Передача императрицей Елизаветой Петровной лейб-компании под команду ландграфа Гессенского и Грюнштейна объяснялась, как мы понимаем, тем, что они тогда воспринимались государыней наиболее подходящими для этой миссии. Требовалось не только наладить караульную службу по охране «священной особы», но и удерживать лейб-компанцев в рамках воинской дисциплины. Назначение командирами наиболее привилегированной во всех российских вооруженных силах части лиц нерусских означало, что пафос борьбы с засильем иноземцев в значительной мере являлся ложным. Условий и особенностей службы лейб-компании мы коснемся в соответствующей главе. Здесь же мы рассмотрим вопросы участия лейб-компании во внутриполитической жизни России и русского двора в 1742–1745 годах.
Надо сказать, что забот с лейб-компанцами у их офицеров было немало. Период рубежа 1741–1742 годов отмечен высказываниями современников-иностранцев о лейб-компанцах. И высказывания эти — самые нелицеприятные. Вот английский посланник Финч в реляции в Лондон от 2 января 1742 года замечает, что, «судя по поведению этих новых поручиков, принцу Гессен-Гомбургскому с ними хлопот больше, чем фельдмаршалу Ласси с армией». В реляции от 5 января посланник сообщил, что, как ему «передали», один из поручиков разжалован за «пьянство и трехдневную отлучку», во время которой он «был схвачен при краже в опочивальне императрицы». После этого возмутительного случая Елизавета Петровна пригрозила впредь наказывать «недостойных». Финч еще «слышал», что «в день нового года» двое или трое лейб-компанцев позволили себе «недостойное и наглое обращение» с адъютантом ландграфа Гессенского{132}. Секретарь саксонского посольства Пецольд, описывая первые дни нового 1742 года, отметил, что «до настоящего времени эта лейб-компания не могла свыкнуться с дарованными ей правами и преимуществами, И разными злоупотреблениями и беззакониями постоянно навлекала на себя немилость. По приказу ее величества один из гвардейцев этой лейб-компании был подвергнут телесному наказанию и разжалован в солдаты, в армию; этот пример, несомненно, произведет должное впечатление»{133}. Наконец, Манштейн еще более критически повествует о том же: «Рота эта творила всевозможные бесчинства в первые месяцы пребывания двора в Петербурге. Господа поручики посещали самые грязные кабаки, напивались до пьяна и валялись на улицах в грязи. Они входили в дома самых знатных лиц с угрозами, требуя денег, и без церемонии брали то, что приходилось им по вкусу; не было возможности удержать в порядке этих людей, которые, привыкнув всю жизнь повиноваться палке, не могли так скоро свыкнуться с более благородным обращением. Чтобы исправить их, нужно было время. Не знаю, удалось ли это. Негодяи были исключены из этого корпуса и определены офицерами в армейские полки, где было много вакансий»{134}. Очевидно, что упомянутый Финчем и Пецольдом лейб-компанец — это Федор Дубов, исключенный из лейб-компании еще 31 декабря (см. главу четвертую).
Справедливости ради надо отметить, что те же иностранцы пишут о бесчинствах не только лейб-компании, но и гвардии вообще. То есть дисциплина ослабла и в гвардейских полках. Лейб-компанцы вели себя в Петербурге на рубеже 1741–1742 годов примерно так же, как и остальные гвардейцы, на что, кстати, специально обращает внимание Н. И. Павленко{135}. При этом заметим, что нельзя подходить к вопросу о воинской дисциплине с позиций более позднего времени, например, второй половины XIX столетия, как это делает С. Панчулидзев, который, опираясь на высказывания Манштейна, упрекает «спившихся» лейб-компанцев в «грубости», «безнаказанности», обращает внимание на отсутствие «хороших офицеров» и т. д.{136} Конечно, у новоиспеченных офицеров и дворян «закружилась голова», но предъявлять им такие же требования по поддержанию воинской дисциплины, как и гвардии второй половины XIX века (С. Панчулидзев тогда служил офицером в Кавалергардском полку), просто неисторично.
В оценке ландграфа Людвига Панчулидзев согласен с Манштейном. Ландграф фактически лейб-компанией «не управлял», а отдал бразды правления «авантюристу» Грюнштейну{137}. Панчулидзев сообщает, что «дерзкие» лейб-компанцы заявляли, будто им известно, что Гессенский «тайно доносит на них» императрице. За это они собирались его, да и всех немцев заодно, «изрубить». Панчулидзев, однако, не верит в то, что ландграф мог вызвать подобный гнев подчиненных, поскольку тот в их службу «не вникал», а занят был «устройством придворных увеселений и фейерверков». Гнев мог навлечь на себя Грюнштейн, который старался подтянуть дисциплину и даже «штрафовал палкой» провинившихся гренадеров{138}. Не верит Панчулидзев и содержащемуся в мемуарах Манштейна утверждению, что лейб-компанцы подали Елизавете Петровне «прошение», в котором «изъявляли желание, чтобы все иноземцы, находившиеся на русской службе, были убиты или по крайней мере высланы». Императрица будто бы старалась «умиротворить этих людей» и объявила, что берет всех иностранцев «под свое покровительство». Но с отъездом двора в Москву (на коронацию) по Петербургу разнесся слух, что войскам разрешено «убивать и грабить иноземцев»{139}. И весной 1742 года в северной столице действительно отмечалось много нападений и грабежей, в которых участвовали гвардейцы.
