.

В тот же день Божьим промыслом благодетели прислали в монастырь именно такие хлебы.

А вот когда келарь приказал использовать в пищу муку, которой якобы не было, то пекари в горячей воде для заливания теста обнаружили сварившуюся жабу, осквернившую трапезу. Еще один достойный урок был подан таким образом маловерам.

Отношение к еде можно косвенно отследить по тому, какое отношение существует в обществе к тем, кто занимается приготовлением пищи. Насколько почетным считается это занятие.

Практически все отзывы о профессии повара в допетровской Руси связаны с монастырской практикой. Послушание в поварне считалось одним из самых тяжелых. Но в то же время его нельзя назвать непрестижным. Оно вполне укладывалось в рамки представлений о духовном подвиге. Человек, безропотно выдержавший такое послушание, заслуживал всяческого уважения.

Так, преподобный Даниил Переяславский незадолго до своей кончины велел отдать две свои власяницы именно монастырским поварам — монаху Евстратию и иноку Иринарху. Даниил рассказал, что он в свое время хотел заменить Евстратию послушание, но тот умолил его не делать этого, так как видел в такой работе много духовной пользы для себя. Новый игумен, по завещанию Даниила, не должен был лишать Евстратия этого духовного упражнения.

У поваров довольно рано, уже в IX веке, появился свой святой покровитель. Им стал монах одного из египетских монастырей по имени Ефросин, который всю свою монашескую жизнь нес послушание на кухне. Выглядел он, видимо даже по монастырским меркам, довольно непрезентабельно. По крайней мере, остальные монахи над ним постоянно подшучивали, а то и издевались.

Но игумен монастыря догадывался, что за неприглядной наружностью скрывается светлая душа. И вот однажды ночью настоятель увидел во сне настоящий райский сад. Игумен захотел сорвать с ветвей особо приглянувшиеся ему яблоки, но ветви все время уходили вверх и не давали этого сделать. Выручил старца Ефросин, который каким-то образом также очутился в этом саду и смог без всякого труда сорвать фрукты с ветки.

Сон имел чудесное продолжение, так как, проснувшись, настоятель обнаружил у себя в руках те самые чудесные яблочки. Игумен велел немедленно привести к себе Ефросина и начал расспрашивать его. Ефросин долго пытался отмолчаться, но потом все же ответил: «Это те яблочки, которые я сорвал для вас. Ты, отче, просил Господа показать тебе в чувственном виде воздаяние рабам Его, и Господь благоволил твоему преподобию показать сие через меня, худого и недостойного, и вот ты увидел меня в раю».

После того как вся братия узнала о произошедшем чуде, все они раскаялись и слезно просили у Ефросина прощения. Сам же чудесный повар покинул обитель для отшельнического подвига, а вскоре после своей кончины был причислен клику святых.

Профессия повара удостоилась похвальных слов от весьма почитаемого в православном мире святого Феодора Студита. Вот как святой обращался к поварам: «И к тебе слово, чадо мое, поваре, — каждодневно борющийся в огне, колющий дрова, варящий яства, воду носящий, очищающий и омывающий овощи, коптящий лице свое, загрязняющий одежды, потеющий и жарящийся, усиливаясь всячески успеть предложить братии потребные яства, — ты со святыми честь иметь будешь и лоно Авраамово тепле упокоит тебя».

По мнению Феодора Студита, заниматься пропитанием братии — это почетная обязанность, и люди, которые ее осуществляют, заслуживают самых теплых слов и будущей небесной награды. «Ты — келарь, уповай на Бога и «возмогай в державе, крепости Его» (Еф. 1:19). Преиждивай в попечении о братиях. Стяжая их, Бога стяжаешь: ибо не людей питаешь, но если хочешь, Апостолов Божиих. Приготовляй и давай им и яства и питья, — лучшие из того, что имеешь; но ни приправ, ни сластей, и ничего, чем живущие для чрева — набивают его, да не будет. Это не идет для благочестивых. Но овощи, хлеб и вода — вот все учреждение для них. В этом Отцы наши находили великое утешение. И ты, чадо мое, «повар добрый», попекись о братстве, приготовляя ему съедомое в утешение, да воссияешь в царствии небесном, как солнце. Вы — «огородники и садовники», работайте, и старайтесь довольствовать братий, доставляя им всякого рода овощи; да угождая им, Богу угодите, и удостоитесь насладиться вечным покоем».

Когда преподобного Кирилла Белозерского перевели с поварни на другое послушание, он сильно сокрушался, что теперь его не охватывает такое же умиление и молитвенный настрой, как на прежнем месте. Чаяния Кирилла сбылись, его вернули в поварню, где он еще с большим усердием выполнял свой долг. Уже будучи настоятелем, за своими возросшими обязанностями он не забывал про питание братии и регулярно посещал поварню и даже сам принимался за кухонную работу. «Был у блаженного, — говорится в «Житии Кирилла Белозерского», — и такой обычай: отпев утреннее славословие и исполнив свое обычное правило, приходить в поварню посмотреть, какое будет братьям угощение. Блаженный просил служителя приготовлять братьям пищу, стараясь изо всех сил. А иногда и сам он своими руками помогал приготовить пищу и готовил братьям всевозможные блюда».

Кухонная утварь считалась вполне достойной для того, чтобы с ее помощью проявлялось присутствие божественных сил в нашем мире. Вот о какой достопримечательности рассказывал новгородец Стефан, побывавший в качестве паломника в Константинополе: «И тут стоит доска для раскатывания теста, на которой само по себе появилось изображение святой Богородицы с Христом: просвирник насыпал муку на доску и вылил воду, и из муки на доске раздался крик ребенка. И, ужаснувшись, просвирник бросился к игумену и братии. И пришли игумен и братия, и увидали на доске образ святой Богородицы с младенцем Христом».

Бог может показывать свои знамения, обозначать свое присутствие через пищу. В окрестностях обители Сергия Радонежского жил один богатый и злой человек. Однажды он отнял у своего бедного соседа борова и велел его заколоть. Денег же бедняку отдавать не собирался. Узнав о таком произволе, Сергий провел с грешником долгую беседу и получил от него обещание по справедливости расплатится за свинину. Но после ухода из обители того человека вновь одолела жадность. Он забыл о своем обещании. И вот когда он открыл дверь в кладовую, где находилась туша злополучного хряка, то в ужасе увидел, что она вся загнила и буквально кишит мерзкими червями. Что особенно подчеркивало чудесный характер произошедшего — в это время была суровая зима, когда по естественным причинам с мясом такое вряд ли могло произойти.

После такого урока скупой окончательно был вразумлен.

Даже остатки пищи могут претворяться в сакральные вещества. Так, за святой Февронией многие примечали, что перед тем, как встать из-за стола, она собирает крошки в рукав. Кто-то из слуг ее супруга, князя Петра, пожаловался, что княгиня ведет себя «не по чину», словно последняя голодная нищенка. Петр решил сам отобедать с женой. Когда же после трапезы он взял Февронию за руку и разжал ее, то оказалось, что хлебные крошки превратились в ладан и фимиам.

Но и злые силы не обходили вниманием пищу, старались осквернить, испортить ее. Бесы частенько проказничали в Печерской обители, рассыпая муку или разливая)закваску. Понадобились молитвы самого блаженного Феодосия, чтобы подобные пакости прекратились.

Благодать Божья вполне может сравниваться с трапезой. Автор жития Сергия Радонежского следующим образом выражает надежду на достижение вечного блаженства: «Ведь если другие достойны, я не достоин, стремлюсь и желаю хотя бы крупицы от трапезы избранных получить: может ведь и множество крупиц насытить алчущую душу... Ведь пищей ангельской в Писании духовные слова называются, которыми наслаждается душа и внимает ум».

Уподобление трапезе самых сокровенных богословских понятий и событий священной истории встречается и в известном «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона. Вот как описывается явление в мир Иисуса Христа: «Когда Христос явился на земле, тогда не была еще благодать окрепшей, но младенчествовала прежде более чем тридцать лет, кои и Христос провел в безвестности. Когда же вскормлена уже была и окрепла благодать и явилась на реке Иорданской всем людям, устроил Бог трапезу и великий пир с тельцом, воскормленным от века, Сыном своим возлюбленным Иисусом Христом, созвав на всеобщее веселие небесное все и земное, совокупив воедино ангелов и людей». Сравнение Богоявления с трапезой, видимо, казалось органичным и благочестивым.

Различия между радостями мира земного и мира небесного неоднократно подчеркиваются в духовной литературе. Но с другой стороны, выразить всю радость от будущего блаженства так, чтобы это было понятно читателям, проще всего с помощью уподобления трапезе. Очень хороший пример этого дает «Житие Ефросинии Полоцкой»: «Ибо хочу я вам предложить трапезу из этих яств, чтобы, вкушая, возрадовались вы душами вашими. Ибо вот трапеза из нетленных яств; тленные яства услаждают гортань и насыщают чрево, эти же радуют душу и укрепляют ум на свершение добрых дел. Кто этими яствами, братья, насытится, тот не возжаждет вновь, как сказано в Писании: «Господь не заморит гладом души праведных».

Даже в божественных видениях мы встречаем пищевые образы. Святой Корнилий отличался нищелюбием и старался регулярно, несмотря на голод, накормить любого нищего пришедшего к обители. И вот однажды присевшему отдохнуть Корнилию приснился сон. «И видит пришедшего к нему почтенного старца, украшенного сединами, по образу похожего на Антония Великого, который взял его за руку и сказал: «Корнилий, иди за мной». И вывел его на некое ровное место, и показал ему по одну сторону просфиры, а по другую — калачи, и сказал ему: «Это твои просфиры и калачи, которые ты дал нищим, простри же одеяние свое». Он же простер. И стал класть в подол просфиры и калачи, пока не стали они высыпаться от избытка. Вздрогнул он и очнулся, и удивился чудному видению. И поведал нам это сам старец Корнилин со слезами, и заповедал нам не только при жизни своей подавать неоскудно милостыню нищим, но и по его преставлении».

В духовных стихах старообрядцев — в жалобе Адама, тоскующего по утраченному раю, — можно встретить такую строку: «Не видеть мне больше райской пищи». Впрочем, говоря о райском блаженстве, трудно было избежать пищевых ассоциаций. В христианстве в отличие от ислама отсутствует подробное описание удовольствий, которые ждут благочестивых и правоверных. Но речь часто идет именно о «вкушении», противопоставляемом земному. Феодор Студит наставляет монахов: «Еще мало елико-елико туда достигнете вратами смерти и начнете ненасытно и вечно вкушать то и пить. Здесь же, если возьмем блага даже такие, какие в царских чертогах, они не сладость, а пища червей, — вкушение их не благоживотие, а безживотие, — услаждение ими не радость, а печаль, — обрадование ими, не обладание, а лишение, — наследие их подлинно суета сует, как изрек мудрейший Соломон, полно насладившийся утехами мира».

Впрочем, встречаются и более конкретные образы, напоминающие о мусульманских реках, наполненных вином, молоком и водой, которые протекают по раю. Вот какое описание рая приводится в «Житии Андрея Юродивого»: «Рай тот был очень велик и в длину, и в ширину, увидел я посередине поле, а на поле том не было сада, но само поле было прекрасно и светло, покрыто травой и многими цветами, источниками, из которых вытекали понемногу молоко и мед... Как вымолвлю, как расскажу, с чем сравню эти мед и молоко, с мирром ли, с мускусом? Ведь мы только люди, уподобить их чему-нибудь иному или назвать — не умеем. И когда увидел я эту пажить покоя, удивился Божьим чудесам».

Рай познается чувственно, через вкусовые впечатления и в «Сказании о Макарии Римском». Вот как описывают свои впечатления три монаха, побывавшие в райских кущах: «Сон нас сморил, и мы уснули, и встали, когда начали слипаться губы наши от сладости, превосходящей сладость меда и медовых сот».

Еще один путешественник в рай, старец Агапий, уносит из чудесного места кусок хлеба, который никогда не кончается и с помощью которого Агапий совершает множество чудес. Этому хлебу, правда, дается аллегорическое толкование — под ним понимается Евангелие, которое должно разойтись среди всех народов.

Понимание благих слов как пищи встречается и у известного старообрядческого проповедника Аввакума. Вот с какой скромностью он отзывался о своих просветительских трудах, подчеркивая, что пользуется чужой мудростью: «Подобен я нищему человеку, ходящу по улицам града и по окошкам милостыню просящу. День той скончав и препитав домашних своих, на утро паки поволокся. Тако и аз, по вся дни волочась, сбираю и вам, питомником церковным, предлагаю, — пускай, ядше, веселимся и живи будем. У богатова человека, Царя Христа, из Евангелия ломоть хлеба выпрошу; у Павла апостола, у богатова гостя, из полатей его хлеба крому выпрошу; у Златоуста, у торговова человека, кусок словес его полу-чю; у Давыда царя и у Исаи пророков, у посадцких людей, по четвертине хлеба выпросил. Набрав кошел, да и вам даю, жителям в дому Бога моего. Ну, ешьте на здоровье, питайтеся, не мрите с голоду».

У некоторых священнослужителей могло существовать мнение, что получение удовольствия от пищи в любом случае является делом греховным, уступкой, который слабый дух делает грешной плоти.

У нас в России не обошлось без своего Франциска Ассизского, правда, менее известного. Так, Никодим Кожезерский, подвизавшийся в северных лесах, позволял себе питаться рыбой не раньше, чем она как следует вылежалась и покрылась червячками, чтобы избежать греха чревообъедения.

Настоятель Валаамского монастыря Сергий в уставе специально выделил пункт, по которому нужно было: «Еду есть самую простую — какую подаст Бог, а сложные хитроумные блюда, с ухищрениями приготовленные, — такие вовсе запретил, даже когда сделает Господь то место зажиточным».

Бог может сделать так, что человек полностью перестает нуждаться в пище для поддержания телесных сил. Феодосий Печерский два года ухаживал за парализованным иноком Исаакием, который в течение всего этого времени не принимал абсолютно никакой пищи, а впоследствии исцелился.

Стремление к благой жизни не может не привести к отказу от наслаждения пищей. Так, Феодосий Печерский уже в молодости хоть и вынужден был, выполняя сыновний долг послушания, присутствовать на пирах, но не вкушал там ни крошки.

Любая пища может стать достаточной для подкрепления сил человека, если на то будет Божье благоволение. Так, оклеветанный Григорий, будущий святой Гурий, был заточен в земляную темницу. На три дня ему выделяли для питания по снопу овса. На такой диете Григорий провел почти два года, но не только не потерял силы духа, но и телом не ослаб.

Более того, когда один из его друзей подкупил тюремного сторожа и предложил через него передавать Григорию нормальную еду, то мученик отказался, заявив, что «его питает многая и преизобильная благодать Божия».

По-настоящему благочестивые отшельники, полностью погруженные в молитвенное созерцание, даже и не осознают, принимают они пищу или нет. Однажды настоятель решил испытать отшельника Филимона и в течение двадцати дней не посылал ему в затвор хлеба. Какова же была реакция подвижника?