Разумеется, неспокойная, а подчас и опасная обстановка в Петербурге на рубеже 1741–1742 годов есть следствие политического кризиса, воспользовавшись которым Елизавета Петровна взошла на престол. Слухи по городу, в том числе и по поводу иностранцев, ходили самые разные. О том, какие высказывания позволяли себе гвардейцы, весьма недвусмысленно пишет Пецольд. Он сам будто бы являлся свидетелем посещения двумя «гвардейцами» французского посланника Шетарди с поздравлениями по случаю Нового года. Они «поцеловали» французу «руки и лицо» (заметим, что это уже вошло чуть ли не в обычай, — см. главу четвертую). А на словах ими была сформулирована целая политическая программа не совсем в пользу императрицы Елизаветы. Так, они стали говорить, что Шетарди им «родной», а французский король есть «самый надежный друг России». Далее высказывалась просьба «уговорить» государыню пригласить голштинского принца в Россию (что и сама Елизавета собиралась сделать и сделала), а императрицу — уехать в Москву. Петру Голштинскому же прислать из Франции принцессу-невесту. Шетарди угостил их вином и дал «в виде подарка» 50 рублей{140}. Не совсем ясно, что это были за гвардейцы: возможно, что гвардейские офицеры, а возможно — и лейб-компанцы.
По поводу взаимоотношений Гессенского и Грюнштейна заметим, что ландграф, ставший при Елизавете Петровне приближенным вельможей, и не обязан был вникать во все тонкости службы лейб-компании. Это как раз легло на плечи Грюнштейна, который как человек опытный прекрасно понимал что к чему.
Надо сказать, что иностранные дипломаты в своих реляциях (как и Манштейн) позволяли себе выпады против ландграфа. Так, Пецольд подчеркивает, что подаренная ему императрицей шпага — «одна из конфискованных вещей» (то есть из вещей арестованных вельмож — сторонников Анны Леопольдовны), что было оскорбительно для Гессенского. Финч же, наоборот, приводит слова Елизаветы Петровны, что «шпага эта не из конфискованных вещей». Но при этом он не преминул заметить, что «личная храбрость» ландграфа «могла бы дать ему право разве на деревянную шпагу»{141}.
Первый, так сказать, «выход в свет» лейб-компании состоялся на праздник Крещения, 6 января 1742 года. Накануне, 5 января, ей было выдано положенное жалованье — 6000 рублей. На Крещение, по свидетельству Пецольда, «несколько гвардейских и армейских полков, в парадной форме, окружало место водоосвящения... В тот же день известная лейб-компания явилась в своей новой форме, которая оказалась ничем иным, как восстановлением формы, учрежденной императором Петром I для обер- и унтер-офицеров гвардии». О том, что форма лейб-компанцев «походила на петровскую гвардейскую», пишет и С. Панчулидзев. При этом лейб-компания «шла по обе стороны процессии»{142}, возглавляемой императрицей.
21 и 25 января 1742 года лейб-компания обрела новое пополнение. 21 января в гренадеры были приняты семь гренадеров Преображенского полка, «обретающихся в Москве». Дворянином по рождению являлся лишь один из них, а остальные имели «простое» происхождение. Двое служили в гвардии давно, с царствования Петра I: с 1704 и 1714 годов. Остальные также прослужили в гвардии немало — один двадцать лет и остальные каждый более десяти. Пятеро еще и успели послужить в армии: все давно (с 1703–1715 годов). Также все были женаты, а грамотен — лишь один. Впоследствии все семеро честно служили в лейб-компании, причем шестеро из них умерли на службе{143}. 25 января был зачислен в лейб-компанию семеновский гобоист Степан Карцев, уже упоминавшийся ранее. Происходил он из «офицерских детей», был женат, знал грамоту. Семеро гренадеров, зачисленных в лейб-компанию из преображенцев, относились к старым, испытанным «воякам». Причем они отличались примерным поведением, чего нельзя сказать о С. Карцеве, взятом в самое привилегированное подразделение за заслуги во время переворота, но, очевидно, склонном к нарушению воинской дисциплины. 4 апреля 1743 года он был отчислен из лейб-компании «по военному суду, за продерзости» и переведен в армейский полк подпоручиком, то есть с понижением ранга{144}.
22 января по лейб-компании был зачитан приказ, требовавший, чтобы стоящие на постах во дворце лейб-компанцы не пропускали «челобитчиков» через покои императрицы для «податия челобитных и словесных прошений»{145}. Естественно, что государыне надоела ситуация, когда ее покои походили на «проходной двор», с чем приходилось мириться в первое время после переворота. Теперь докучать ей не мог никакой проситель, какого бы звания и чина он ни был.