«Он же ни хлеба не попросил и ничего на это не сказал. Тогда сотворив поклон, я спросил: сотвори любовь, отче, и скажи мне, не оскорбился ли ты, что я не приносил тебе по обычаю поесть. Он сказал: прости брате! Если двадцать дней не дашь ты мне поесть хлеба, я не попрошу его у тебя; ибо доколе терплю душой, терплю также и телом. Так был он занят созерцанием истинного блага».

Греховна не сама потребность в пище, а излишество, которое нельзя встретить даже у животных. Тело может быть и врагом и сподвижником человеческого духа. Главное не запутаться и точно определить, какую роль оно играет в данный момент и как следует относиться к телесным желаниям. «Подвизающемуся необходимо знать когда и какими яствами следует питать тело, как врага, и когда следует утешать его и подкреплять, как друга изнемогшего: чтобы по ошибке не предложить ему дружеского питания, когда оно враг, и вражеского, когда оно друг, и, раздражив его тем и другим, не найти его, во время искушения, на стороне борющих врагов» (пресвитер Илия).

Хотя любая еда — это дар Божий, но все-таки далеко не всякую пищу можно позволить себе вкушать. Существовали факторы, которые могли сделать ее вредной для благочестивого человека. Особенно это касалось монашествующих.

Так, в монастыре, где игуменом был преподобный Кор-нилий Комельский, хлебопек однажды приготовил хлеба, не получив предварительно благословения настоятеля. Корни-лий преподнес урок всей братии, заставив выбросить небла-гословленный хлеб за монастырскую ограду. В этом случае, как можно видеть, подобный поступок не воспринимался как пренебрежение Божьим даром.

Процесс поглощения пищи также строго регламентировался. Разумеется, монахам еще в большей степени, чем мирянам, предъявлялось требование не допускать за столом смеха и разговоров. За нарушение этих правил вполне можно было получить послушание в виде дополнительных поклонов.

Способствовать особой атмосфере за принятием пищи должен был общехристианский обычай душеполезного чтения во время трапезы. Монахам следовало обращать больше внимания на читаемые жития святых, чем на пищу.

Одним из главных требований было всегда оставаться довольным поставленной перед тобой едой. Не допускались никакая критика пищи и ее недоброжелательное обсуждение. Смотреть следовало прямо перед собой, не рассматривать, что в тарелке у соседа. Нельзя ничего было предлагать другому брату из своей порции или принимать еду у него, чтобы не вводить других в грех обжорства. За подобные нарушения вполне можно было получить день на сухой пище. Запрещалось просить добавки за трапезой. Правда, монахам оставили возможность смиренно согласиться, если добавочное угощение предлагали сами прислуживающие за трапезой.

Даже если монаха обнесли блюдом, он не имел права сам привлечь к этому внимание. Ему оставалось лишь надеяться, что кто-нибудь из несущих послушание в трапезной заметит этот печальный факт. Судя по всему, подобное испытание с не-поданной пищей не так уж редко специально использовалось настоятелями, чтобы проверить, насколько братия овладела духом христианского смирения и послушания.

Взаимные визиты монахов в кельи друг к другу в принципе не поощрялись. Но и здесь можно увидеть дополнительный запрет на предложение какого-либо угощения как со стороны гостя, так и хозяина. По-видимому, подобное правило вступало в определенное противоречие с представлениями о необходимости гостеприимства, которое соответствовало и христианским идеалам. Поэтому со стороны опытных старцев следовало подробное разъяснение, что радушие в данном случае не проявление благожелательности, а, наоборот, бесовская уловка, способствующая духовному падению.

Человеческую натуру перебороть тяжело. Поэтому в житийной литературе часты примеры, когда излечение от греха чревоугодия становится возможным не после наставлений игумена или наказаний, а только после самого настоящего чуда.

Одно из таких чудес произошло в Обнорском монастыре. Два инока из этой обители какое-то время прожили в другом монастыре и переняли целый ряд дурных привычек, от которых им оказалось трудно избавиться. Однажды они решили приготовить дополнительную трапезу у себя в келье. Один из монахов возился с варевом, а другой отправился на поиски хлеба. Когда он вернулся, то застал своего товарища лежащим на полу и извергающим пену изо рта.

Монах, надо отдать ему должное, быстро сообразил, из-за чего произошло это несчастье. Он взмолился преподобному Павлу Обнорскому и клятвенно пообещал никогда больше не грешить подобным образом. Этого оказалось достаточно, чтобы излечить товарища.

Но далеко не всегда подобные истории заканчивались столь благополучно. Другой инок Обнорского монастыря за пристрастие к вкушению пищи в своей келье навсегда остался калекой. Наказание свершилось прямо во время службы. Руки и ноги монаха внезапно ослабли, он упал. Придя в себя, он смог покаяться, но левая рука и нога так и остались парализованы в назидание всей братии.

По отдельным репликам Сильвестра в «Домострое» можно предположить, что получение удовольствия от еды не рассматривается как нечто недозволенное, греховное. Это вполне заслуженная радость.

Вот, например, реплика про пироги: «А когда пекут хлебы, того же теста велеть отложить да пироги сделать; и если пшеничный пекут, то из обсевков велеть пирогов наделать, в скоромные дни со скоромной начинкой, какая случится, а в постные дни с кашей или с горохом, или с вареньем, или с репой, или с грибами, и с рыжиками, и с капустой, или с чем Бог подаст, — все семье в утешенье».

Или, допустим, рекомендации по обращению с барашком: «У жены хозяйственной и у хорошего повара замыслов много: из грудинки сварить отвар, почки — начинить, лопатки — прожарить, ножки яичками начинить; печень изрубит с лучком и, пленкою обернув, на сковороде изжарит, легкие, также с молочком с мукой да яичками разболтав, нальет, а кишечки зальет яичками, из бараньей головы мозжок с потрошком в отваре сготовит, а рубец начинит кашкою, а почки — сварить или, начинив, изжарить, — и если так делать, от одного барана много радости будет».

Смысл поучений Сильвестра в основном сводится к рекомендации быть экономным, но показательно, что, кроме пользы и выгоды, встречается и такая категория, как радость.

Вот еще один пример того, что, с точки зрения Сильвестра, возможно сочетать получение удовольствия от еды со строгой экономией. «Потроха, головы, уши, губы, височные кости и мозг, кишки, рубцы, осердье, копыта, ноги, печень обработают женки да кашею жирной начинят со шкварками — а каша овсяная или гречневая, ячневая и всякая, какую захочешь. Если же не доедят потрохов за осень, пригодятся они в рождественский мясоед, а рубцы и губы, и уши, и ноги коровьи во весь год сгодятся на студень; когда ни делай студень— всегда удовольствие». «Свиней же, выращенных дома, забивать в осень и туши также про запас засолить, а голова и ноги, и сало, и желудки, и кишки, и потрох, и спинка осенью и зимой пригодятся; у заботливого хозяина и заботливой хозяйки в добром хозяйстве во всем изобилие, и всегда удовольствие и себе, и семье, и гостям. Да и не убыточно: кто на рынок, а ты в клеть».

Дополнительное удовольствие от еды, с точки зрения Сильвестра, вызвано как раз возможностью сэкономить, избежать ненужных расходов. Вполне логично, что, когда хозяину приходится все-таки переплачивать, это сказывается и на удовольствии от пищи не в лучшую сторону. «И не будет чего в запасе, а для гостя или себе понадобится что купить, такого на рынке не сыщешь, а если и достанешь не в пору — и купишь втридорога, и кусок не в радость».

В поучениях Сильвестра легко можно заметить противопоставление «покупное — сделанное самим», в котором предпочтение явно отдается последнему. Причем домашней пищи достать даже за деньги нереально. «Редька, хрен, капуста, крепкий рассол и разные овощи, что Бог послал; в иные же дни, по гостям судя, и икра, и рыба вяленая, сушеная, вареная, и уха из вяленой, копченой, вареной рыбы и всяких потрохов, и сушеных немецких сельдей, из снетков, а еще и в рассоле, и в пирогах, и в каше, и в овощах, и разный снеток, и любые пироги, и каши, и блины, и кисели, — всякой постной еды у доброй хозяйки много. А все это Бог послал в дом — ничего на рынке не купишь».

Кроме того, опять же, использование домашней еды дает возможность сэкономить, а в идеале даже нажиться. «А возле тына, вокруг всего огорода, там, где крапива растет, насеять борща, и с весны варить его для себя почаще: такого на рынке не купишь, а тут всегда есть; и с тем, кто в нужде, поделится Бога ради, а если борщ разрастется, то и продаст, обменяв на другую заправку».

Вот как характеризует Сильвестр возможность кушать овощи со своего огорода: «А летом наслаждение: ест дыни, горошек, морковь, огурцы и всякие овощи, а коли послал Бог и больше чего уродилось, то еще и продаст».

Иногда у довольно спокойного автора прорывается эмоциональная реакция, которая позволяет увидеть личность писавшего за набором поучений. Видимо, это происходит, когда он рассказывает об особо полюбившихся блюдах. Вот очень по-человечески близкая нам реплика из XVI столетия: «Ох и сладки бывают вишни, в патоке перепущенные!»

Вообще бросается в глаза, что Сильвестр перечисляет в своей книжке огромное количество блюд, но подробных рецептов дает всего четыре. Это мазуни из редьки, редька по-царьградски, леваши из всяких ягод и яблочная пастила. Наверное, не будет слишком рискованным предположить, что автор «Домостроя» был большим сладкоежкой.

Подробных рецептов от той эпохи сохранилось немного, да и книжка не об этом, но все-таки не удержусь. Вдруг кто-то захочет приготовить старорусские сладости. Вот рецепт: «Делать мазуни. Редьку, какая крепка да ядрена, резать на тонкие ломти, вздеть хвостиками на нитку да вывялить на солнце или в остывающем жару (после выпечки хлеба у печи повесив), чтоб друг друга не касались ломтики. А как все высохнет и места сырого не останется, насухо протереть да истолочь и просеять сквозь мелкое сито, положить в горшочек всю, сколько получится муки редечной; в то же время патоки светлой сварив, некислой (только вскипит — пену снять дочиста) — положить в редечную муку вскипевшей патоки столько же, сколько есть и муки. Да не забудь мускату, гвоздики, перцу и шафрану по вкусу, чтобы не было ничего чересчур, чувствовалось бы, но в меру. Затем запечатать все в горшке тестом, парить в печи два дня и две ночи, тогда и в сладость все; если же получится жидко, добавь редечной мучки и разбавь до густоты, какая бывает у пластовой икры».

Желание вкусно поесть вполне нормально, и хозяйка должна приложить все усилия, чтобы это желание удовлетворить в любой момент. «Только дома водятся куры и яйца, и сметана, и сыры, и всякое молоко — так что в любой день праздник и удовольствие: не на рынке куплено. Различные пироги, блины, рулеты, кисели, и разное молоко, — чего захотелось, все уже дома готово».

Вполне разумным представляется и необходимость разнообразного питания, смены блюд. «Тогда у мужа впрок припасено все: и рожь, и пшеница, и овес, и греча, и толокно, и всякие припасы, и ячмень, и солод, горох, конопля; в пост любые яства, сменяя, каждый день готовят сами, жена со слугами; и семья сыта, и все довольны».

Вознаграждение за праведную жизнь вполне может прийти в виде пищи — обильной и разнообразной. Бог податель не только духовных радостей, но и всех материальных благ. В «Домострое» эта мысль проявляется крайне отчетливо. «И глядишь, такому доброму человеку и доброй жене его Бог пошлет приплоду побольше у коров и свиней, и у уток, и у гусей; у коров молока и сметаны больше, масла и сыра, и кур, и яиц; сами всегда едят жирно да и кормят людей».

Приготовление пищи в монастыре рассматривалось как священнодействие и соответственно сопровождалось многочисленными ритуалами, подчинялось определенным правилам и запретам.

Еще до начала утреннего богослужения повар и хлебник приходили в церковь и трижды земно кланялись перед царскими вратами алтаря. После этого они просили огня у настоятеля или екклесиарха (служителя, наблюдающего за порядком). Тот зажигал лучину от лампады и вручал повару. Именно от этого огня зажигались монастырские печи, чтобы еда также получила частицу божественной благодати.

Известно, что в любом монастыре кроме монахов всегда присутствует определенное количество трудников — людей, которые хотят помочь братии своим трудом и понемногу приобщаются к монашеской жизни. Этих трудников использовали на самых разных работах, но непосредственно в приготовлении пищи они участвовать не могли. Это могло быть только монашеским послушанием, что много говорит о восприятии процесса приготовления трапезы. Кстати, трудникам, в отличие от монахов, в праздничные дни могли готовиться мясные блюда, но происходить это должно было вне стен монастыря.

В монастыре признавали существование у человека тех или иных пищевых пристрастий и позволяли в определенных пределах самому определять свой рацион. Так, в непостные дни молочную кашу или молоко можно было заменить яйцами. Репа могла по желанию заменяться огурцами.

Из всех возможных способов приготовления рыбы больше всего по вкусу монашествующим была свежепросоленная и свежая, жаренная на сковороде. Такая трапеза могла даже в богатых обителях подаваться всего лишь несколько раз в году. Так, любимым блюдом братьев Кирилло-Белозерской обители были «крушки», их подача к столу особо отмечается в записях келаря. Судя по всему, этот деликатес представлял собой тонко нарезанное рыбное филе, зажаренное до хрустящей корочки.

Во многих обителях значительное разнообразие в обычный характер трапез могли внести заздравные или заупокойные корма, которые выделялись монастырю. В Волоколамском монастыре эти корма было принято разделять на три чина: большой, средний и малый. Большой корм полагался во здравие или за упокоение самого государя и включал в себя «свежую жареную рыбу, два «варива» с маслом, два рыбных блюда со «взваром» и с горчицей, калачи белые «не в меру» (то есть неограниченно), пироги двух видов: одни — с яйцом и перцем, другие — с сыром — и по две оладьи с медом на брата».

Совместные трапезы имеют в истории христианства глубокие корни. Известно, что богослужения первых последователей Христа сопровождались трапезами — агапами, которые должны были служить воплощением братской любви. При этом со стороны зарождающейся церкви можно отметить стремление к отказу от обильности и пышности застолий. Главным в агапах должна была быть взаимная любовь, а не количество пищи.

Климент Александрийский предупреждал: «Тягчайшее из всех падений есть то, когда непреходящая любовь, эта жительница и дитя неба, низвергается с неба на землю в супы». Он же привел и наилучшее меню для агап: «Лук, маслины, разную зелень, молоко, сыр, а также фрукты, разные морсы, — без супов; если же нужно, можно прибавить вареного мяса».

Интересно, что именно агапы император Юлиан Отступник, который получил известность тем, что вернулся к язычеству и начал активную борьбу с христианством, считал наиболее опасными для языческой религии. По мнению императора, совместные христианские трапезы способны были удержать и привлечь новых членов в христианскую церковь. «Таким же способом начинают с так называемых у них агап, угощения, служения за трапезами; как учреждение это, так и самое имя его (греч. агапэ — любовь. — Д. З.) у них много значит; наибольше вовлекло то и другое в безбожие». Под безбожием Юлиан понимает как раз христианство.