В январе 1742 года изменилось семейное положение одного из офицеров лейб-компании — поручика (и камергера) М. И. Воронцова. Он женился на двоюродной сестре императрицы Елизаветы Петровны — фрейлине графине Анне Карловне Скавронской. Этот брак, разумеется, способствовал возвышению Воронцова, поскольку он стал родственником императрицы. Елизавета Петровна, естественно, желала подобного «роста» своего бывшего секретаря, иначе бы брак не состоялся. Внимательным наблюдателям стало ясно, что Михаила Илларионовича ожидает головокружительная карьера на государственном поприще. Относительно даты венчания есть некоторые разногласия. Обычно авторы отмечают, что оно произошло в январе. С. Панчулидзев уточняет: 31 января. Но вот английский посланник Финч в своей реляции от 23 января заметил, что императрица подарила свой дом, в котором она жила до вступления на престол, Воронцову, женившемуся на Скавронской. То есть венчание имело место, по Финчу, до 23 января. «Брачное торжество» совершилось в придворной церкви в присутствии Елизаветы Петровны и всех придворных{146}. Естественно, в подобной церемонии принимали участие и лейб-компанцы.
В феврале 1742 года «узами Гименея» связал себя еще один офицер лейб-компании. Подпоручик (и тоже камергер) Петр Иванович Шувалов женился, опять-таки не без одобрения императрицы, на лучшей подруге Елизаветы Петровны, связанной с ней с давних лет, фрейлине Мавре Егоровне Шепелевой{147}. Понятно, что положение Шуваловых при государыне после этого еще более укрепилось.
5 февраля 1742 года (у М. И. Семевского — 4 февраля) в Петербург был привезен племянник императрицы, голштинский принц Карл-Петер-Ульрих (с принятием православия — Петр Федорович). Тогда же голштинским орденом Святой Анны были награждены четверо офицеров лейб-компании — наиболее приближенные Елизавете Петровне лица: камергеры поручики А. Г. Разумовский и М. И. Воронцов, подпоручики А. И. и П. И. Шуваловы{148}.
В реляции от 6 февраля Финч сообщал, что «вчера» канцлер (князь А. М. Черкасский) и вице-канцлер (А. П. Бестужев-Рюмин) «говорили с Мардефельдом (прусским посланником. — А. Д.) по приказу государыни» о содействии прусского короля избранию ландграфа Гессенского герцогом Курляндским. О том же они говорили и с французским посланником Шетарди{149}. Как видим, Гессенский продолжал претендовать на вакантный (после свержения Бирона) курляндский престол. И в этом ему пыталась помочь Елизавета Петровна.
10 февраля 1742 года последовало еще одно пополнение лейб-компании. Гренадерами были зачислены 23 человека: Преображенского полка писарь, четыре капрала и девять солдат, Семеновского полка два сержанта, фурьер и четыре солдата, Конногвардейского полка капрал и «берейторский ученик». Большинство из них происходили из дворян — тринадцать, двое были из «церковников», остальные из «простых» сословий и сословных групп. В основном новое пополнение имело небольшой стаж службы в гвардии: восемь — с 1725–1730 годов, остальные — с 1732–1741 годов. Лишь один до того служил в армии (с 1724 года). Восемнадцать новобранцев были грамотны; соответственно, неграмотны — пять. Семеро из них умерли на службе и лишь один, Семен Бровкин, в 1746 году был произведен в вице-капралы. Пятеро были исключены из лейб-компании и двое по разу находились под арестом{150}. Кроме того, 21 февраля в гренадеры из армейских прапорщиков был принят Гаврила Шерагородский. Происходил он из польской шляхты, был грамотен и не женат. В 1746 году исключен из лейб-компании «за продерзости» и выпущен в армию поручиком, а до этого шесть раз попадал под арест{151}.
Февральское пополнение отличалось, по преимуществу, дворянским происхождением. Причем помимо основных «доноров», Преображенского и Семеновского полков, в лейб-компанию, как мы видим, стали вливаться люди и из других частей и служб. К «седым ветеранам» почти никто из них не принадлежал, то есть виден курс на «облагораживание» и омоложение лейб-компании. Будущих закоренелых нарушителей воинской дисциплины среди «призыва» февраля 1742 года немного.
В феврале Елизавета Петровна с приближенными, положенным штатом придворных и с лейб-компанией отправилась на коронацию в Москву. В дороге с лейб-компанцами случались происшествия. Так, 16 февраля гренадер Конон Осипов участвовал в нападении на армейского капитана, отобрании у него лошади и избиении его крестьянина. Гренадер Иван Локтев явился на квартиру, где стоял на постое, пьяным и разбил окна в доме. Гренадер Иван Сычев позволил себе «бранить» капрала, торопившего его с выездом с места стоянки. Гренадер Степан Мячков «бранил» сержанта и брал себе «самовольством» лучших лошадей. Разумеется, эти прегрешения в те времена не считались слишком тяжкими. Но вот случай посерьезней: во время торжественного въезда императрицы в Москву, 27 февраля, в самовольной отлучке оказались два капрала и 58 гренадеров{152}, которые в основном отстали в дороге.
18 марта в Москве в лейб-компанию был назначен священник. Им стал Иван Комаровский, служивший до этого священником Преображенского полка{153}.
Подготовка к коронации затянулась. В частности, надо было пошить кавалергардскую униформу, подготовить оружие и амуницию для 68 кавалергардов, обеспечить их лошадьми. Но последнее сделано не было. Кавалергарды из лейб-компанцев своих лошадей так и не получили. Лошадей со всем убором для них «занимали» в Конногвардейском полку{154}.