Впрочем, уже к IV веку агапы постепенно исчезают из богослужебной практики. Судя по всему, причиной явилось как раз то, что многие превращали эти трапезы братской любви в обильные пирушки, на которых далеко не всегда соблюдалась добродетельность. Церковь не захотела ассоциироваться с подобными мероприятиями.

Святой Дорофей, известный своими душеспасительными поучениями, разделял грех чревоугодия на две категории. Первая — это чревобесие, при котором человек стремиться набить свой желудок как можно большим количеством пищи. При искушении человек испытывает постоянное чувство голода, ему трудно достигнуть состояния сытости. Второй вид, наверное, будет более понятен современным людям. Это гортанобесие, когда количество пищи не играет большой роли. Но человеку хочется получать как можно больше наслаждения от вкуса пищи. Он не готов удовлетвориться простой и скромной едой, даже если она полностью насыщает его. Человеку все время хочется чего-нибудь вкусненького.

Этот вид чревоугодия считался более опасным и греховным, потому что зависел не от физической природы человека, которая изначально задается Богом, а исключительно от воли самого грешника. Вот как охарактеризовал это Дорофей: «Также и в пище, иной может удовлетворить своей потребности малым количеством какого-либо овоща, или чечевицей, или немногими маслинами, а он не хочет этого, но ищет другой пищи, вкуснейшей и лучшей, — это все против совести. Отцы же говорят, что монах никогда не должен допускать, чтобы совесть обличала его в какой-либо вещи».

По словам Дорофея, находятся даже люди, которые настолько одержимы вкусом пищи, что пережевывают ее чрезвычайно медленно и никак не решаются проглотить, чтобы не прекратить наслаждение. В то же время Дорофей понимал, что человеку может хотеться какой-то конкретной пищи.

Противоречие это разрешалось довольно просто. Если Бог находит необходимым предоставить человеку то или иное блюдо, то он обязательно его получит. Если же он его не получает, значит, оно ему и не нужно. Бог ведает наши потребности лучше нас самих. Не получившим желаемое Дорофей предлагал заняться своеобразным самовнушением на эту душеполезную тему: «Христос знает более меня, должен ли я получить желаемое, и Он будет мне вместо сей вещи, или вместо сей пищи. Сыны Израилевы ели манну в пустыне сорок лет; и хотя вид манны был один и тот же, но для каждого она была тем, в чем он имел нужду: кому нужно было соленое, для того она была солона; кому нужно было сладкое, для того она была сладка, и, одним словом, каждому она была тем, что было сообразно с его потребностью. Так, если кому нужно яйцо, а он не получает его, но получает только овощи, то пусть скажет помыслу своему: «Если бы мне было полезно получить яйцо, то Бог непременно послал бы мне его; однако Он может сделать, что и самые эти овощи заменят мне яйцо». Сложно сказать, насколько подобные размышления скрашивали жизнь проголодавшимся монахам.

Требование дополнительной пищи монахами однозначно осуждалось. Вот как отзывался о таких людях Феодор Студит: «Узнаю, что некие из вас, заходя в огород требуют от огородника овощей и, не получая по правилу, воюют с ним. Это сатанинское дело и ему не следует быть. Таковые будут подвергаемы епитимиям. Разве недостаточно предлагаемого? Как же ты преодолеешь страстность, когда тебя побеждает овощ?»

Понятно, что часто само желание съесть какое-то конкретное блюдо уже рассматривалось как грех. Отказ от той или иной еды мог приводить порой к печальным последствиям, если она была необходимой из соображений здоровья. Но иноки считали своим долгом упорно отказываться от нее.

Вот одна печальная история на эту тему, описанная Дорофеем. Речь в ней пойдет про тяжело заболевшего юношу Досифея. «Когда же он впал в болезнь и стал харкать кровью (отчего и умер), услышал он от кого-то, что недоваренные яйца полезны харкающим кровью. Это было известно и блаженному Дорофею, который заботился о его исцелении, но, по множеству дел, средство это не пришло ему на ум. Досифей сказал ему: «Отче, хочу сказать тебе, что я слышал о вещи, полезной для меня, но не хочу, чтобы ты дал мне ее, потому что помысл о ней беспокоит меня». Дорофей отвечал ему на сие:

«Скажи мне, чадо, какая эта вещь?» Он отвечал ему: «Дай мне слово, что ты не дашь ее, потому что, как я сказал, помысл смущает меня о сем». Авва Дорофей говорит ему: «Хорошо, я сделаю, как ты желаешь». Тогда больной сказал ему: «Я слышал от некоторых, что недоваренные яйца полезны харкающим кровью; но Господа ради, если тебе угодно, чего ты прежде не дал мне сам от себя, того не давай мне и теперь ради моего помысла». Авва отвечал ему: «Хорошо, если ты не хочешь, то я не дам тебе, только не скорби».

Современному человеку сложно избавиться от мысли, что бедняга Досифей хотел, чтобы окружающие переубедили его и заставили-таки съесть эти недоваренные яйца. Иначе непонятно, зачем он вообще завел разговор на эту тему. Впрочем, скорее всего, это народное средство все равно не помогло бы при тяжелой болезни.

Другая описанная Дорофеем история подобного рода закончилась более благополучно, но пример смирения и умения полагаться на Божью волю дает не меньший. «Таков был тот святой старец, которому во время болезни брат влил в пищу вместо меда льняное масло, которое очень вредно. Однако же старец ничего не сказал, но ел молча и в первый, и во второй раз, и нисколько не укорил служившего ему брата, не сказал, что он небрежен, и не только не сказал этого, но даже никаким словом не опечалил его. Когда же брат узнал, что он сделал, и начал скорбеть, говоря: «Я убил тебя, авва, и ты возложил сей грех на меня тем, что промолчал», то с какою кротостью он отвечал ему: «Не скорби, чадо, если бы Богу угодно было, чтобы я ел мед, то ты влил бы мне меду».

Дорофей проводит довольно остроумное сравнение процесса еды с половыми отношениями. Физическая суть этих отношений одинакова, будь это законный брак или блудное сожительство. Вся разница заключается в целях людей. Одни занимаются сексом ради продолжения рода, чтобы не пресекся род людской, а другие только для получения чувственного удовольствия. Так и принятие пищи для поддержания крепости тела не осуждается церковью, но любая еда ради удовольствия уже содержит в себе элемент греха.

Впрочем, тем, кто желает сильнее прочих продвинуться по пути спасения своей души, Дорофей предлагает быть еще строже к себе в отношении еды. Даже пищу для простого поддержания тела надо принимать со скорбью. «Потому мы и должны, как я сказал, принимая пищу по телесной потребности, осуждать самих себя и почитать себя недостойными всякого утешения и даже самой монашеской жизни, и не без воздержания принимать пишу: таким образом она не послужит нам в осуждение».

В монастырской практике авве Дорофею приходилось сталкиваться с самыми разнообразными случаями, в которых современные психиатры усмотрели бы явные случаи навязчивых идей на пищевой почве. Вот одна из таких историй:

«Когда я был в общежитии, братия по простоте своей, думаю, исповедовали мне помышления свои, и игумен, с советом старцев, велел мне взять на себя эту заботу. Однажды пришел ко мне некто из братии и сказал мне: «Прости меня, отче, и помолись о мне; я краду и ем». Я спросил его: «Зачем же? Разве ты голоден?» Он отвечал: «Да, я не насыщаюсь за братской трапезой и не могу просить». Я сказал ему: «Отчего же ты не пойдешь и не скажешь игумену?» Он отвечал мне: «Стыжусь». Говорю ему: «Хочешь ли, чтоб я пошел и сказал ему?» Он говорит: «Как тебе угодно, господине». Итак, я пошел и объявил о сем игумену. Он сказал мне: «Окажи любовь и позаботься о нем, как знаешь». Тогда я взял его и сказал келарю при нем: «Окажи любовь и, когда придет к тебе сей брат, давай ему, сколько он хочет, и ни в чем не отказывай ему». Услышав это, келарь отвечал мне: «Какты приказал, так и исполню».

Проведя таким образом несколько дней, брат этот опять приходит и говорит мне: «Прости меня, отче, я снова начал красть». Говорю ему: «Зачем же? Разве келарь не дает тебе, чего ты хочешь?» Он отвечал мне: «Да, прости меня, он дает мне, чего я желаю, но я стыжусь его». Говорю ему: «Что же, ты и меня стыдишься?» Он отвечал: «Нет». Тогда я сказал ему: «Итак, когда хочешь, приходи и бери у меня, но не кради»; ибо у меня тогда была должность в больнице, и он приходил и брал, что хотел. Но через несколько дней он опять начал красть, и пришел со скорбию и сказал мне: «Вот, я опять краду». Я спросил его: «Зачем, брат мой? Разве я не даю тебе, чего ты хочешь?» Он отвечал: «Нет, даешь». Говорю ему: «Что же, ты стыдишься брать у меня?» Он говорит: «Нет». Я сказал ему: «Так зачем же ты крадешь?» Он отвечал мне: «Прости меня, сам не знаю зачем; но так просто краду». Тогда я сказал ему: «Скажи мне по крайней мере по правде, что ты делаешь с тем, что крадешь?» Он отвечал: «Я отдаю это ослу». И, действительно, оказалось, что этот брат крал куски хлеба, финики, смоквы, лук, и вообще все, что он ни находил, и прятал это — одно под свою постель, другое на ином месте и, наконец, не зная, куда это употребить и видя, что оно портится, он выносил это вон и выбрасывал, или отдавал бессловесным животным».

Сложно не вспомнить известный рассказ Джека Лондона «Жажда жизни», где чудом выживший герой долгое время испытывал панические приступы голода, выпрашивал и прятал съестное у целой корабельной команды.

У Дорофея мы можем найти целый комплекс поучений по поводу того, как монахам следует вести себя во время трапезы. Речь идет не о внешнем этикете. В первую очередь инок должен осознавать свои побуждения, уметь их контролировать и в конечном счете преодолевать. Вот образец такого наставления: «Например, если кто идет, как иногда случается, вкушать пищу с другими, то он должен замечать за собою и смотреть: как скоро будет предложена хорошая пища, которая ему нравится, может ли он удержаться и не взять от нее? Старается ли он также не обидеть брата своего и не взять больше его, или, когда предложено будет что-нибудь разрезанное на части, то не старается ли он взять большую часть, а другому оставить меньшую? Ибо случается, что иной не стыдится даже протянуть руку и положить меньшую часть брату, а большую взять себе. Какая может быть разница между большею частью и меньшею? Велика ли она? И за такую маловажную вещь иной обижает брата своего и согрешает.

Он должен также замечать, может ли он удержаться от многих снедей и, находя их, не предаваться многоядению, как это иногда случается. Замечать также, удерживается ли он от дерзости и не огорчается ли, когда видит, что «другого брата предпочитают ему и более его успокаивают».

В целом видим все то же самое. Есть надо не просто мало, но еще и специально воздерживаться от тех блюд, которые возбуждают аппетит.

Но вот уже Кирилл Белозерский проявлял определенное внимание к пожеланиям братии в области питания. Вот как описана в житии монастырская рыбалка: «Был у святого Кирилла ученик Герман. И, посылая его ловить рыбу для пропитания братьев, святой говорил Герману, какую рыбу ему ловить, поясняя: «Потому, чадо, что ту или иную рыбу просят братья». И Герман уходил ловить, и при Божьей тому Герману помощи, благодаря благословению святого, ту рыбу он и ловил, какую святой повелевал ему, и ничем иным, как одной только удочкой. И этого оказывалось достаточно для пропитания всей братии».

Как мы можем заметить, желание монахов не просто насытиться, а полакомиться определенной рыбкой не считалось чем-то неправедным, и святой вполне мог поспособствовать в исполнении этого каприза.

Иоанн Лествичник в своих наставлениях называет чрево «лукавым владыкой», от власти которого ни один человек не избавится до самой кончины. Грех чревоугодия состоит не в стремлении к пище, а в желании поглощать ее, когда уже достигнута сытость. «Чревоугодие есть притворство чрева; потому что оно, и будучи насыщено, вопиет: «Мало!», будучи наполнено, и расседаясь от излишества, взывает: «Алчу». Чревоугодие есть прельщение очей; вмещаем в меру, а оно подстрекает нас поглотить все разом. Знай, что часто бес приседит желудку, и не дает человеку насытиться, хотя бы он пожрал все снеди Египта, и выпил всю воду в Ниле».

Именно чревоугодие заставляет людей выдумывать приправы, изменяющие естественный вкус пищи, создавать многочисленные лакомства.

Отцы церкви полагали, что сытое чрево ведет еще к одному греху — блудодеянию. Допускать фантазии на сексуальные темы легче в сытом виде, чем после продолжительного поста. Но кроме того, Иоанн Лествичник полагал, что есть виды пищи, стимулирующие сексуальное влечение. «Вникнем и усмотрим, что многие из яств, которые пучат живот, возбуждают и движения похоти». «Будем внимательны, и мы увидим, что объедение есть единственная причина потоплений, с нами случающихся». «По пресыщении нашем, сей нечистый дух отходит, и посылает на нас духа блудного; он возвещает ему, в каком состоянии мы остались, и говорит: «Иди, возмути такого-то: чрево его пресыщено, и потому ты немного будешь трудиться». Сей, пришедши, улыбается и, связав нам руки и ноги сном, уже все, что хочет, делает с нами, оскверняя душу мерзкими мечтаниями и тело истечениями».

Иоанн предостерегает от распространенного заблуждения, что обжора не имеет уже сил предаваться блудной страсти. «Кто служит своему чреву и между тем хочет победить дух блуда, тот подобен угашающему пожар маслом». Иоанну вторит преподобный Исаак Сирин: «Тот никогда не может подавить возбуждений плотской похоти, когда она загорится, кто не силен бывает обуздать порывов чревоугодия».

Влияет потребление пищи и на характер молитвы. «Ум постника молится трезвенно; а ум невоздержанного исполнен нечистых мечтаний. Насыщение чрева иссушает источники слез; а чрево, иссушенное воздержанием, рождает слезные воды».

Иоанн советует инокам понаблюдать за состоянием своих мыслей. Чем дольше человек пребывает без пищи, тем более смиренным становятся его помыслы. Ну а если инок все же оказался за столом с многочисленными яствами, ему следует прибегнуть к следующим способам борьбы с обжорством: «Сидя за столом, исполненным снедей, представляй пред мысленными очами твоими смерть и суд; ибо и таким образом едва возможешь хоть немного укротить страсть объедения».

Увлечение едой способно погубить даже праведного, благочестивого человека. Пример подобного дает нам «Повесть о Луке Колочском». Некий небогатый крестьянин чудесным образом обрел нерукотворную чудотворную икону Богоматери. С этой иконой он обошел множество городов и сел, в каждом из которых происходили многочисленные исцеления. Все благословляли Луку. Преподносили ему и немало вполне материальных благ. Но очень скоро Лука возгордился, соблазнился роскошной жизнью, непременным атрибутом которой становится богатая трапеза. «И трапеза его была богата кушаньями и дорогими благовонными винами, и много ел и пил он со своими приспешниками». За все это Бог отвернулся от Луки, который с трудом выжил после нападения на него медведя.