В древней столице лейб-компанцы также позволяли себе проступки и «бесчинства». В марте гренадер Степан Мячков трижды сидел под арестом: за драку на квартире, за нанесение обиды дворцовому пивовару и за «ослушание» приказа сержанта Никиты Савина. Уже отмечалось, что и по пути в Москву Мячков «бранил» своего сержанта. Тот не нашел ничего лучше, как связать строптивого подчиненного и рапортовать об этом ландграфу Гессенскому. Гренадер Дементий Дубов 19 марта ушел «самовольно» с караула во дворце, напился пьяным и был найден спящим в снегу у дворца работными людьми, которые и привели его в караульное помещение. Тогда же напился, будучи в карауле во дворце, гренадер Гречухин. Он привел в караульное помещение двух неизвестных «мужиков», и только капрал Талеров его еле унял{155}.
Коронация Елизаветы Петровны состоялась 25 апреля 1742 года в Москве. К этому дню под арестом за самовольные отлучки, пьянство и пререкания с унтер-офицерами находились двенадцать лейб-компанцев, и императрица накануне коронации объявила им «амнистию»{156}. В самом торжестве лейб-компания приняла весьма заметное участие. Так, во время процессии перед каретой императрицы ехали сорок конных кавалергардов с унтер-офицерами под командой подпоручика А. И. Шувалова. С левой стороны кареты государыни ехал верхом поручик М. И. Воронцов. Следом за императорской каретой двигалась карета голштинского принца, а за ней еще сорок верховых кавалергардов с унтер-офицерами под командой подпоручика П. И. Шувалова. Капитан-поручик ландграф Гессенский следовал один в придворной карете. Двенадцать гренадеров лейб-компании исполняли обязанности ездовых при каретах. Всего лейб-компанцев всех чинов в процессии участвовало 92. Во время самой коронации «на часах» на ступенях трона стоял прапорщик Грюнштейн{157}.
По случаю коронации офицеры лейб-компании получили награждения и пожалования: ландграф Гессенский — чин генерал-фельдмаршала, А. Г. Разумовский — ордена Святого Андрея Первозванного и Святого Александра Невского, а также придворный чин обер-егермейстера (распорядителя императорской охоты), М. И. Воронцов, А. И. и П. И. Шуваловы — ордена Святого Александра Невского. Кроме того, супруги офицеров лейб-компании — А. К. Воронцова и М. Е. Шувалова — были пожалованы статс-дамами двора, а ландграф Гессенский с супругой получили дом в Немецкой слободе{158}.
С. Панчулидзев пишет, что «амнистия» по лейб-компании, объявленная накануне коронации, не успокоила лейб-компанцев. Их «бесчинства» и «продерзости» продолжались, за что их сажали «в железа» и «приковывали к стулу». Помимо обычных прегрешений «господа поручики» занимали необоснованно квартиры для постоя и требовали в канцеляриях различных государственных учреждений решения в обход законов дел в свою пользу. Тут Панчулидзев сообщает, что по использованию всевозможных мер наказания проштрафившиеся четырнадцать человек были уволены из лейб-компании (в том числе вице-сержант, капрал и двенадцать гренадеров). Эта цифра вошла в историографию{159}, но мы должны заметить, что Панчулидзев ошибся. В 1742 году такого массового отчисления из лейб-компании не было. Но вот апрельские события в Петербурге действительно были из ряда вон, однако касались они гвардейцев. Подробно об этом повествует С. М. Соловьев. 18 апреля, на Пасху, подгулявшие семеновцы подрались с разносчиком во время гуляния на Адмиралтейской площади. Гнев гвардейцев объяснялся тем, что он продавал гнилые яйца. Слово за слово — и драка началась уже среди самих семеновцев. Пытавшиеся их унять четыре армейских офицера из иностранцев вынуждены были ретироваться и забаррикадировались в «биллиардном доме», где коротали время и другие иностранцы. Рассвирепевшие семеновцы и зеваки из толпы взяли «биллиардный дом» штурмом с бранью и «непристойными словами» в адрес иностранцев. Хорошо еще, что гвардейцы не были вооружены, а офицеры находились при шпагах. Но все же несколько офицеров и гражданских лиц были сильно избиты{160}. Лейб-компанцы в этом событии участия не принимали.
Впрочем, они достаточно накуролесили в мае-июне, находясь в Москве. Например, 8 мая гренадер Иван Белянкин, напившись допьяна прямо в карауле, стал ссориться с окружающими, бранить унтер-офицеров и грозить им палашом. Дошло до того, что 8 июня ландграф Гессенский приказал в караульном помещении держать постоянно для нарушителей дисциплины «цепь со стулом» и ножные и ручные «железа». Но и это не помогло. Гренадер Осип Уваров «на пикете» во дворце, ночью, напился и утром уже стал «необычно» кричать и даже взялся за ружье, когда сержант приказал его отвести в караульное помещение. И это в покоях императрицы! Такой проступок не мог сойти с рук нарушителю. И 12 июля О. Уваров был отчислен из лейб-компании в армейские полки поручиком (то есть в том же чине){161}.
Последнее пополнение лейб-компании в 1742 году происходило в апреле и июне. Всего были зачислены в гренадеры десять человек: из армейских офицеров — пять, из «шляхты» — один, из унтер-офицеров и солдат гвардейских частей — четверо. Дворянами из них были восемь человек. Один, Николай Рославлев, позднее был произведен в вицекапралы. «Облагораживание» лейб-компании, как видим, продолжалось. Как мы помним, после 31 декабря 1741 года вакантными оставались 33 места гренадеров. Двое были отчислены, семеро умерли в январе 1742 года{162}, но поскольку в 1742 году гренадерами в лейб-компанию были зачислены 42 человека, штатная численность была достигнута.
Весной-летом 1742 года упрочилось положение Грюнштейна. Его невеста, дочь придворного лекаря-немца, 23 мая крестилась в православие. «Восприемницей» при этом обряде стала сама императрица Елизавета Петровна. Более того, 9 июля Грюнштейн был произведен в адъютанты лейб-компании (с рангом бригадира), то есть занял вакантную доселе должность. Соответственно, первый в списке сержантов, Ефим Зотов, был пожалован в прапорщики (в ранге полковника){163}.
Милостями тогда же был «осыпан» поручик лейб-компании А. Г. Разумовский. Наградив его по случаю коронации больше всех (орденами и новой должностью), Елизавета Петровна решила позаботиться и о материальном благополучии своего фаворита. 13 июня из «собственных вотчин» она пожаловала ему в Можайском уезде села: Троицкое-Болычево, Рождественно-Поречье и Николаевское-Карачарово с «заводами», а в Московском уезде — село Знаменское. 30 июня из бывших вотчин опального Миниха в Малороссии Разумовский получил хутора в селе Адамовке на реке Вербе и мельницу на реке Осетр. Ему же были переданы местечки Ропска и Баклан. Позже и другие миниховы вотчины перешли к фавориту: в Полтавском полку — слободы Орчак, Карловка, село Коломак и в Лубенском полку — села Андрияшевка и Андреевка и семь бывших гетманских мельниц у Батурина{164}.
Весной-летом 1742 года происходили события, повысившие в глазах Елизаветы Петровны ценность лейб-компании как личной охраны. Прежде всего это так называемое «дело Турчанинова». Камер-лакей Александр Турчанинов, прапорщик Преображенского полка Петр Квашнин и сержант Измайловского полка Иван Сновидов (как видим, придворный и гвардейцы) задумали свергнуть и убить императрицу. В разговорах между собой они планировали рекрутировать из гвардейцев группу недовольных и осуществить государственный переворот в пользу младенца Ивана VI. Согласно своему плану, заговорщики собирались захватить дворец ночью. Одна их часть должна была захватить караул и убить государыню, а другая — арестовать лейб-компанию и сопротивляющихся «колоть до смерти». Квашнин сообщил, что он с собранной «партией» уже пошел ко дворцу, но навстречу им попался вице-сержант лейб-компании Матвей Ивинский, и они, «увидя его, разошлись»{165}. Неясно, то ли заговорщики посчитали себя обнаруженными, то ли устрашились грозного вида лейб-компанца. Следом за этим в Тайной канцелярии рассматривали другое «дело». Гвардейский поручик Остафий Зимнинский и некто Иван Седельстрем негодовали на Елизавету Петровну за то, что она приблизила к себе «подлых» по происхождению малороссиян (намек на Разумовских), которым расточает особые милости. Так немецкое «засилье» сменилось малороссийским — тема эта была достаточно «популярной» в то время{166}.
С. Панчулидзев сообщает, что в августе 1742 года императрица Елизавета Петровна повелела учинить в лейб-компании суд. Президентом его был назначен поручик М. И. Воронцов, а асессорами — два «старших» сержанта (возможно, это были Данила Журавлев и Андрей Улучкин). Суду предстояло рассмотреть необычное дело, по которому были привлечены шесть лейб-компанцев: вице-сержант Никифор Скворцов и пять гренадеров. Суд длился долго — до весны 1743 года. А дело было вот в чем. Московский позументный мастер Зайцев пожаловался на бывшего у него на постое гренадера лейб-компании Ивана Васильева «с товарищи» в том, что они отобрали у него 234 рубля. 21 июля Васильев вместе с гренадером Семеном Борзым пришел с дежурного караула пьяный на квартиру, проник в мастерскую Зайцева и взял золотые и серебряные изделия, которые тот делал «тайно»; при этом были избиты жена и тесть мастера. Затем, оставив Борзова сторожить добычу, Васильев пошел к вице-сержанту Никифору Скворцову и вернулся назад уже вместе с ним и гренадерами Авдеем Шихиным и Степаном Карцевым. Мастер, чтобы умаслить лейб-компанцев, прознавших про его тайные дела, поставил им вино и пиво. Но «служивые», напившись, стали его шантажировать и вытянули за молчание 114 рублей. На другой день Зайцев принес Скворцову еще 120 рублей как бы за выкуп товара. Деньги лейб-компанцы поделили между собой. Суд лейб-компании постановил: отрубить голову Васильеву, Борзого — бить кнутом, Шихина, Карцева и гренадера Андрея Скворцова (знавшего о деле сына вице-сержанта) — «прогнать сквозь строй» (то есть наказать шпицрутенами), а самого вице-сержанта Никифора Скворцова «лиша всех чинов — шельмовать». С виновных решено было взыскать 234 рублей в пользу Зайцева, который, однако, тоже не избежал наказания за тайный промысел — его приговорили бить батогами{167}. Императрица 4 апреля 1743 года отменила приговор лейб-компанцам и ограничила их наказание отчислением из лейб-компании.