В своем красноречивом послании Иоанн даже одушевляет чревоугодие, которое дает себе емкую характеристику. Вот какие слова вкладывает святой отец в уста этого порока: «Почто вы, мне повинные, биете меня досаждениями? И как вы покушаетесь освободиться от меня, когда я естеством связана с вами? Дверь, которою я вхожу, есть свойство снедей, а причина моей ненасытности — привычка: основание же моей страсти — долговременный навык, бесчувствие души и забвение смерти. И как вы ищете знать имена исчадий моих? Изоч-ту их, и паче песка умножатся. Но узнайте, по крайней мере, какие имена моих первенцев и самых любезных исчадий моих. Первородный сын мой есть блуд, а второе после него исчадие — ожесточение сердца, третие же — сонливость. Море злых помыслов, волны скверн, глубина неведомых и неизреченных нечистот от меня происходят. Дщери мои суть: леность, многословие, дерзость, смехотворство, кощунство, прекословие, жестоковыйность, непослушание, бесчувственность, пленение ума, самохвальство, наглость, любовь к миру, за которою следует оскверненная молитва, парение помыслов и нечаянные и внезапные злоключения; а за ними следует отчаяние, — самая лютая из всех страстей. Память согрешений воюет против меня. Помышление о смерти сильно враждует против меня; но нет ничего в человеках, чтобы могло меня совершенно упразднить».

Святой Григорий Синаит так критически оценивает возможности человека в борьбе с чревоугодием: «Что сказать об утробе, царице страстей? Если можешь умертвить ее или полумертвою сделать, не давай ослабы. Одолела она меня, воз-любленне, и я служу ей как раб и данник. Она содейственница бесов и обиталище страстей. Чрез нее бывает падение наше и чрез нее восстание, когда она благочинствует. Чрез нее потеряли мы и первое и второе божественное достоинство. Ибо после растления, древле бывшего, мы обновлены во Христе; но се ныне опять отпали мы от Бога, чрез пренебрежение заповедей...»

По мнению богослова Евагрия Понтийского, демон чревоугодия обладает невиданной хитростью. Если он не может соблазнить человека мыслями о вкусной пище, то пытается добиться своей цели противоположными средствами. Вот как это происходит: «Когда демон чревоугодия, после частых и сильных борений, не сможет растлить установившегося воздержания, тогда влагает в ум желание строжайшего подвижничества, ради чего выводит на среду известное о Данииле — ту скудную жизнь и семена (служившие ему единственной пищей), припоминает ему и других некоторых отшельников, которые всегда так жили... и понуждает стать их подражателем, чтоб, погнавшись за неумеренным воздержанием, не успел он и в умеренном, когда тело по своей немощи окажется бессильным для того. Думаю, что справедливо не верить таким внушениям и не лишать себя хлеба, елея и воды. Ибо братие опытом дознали, что такая диета есть самая лучшая, только всего этого принимать не досыта и однажды в день».

Святой Иоанн Кассиан Римлянин наставляет: «Нам надобно заботиться как о том, чтобы по желанию плотского удовольствия не принимать пищи прежде назначенного времени, или сверх меры, так и о том, чтоб употреблять ее в назначенный час, хотя бы и не хотелось; потому что и чрезмерное желание плотского удовольствия и отвращение от пищи возбуждаются врагом нашим. Притом неумеренное воздержание вреднее пресыщения; потому что от последнего, в силу раскаяния, можно перейти к правильному действованию, а от первого нельзя».

Наставления Иоанна дополняет преподобный Ефрем Сирин: «Укрепляй свою волю, владей собой! Не предавайся духу чревоугодия: не выискивай кушаний дорогих или в обилии предлагаемых, не ешь не вовремя, кроме определенного часа, не возбуждайся к алчности привлекательностью кушаний и не желай со страстью то одного, то другого, не смотри и не бросайся с жадностью на кушанья. Будь господином над своим чревом!»

Многие размышления Иоанна по поводу питания вполне могли бы исходить и из уст современных диетологов. В частности, о том, как меняется размер желудка у тех, кто много ест, и к чему это приводит впоследствии. «Мехи, когда их размягчают, раздаются и вмещают большее количество жидкости; а оставленные в небрежении не принимают и прежней меры. Обременяющий чрево свое расширяет внутренности; а у того, кто подвизается против чрева, они стягиваются мало-помалу; стянутые же не будут принимать много пищи, и тогда, по нужде самого естества, будем постниками».

Об опасности греха чревоугодия должно свидетельствовать его сравнение не с кем-нибудь, а с самим Сатаной: «Начальник бесов есть падший денница; а глава страстей есть объедение».

Нил Синайский составил обличение чревоугодия в своеобразной поэтической форме. Приведем небольшой отрывок из его сочинения «О восьми духах зла» (глава 1, «О чревоугодии»):

«Дорогие яства услаждают гортань, но питают и неусыпного червя похотливости.

Отощавшее чрево приуготовляет к бдению в молитве, а преисполненное наводит глубокий сон.

Трезвенно мудрование при сухоедении, а жизнь сытная в довольстве погружает ум в глубокое усыпление.

Молитва постника — парящий в высь орлий птенец, а молитва угостившегося ниспадает долу, тяготимая пресыщением.

Ум постника — светлая звезда на чистом небе, а ум угостившегося мрачен как небо в безлунную ночь.

Туман скрывает солнечные лучи, а густое испарение потребленных яств омрачает ум.

Запятнанное зеркало не передает раздельно черт отразившегося в нем образа; и мысленная сила, отуманенная пресыщением, не приемлет в себя ведения Божия.

Не возделываемая долго земля порождает терния; и ум чревоугодника произращает срамные помыслы.

Невозможно найти аромат в гное и в чревоугоднике — благоуханий созерцания.

Око чревоугодника высматривает, где пиршества, и око воздержного — где собрания мудрых.

Душа чревоугодника вычисляет дни памяти мучеников, а душа воздержного подражает жизни их».

Святой Ефрем Сирианин говорит, что не стоит гнушаться предложенными за трапезой остатками и кусочками, и приводит в пример чудо Иисуса, когда Он, накормив пятью хлебами голодных, мог повторить подобное в любой момент, но тем не менее велел собрать все оставшиеся после трапезы кусочки. Не стоит также сообщать всем и каждому о своем благочестивом воздержании, таким образом легко впасть в другой страшный грех — гордыню. «А если хочешь довольствовать тело свое малым, воздай славу укрепившему тебя Богу, и не говори перед всеми: «не съел я и такой-то доли хлеба».

У Ефрема мы можем найти немало красивых поэтических сравнений: «Как тучные птицы не могут высоко летать, так и угождающему своей плоти невозможно взойти на небо. Иссохшая тина не угодна бывает свиньям, так и плоть, увядшая от подвигов, не упокоевает более бесов».

Но все же коль скоро вкус пищи дан Богом, то однозначного осуждения удовольствия во время еды быть не могло. «Владыка Бог каждому роду пищи даровал сладость, и принимающему оную с благодарением нет от сего вреда. Пристрастия же всегда надобно остерегаться: ибо оно составляет вред для души».

Любая пища дадена людям Творцом и не может быть греховной по сути своей. Вот как об этом говорил Диадох из Фотики: «Воздержание же в пище так надлежит соблюдать, чтоб никто никогда не доходил до почитания мерзким какого-либо из яств... Ибо мы не потому воздерживаемся от некоторых яств, что они по природе злы... но для того, чтоб воздерживаясь от них, соразмерно укротить пламенеющие члены плоти».