Суд занимался и делом гренадера Ивана Гречухина, который 5 сентября 1742 года, находившись в карауле во дворце, напился пьяным и привел в караульное помещение неизвестных «мужиков», дабы угостить пивом. Капрал не позволил ему это сделать. В ответ Гречухин стал пить пиво сам и «допился» до того, что стал спорить с капралом, порвал ему мундир и избил слугу дежурного сержанта. Гречухина сковали, но он «со зла» цепь «переломил» (!). Затем, опять скованный, гренадер ухитрился, «выйдя в сени», выстрелить из чужого ружья. Он также попал под отчисление из лейб-компании 4 апреля 1743 года.
Из более ранних нарушителей отчисленным тогда же оказался и гренадер Иван Белянкин, о котором мы уже упоминали. И, наконец, из лейб-компании 4 апреля 1743 года были уволены лейб-компанцы, замешанные в происшествии 18 октября 1742 года. На свадьбе гренадера Анучина сержант Петр Сурин, пьяный, стал избивать своего слугу. Гренадер Чернышев пытался «увещевать» сержанта, но тот вошел в раж и стал шпагой в ножнах избивать уже Чернышева. Находившиеся в то время в комнате капрал Афанасий Кожевников и гренадеры князь Федор Мустафин, Егор Беляев, Ануфрий Чертовицын и Михаил Хахилев, вместо того чтобы унять Сурина, попрятались от него. Сержант попал под арест. К суду были привлечены все участники пирушки и капрал Григорий Съедин, которого Сурин попросил узнать о ранах Чернышева. Сержант признался на суде, что был «безмерно пьян» и ничего не помнит. Он говорил, что помирился с Чернышевым, у которого раны оказались «легкими». Суд лейб-компании приговорил Сурина к отсечению руки, Съедин (за то, что не признался сразу в том, что ходил к Чернышеву по приказанию арестованного Сурина) должен был выплатить штраф «на госпиталь» в размере трехмесячного оклада. Кожевникова, князя Мустафина, Беляева, Хахилева и Чертовицына суд обвинил в неоказании помощи Чернышеву и в покрывательстве на суде Сурина. Каждого из них приговорили уплатить штраф в пользу «госпиталя» в размере двухмесячного оклада. Однако Елизавета Петровна решила иначе. Она помиловала наиболее виновного (Сурина) и наименее виновного (Сведина), а остальных 4 апреля 1743 года исключила из лейб-компании{168}.
Осенью 1742 года в Москве государыня продолжила расточать милости офицерам лейб-компании и их женам. 4 октября, в день рождения ландграфини А. И. Гессенской, Елизавета Петровна приехала к ней в дом с поздравлениями и подарила бриллиантовый перстень и часы в богатой оправе (все оценивалось в 20000 рублей). А позже подарила ландграфине еще и соболью шубу. 8 ноября императрица почтила своим присутствием свадьбу Ю. Грюнштейна. Новобрачные получили от нее серебряных вещей и драгоценностей на 20000 рублей. Вскоре после свадьбы государыня пожаловала чете Грюнштейнов дом в Москве (на современной Ольховской улице), который ранее принадлежал опальному графу Головкину. И, наконец, сама императрицу решила связать свою судьбу с лейб-компанцем поручиком А. Г. Разумовским. Известно, что осенью в подмосковном селе Перове Елизавета Петровна обвенчалась со своим давним фаворитом{169}. Замужество это хранилось в тайне. Но, как утверждает А. А. Васильчиков, Разумовского при дворе с тех пор «почитали» как супруга императрицы{170}. Разумеется, и лейб-компанцы не могли не знать о том, что их офицер стал столь высокопоставленной персоной.
15 октября императрица утвердила доклад Сената о внесении в дворянские гербы лейб-компанцев подписи: «За верность и ревность». Кроме того, Елизавета Петровна утвердила образец лейб-компанского дворянского герба. Секретарь саксонского посольства Пецольд в своей реляции из Москвы сообщил о решении императрицы «отдать конфискованные поместья бывшего вице-канцлера графа Головкина в распоряжение... лейб-компании, чтобы увеличить ее содержание и дать ей возможность поддерживать свое дворянское достоинство». В поместьях насчитывалось 25000 душ крестьян. Пецольд присовокупил, что «поместья, принадлежавшие генерал-фельдмаршалу графу Миниху, подарены обер-егермейстеру Разумовскому». Кроме того, саксонец сообщил, что 13 ноября «камергер и поручик лейб-компании Воронцов получил орден прусского Черного Орла». По просьбе прусского посланника Мардефельда, от имени его короля, Елизавета Петровна «изволила... собственноручно возложить (на Воронцова. — А. Д.) этот орден». Связано награждение было с предположением, что Воронцов вскоре будет назначен управлять иностранными делами, и это действительно случилось{171}. Некоторое время спустя М. И. Воронцов получил по той же причине еще один орден — на этот раз Белого Орла от польского короля Августа III{172}.
Однако самым важным событием 1742 года для лейб-компанцев стало 25 ноября. Не только потому, что в годовщину воцарения Елизаветы Петровны их всех пригласили на торжественную церемонию и прием, когда за огромным пиршественным столом, возглавлявшимся самой императрицей-капитаном, нашлось место для каждого. (Подобные празднования 25 ноября станут ежегодными.) Главное — в этот день вышел именной указ государыни о пожаловании лейб-компанцам поместий. Грюнштейну, прапорщику Зотову и сержантам определялись бывшие поместья опального графа Головкина (как об этом заранее узнал Пецольд). Вот список пожалований в соответствии с указом от 25 ноября:
Адъютанту Юрию Грюнштейну в Пензенском уезде — села Вазерки, Сандерки и Курлей. Всего земли — 3600 четвертей, крестьян — 927 душ.
Прапорщику Ефиму Зотову в Московском уезде — села Спасское и Михайловское, сельцо Губино с деревнями и пустошами, в Каширском уезде — село Шуглино с деревнями и пустошами. Всего земли — 949 четвертей, крестьян — 682 души.
Сержантам:
Якову Игнатьеву, Михаилу Осипову, Никите Савину и Петру Сурину в Серпейском уезде — из села Жданова с деревнями и пустошами по равным долям земли 352 четверти, крестьян — по 500 душ.
Даниле Журавлеву в Каширском уезде — село Тешилово с деревнями. Всего земли — 209 четвертей, крестьян — 543 души.
Андрею Улучкину в Каширском уезде — сельцо Киреевское с деревнями, в Серпейском уезде — еще одна часть села Жданова с деревнями и пустошами. Всего земли — 518 четвертей, крестьян 537 душ.
Михаилу Охлестышеву в Звенигородском уезде — село Троицкое с деревнями и пустошами. Земли 1200 четвертей, крестьян — 469 душ.
Как видим, самые активные участники переворота 25 ноября 1741 года стали средними землевладельцами.
Остальным лейб-компанцам перешли бывшие земли князя А. Д. Меншикова в Пошехонском уезде: шести вице-сержантам по 50 душ крестьян, подпрапорщику и квартирмейстеру по 45 душ крестьян, двенадцати капралам по 40 душ крестьян, двенадцати вице-капралам по 35 душ крестьян и 258 гренадерам по 29 душ крестьян каждому{173}, что превращало их в мелкопоместных дворян. Грюнштейн уже в декабре, вознамерившись округлить свои владения, просил государыню присоединить к ним соседние село Ильинское и деревню Ma-мадыш (из бывших вотчин того же Головкина) с 119 душами крестьян. Он получил эту прибавку, а также бывших дворовых людей Головкина. Императрица также пожаловала поместье в Лифляндии участнику переворота полковнику Шварцу{174}.
Осенью произошло пополнение «заротных» чинов лейб-компании: 6 сентября она получила второго писаря{175}. В декабре 1742 года императрица и двор вернулись в Петербург. Лейб-компания также покинула Москву, но не сразу, а постепенно. Происшествия в ее среде продолжались. Так, 18 декабря на гренадера Ведерникова, шедшего ночью по улице Покровке, наскочили сани, в которых ехал сержант Яков Игнатьев. Мало того что Ведерникова «стоптали с ног лошади», но вдобавок еще Игнатьев со своими людьми принялись бить гренадера «смертно». Конечно же, все были пьяны и затем помирились{176}.
В начале 1743 года жизнь лейб-компании протекала своим чередом. Так, 8 февраля во время ночного обхода сержант Никита Савин «штрафовал палкой» гренадера Григория Бутлерова за неоднократные ночные «отлучки» с квартиры. В тот же день полицейские «смертно» били гренадеров Родиона Жабина и Евсея Корчашина, ехавших вечером в санях по Невскому проспекту в Петербурге. Позже выяснилось, что полиция выполняла приказ генерал-полицмейстера — возможно, лейб-компанцы были пьяны и чем-то провинились{177}. 3 марта в лейб-компанию был зачислен гренадером гренадер Преображенского полка Василий Кобылин. Происходил он из дворян, служил в гвардии давно — с 1718 года. В лейб-компании он прослужил до 1748 года, когда «за старостью и болезнями» получил отставку{178}.
Но вот в марте случилось нечто необычное. Жена Грюнштейна будто бы сообщила о заговоре в лейб-компании, о чем поведал «миру» секретарь саксонского посольства Пецольд. Якобы «госпожу» Грюнштейн участники заговора тоже попытались завербовать. Около четырнадцати человек из лейб-компании, недовольные тем, что почет и уважение, которые их окружали вначале, поубавились (и, судя по всему, желая активно участвовать в политической жизни), решили убрать приближенных императрицы (назывались имена Лестока, обер-шталмейстера князя Куракина, одного из Шуваловых). Их целью было снова возвести на престол Ивана VI. Возглавлял заговор один из унтер-офицеров лейб-компании, и, кроме нескольких ее гренадеров, в нем участвовали еще и мелкие придворные служители. Раскрытый заговор скрыли от публики, и арестованных обвинили в обычных для лейб-компании и низших придворных проступках. В то же время при дворе были предприняты чрезвычайные меры безопасности.