Страстное желание поесть какого-либо конкретного блюда, скорее всего, было навеяно бесами. Вот что говорил по этому поводу Иоанн Карпафский: «Наложи на себя заповедь не есть рыбы, и смотри, как враг после того начнет неустанно гнать тебя к похотению рыбы, и как равно и ты сам неистово начнешь устремляться ко вкушению того, чего и желать тебе не следует, да испытаешь примерно случившееся с Адамом; ибо и он, услышав: вот от этого древа не ешь, на это одно запрещенное и устремился со всем похотением».

Вообще, по выражению отца Зосимы, имея еду, следовало ее как бы и не иметь. О чем в данном случае идет речь, может пояснить конкретный пример из поучения Зосимы, повествующий о монахе, который выращивал овощи для своего пропитания: «Почему, когда пришел к нему один старец с намерением испытать его, и начал истреблять их (овощи), он даже не показался ему, а спрятался; и когда уже оставался один корень, сказал ему: «Если желаешь, отче, оставь это и сделаем из того угощение». Из сего старец святой узнал, что он есть истинный раб Божий, а не раб овощей, и говорит ему: «Дух Божий почил в тебе, брате». Если б он имел овощи с пристрастием, то тотчас и обнаружил бы сие скорбью и смущением; но он показал, что имел их так, как бы не имел».

Попечение о запасе пищи считалось не очень-то благочестивым. Человек, стремящийся обеспечить себя пропитанием на большой срок, тем самым как бы сомневался в божественной благодати и отличался большим самомнением.

Хорошим примером может послужить история Герасима Болдинского. Этот подвижник питался только за счет подаяния, которое ему оставляли в кузовке, вынесенном им на обочину дороги. Кроме самого Герасима теми запасами мог воспользоваться любой проходящий мимо нищий и голодный. Но если человек хотел захватить из кузовка несколько кусков про запас, не будучи голодным, то он просто-напросто не мог найти дальнейшей дороги и блуждал по лесу, пока не возвращался к кузовку и не клал хлеб обратно.

В творениях Василия Великого говорится еще об одном чисто физическом недостатке чрезмерно обильного питания: «Обремененное чрево не только к скорости бега, но и к сну неспособно, потому что, теснимое множеством принятой пищи, не дает лежать спокойно, но принуждает часто ворочаться с одного бока на другой».

Вопрос о времени принятия пищи довольно часто встречается в списках тех вопросов, которые священник должен был задать, пришедшим к нему на исповедь. «А в воскресенье и праздники до обеда ела ли или пила?» «Или не чтил Воскресения Христова, и среды, и пятницы, и святых постных дней, блуд творил, рано пил и ел?»

Среди исповедальных вопросов, связанных с принятием пищи, встречаются довольно любопытные. Например: «Или детям остатки не поровну делил?» Предусматривался даже такой вариант: «Или откушал молока женского?» Упоминается также тайноядение, причем речь идет о мирянах. Видимо, съесть что-либо не за общим столом и для них рассматривалось как недопустимое поведение. А вот другая интересная постановка вопроса: «Или лакомствовал и тайноядение дерзал?» С тайноядением все более менее ясно. А вот что понималось под выражением «лакомствовал»? Просто стремление съесть вкусненькое или именно с нарушением общепринятых правил, не за столом?

Существовали своего рода типичные образцы для желающих принести покаяние. С чего же начинались эти стандартные формы для кающихся? «Отче и господине, вот мои грехи. Объедаюся и опиваюсь, и сплю без числа...» Как видим, вновь чревоугодие оказывается первым из упомянутых грехов. Но и далее не обходится без раскаяния в нарушении именно пищевых правил: «Рано до обеда в святые дни пью и ем, и в воскресенье, и в среду, и в пятницу, и в праздники господские, и в великое говение, и на святой неделе, когда зазвонят».

А вот пример более эмоционального покаяния: «В бесчинном ядении в неподобное время, в сластолюбии, в гортанобешении и в чревобешении, скотски и свински».

Встречается и такое, когда человек должен признаться, что грешен «обоянием на трапезе явственных ядений». Видимо, предвкушение удовольствия от пищи и вдыхание аромата также воспринимались как грех.

Отдельным пунктом упомянут грех, который заключался в том, что человек принуждал других принимать пищу в позднее время.

Допустить порчу продуктов считалось грехом — это означало пренебречь Божьим даром. Так епитимейник предусматривает наказание в виде поста и поклонов тем, кто зарезал скотину, но не съел или не заготовил соответствующим образом.

Все покаянные памятники оставляют много вопросов. Судя по всему, предполагалось, что в подобных грехах повинен любой человек, ибо каждый должен был произнести все эти фразы на исповеди в обязательном порядке. Но обязательность и общераспространенность вряд ли приводили к тому, что вслед за такого рода прегрешениями следовало особо глубокое раскаяние.

Послабление к человеческой природе проявлять все-таки приходилось. Так, в «Соборном уложении» категорически запрещалась всякая торговля по воскресным дням. Но исключение делалось для съестных припасов, которые дозволялось «продавати по вся дни и часы невозбранно».

Излишняя полнота, вызванная обжорством, воспринималась скорее отрицательно, высмеивалась. Причем довольно мрачно. Вот шуточка из «Слова о злых женах», поучительного произведения византийской литературы, которое было известно на Руси уже с XI века: «Некто увидел толстого человека и сказал: «Этому следует жить неподалеку от кладбища, чтобы не затруднять слишком тех, кто понесет его тело к могиле».

Не только духовные наставники рекомендовали быть воздержанными в еде. С подобными поучениями можно встретиться и в произведении Владимира Мономаха, который советует: «Ни питью, ни еде не предавайтесь».

На Руси, как, собственно, и повсюду, не обошлось без представлений о некой чудесной стране, где все земные блага не просто в изобилии, но абсолютно общедоступны и не требуют никакого труда. Вековая мечта всех трудящихся наиболее полно была зафиксирована в XVII столетии в таком литературном произведении, как «Сказание о роскошном житии и веселии».

Таинственная страна отличается прекрасными пейзажами, мягким климатом, но все же главным чудом остается изобильная еда. Вот центральный образ всего произведения: «Да там же есть едина горка не добре велика, а около ея будеть 90 миль полских. А около тоя горки испоставлено преукрашенных столов множество, со скатертми и с убрусами (полотенцами), и с ручниками... и различных яств с мясными и с рыбными, с поеными и скоромными, ставцы, и сковороды, и сквородки, лошки и плошки. А на них колобы и колачи, пироги и блины, мясныя части и кисель, рыбныя звены и ухи, гуси жареныя и журавли, лебеди и чапли и индейския куры, и курята и утята, кокоши и чирята, кулики и тетеревы, воробьи и цыплята, хлебы ситныя и пирошки, и сосуды с разними напитками. Стоят велики чаны меду, сороковыя бочки вина, стоновыя делвы (бочки) ренскова и рамонеи, балсамов и тентинов и иных заморских драгоценных питий множество много. И браги, и бузы, и квасу столь множество, что и глядеть не хочется».

Особенного упоминания заслужили пряности и приправы, которые были недоступны большинству русского населения. В благословенных же краях относятся к ним едва ли не как к мусору. «А около гор и по полям, по путем и по дорогам, перцу валяется что сору, а корицы, инбирю — что дубова коренья. А онис и гвоздика, шаврань и кардамон, и изюмныя и винные ягоды, и виноград на все стороны лопатами мечут, дороги прочищают, чтобы ходить куды глаже. А нихто тово не подбирает, потому что всего там много».