Пересказавший рассказ Пецольда Н. И. Павленко отмечает, что «источники отечественного происхождения не подтверждают» эти сведения. Более того, еще С. Панчулидзев, касаясь биографии Грюнштейна, заметил, что подобное может быть одной из его выдумок, к которым он прибегал и позже с целью повысить свой политический «вес» в глазах общества{179}. От себя заметим, что, если бы заговор в самой лейб-компании имел место, то скрыть его было бы невозможно, и наказания последовали бы суровые (примерно такие же, как и по делу Лопухиных, — см. ниже). Но никто из лейб-компании по этому делу даже не был отчислен. Так что можно утверждать, что саксонский дипломат «попался на удочку» слухов.
Что же до отчислений в 1743 году, то одно из них, массовое, состоялось 4 апреля за «продерзости», совершенные в году предыдущем и уже нами упомянутые. Вице-сержант Никифор Скворцов, капрал Афанасий Кожевников, гренадеры князь Федор Мустафин, Иван Васильев, Авдей Ши-хин, Егор Беляев, Семен Борзый, Иван Белянкин, Ануфрий Чертовицын, Михаил Хахилев, Иван Гречухин, Степан Карцев и Андрей Скворцов были уволены в армейские полки «по военному суду», в большинстве — с понижением ранга: Н. Скворцов стал секунд-майором, Кожевников — капитаном, князь Мустафин, Васильев, Шихин, Борзый, Беляев, Белянкин, Гречухин, Карцев и А. Скворцов — подпоручиками. С сохранением прежнего ранга — поручиками — уволили Чертовицына и Хахилева{180}. Следовательно, вина последних считалась меньшей. Почему они оказались в лучшем положении, нежели другие наказанные по делу сержанта Сурина, — неясно.
Вообще же отчисление из лейб-компании привлеченных по этому делу кажется слишком суровым наказанием. Вся их вина состояла в том, что они не помогли гренадеру Чернышеву, избиваемому сержантом Суриным, который, как мы уже знаем, был оправдан! Причем все они не относились к злостным нарушителям воинской дисциплины, поскольку никто из них прежде под арестом не был. Не знаем мы и того, за что шестью днями позже, 10 апреля, был уволен в армейские полки премьер-майором (то есть с тем же рангом) вице-сержант Матвей Ивинский (правда, 25 ноября его возвратили в лейб-компанию с тем же чином){181}. Хотя, может быть, разгадка проста: все уволенные 4 и 10 апреля пострадали за свои дерзкие речи? Может быть, позволяли себе вызывающие высказывания по поводу порядков и высокопоставленных особ, когда находились под следствием и судом? Слухи об этом в искаженном свете могли дойти до Пецольда и послужить основой для сообщения о «раскрытом заговоре». Как бы то ни было, после апрельских отчислений в лейб-компании образовался некомплект в вице-сержантах, капрале и гренадерах.
В 1743 году продолжили «округляться» имения А. Г. Разумовского. 2 июня государыня пожаловала ему из дворцовых земель Карельскую волость с деревнями в Псковском уезде, а 7 октября он получил от тайной супруги-императрицы деревни в Ингерманландии и «Приморский дом». Кроме того, он стал обладателем Крестовского острова в Петербурге за Малой Невой, который ранее принадлежал опальному Миниху, а также Гостилицкой мызы вкупе с «красильным заводом» в Копорском уезде{182}. Грюнштейн получил весьма доходную «обязанность»: наблюдать за починкой казенных домов, предназначенных для квартирования лейб-компанцев{183}, что не помешало ему, вспоминая свои заслуги, просить в день рождения императрицы о выдаче 7800 рублей для расплаты по долгам{184}.
Самым громким и памятным событием 1743 года стало так называемое «дело Лопухиных», участники которого пострадали за свои «длинные языки» (характерно, что и наказаны в итоге императрицей они были соответствующим образом: высечены кнутом и им «урезали» языки). В сущности, ничего серьезного, если не считать разговоров, в этом «заговоре» не было. Но Лесток сделал все, чтобы раздуть дело, в надежде «свалить» вице-канцлера А. П. Бестужева-Рюмина; причина была в том, что хирург императрицы, обретший при дворе значительный вес, занимал профранцузские позиции, а Бестужев ориентировался на союз с венским двором. Содержание разговоров Лопухиных было передано Елизавете Петровне и вызвало ее неподдельный гнев. 25 июля она приказала арестовать камергера С. В. Лопухина, его жену статс-даму Н. Ф. Лопухину, их сына подполковника И. С. Лопухина, статс-даму графиню А. Г. Бестужеву-Рюмину и некоторых других лиц. Допросы и пытки арестованных подтвердили полученные сведения: они были недовольны правлением Елизаветы Петровны и ожидали скорых перемен в виде возвращения к власти Брауншвейгской фамилии, при которой занимали более выгодное положение при дворе. Арестованные близко общались с имперским посланником маркизом де Боттой, и таким образом дело приняло еще и оттенок дипломатического скандала.
Наиболее чувствительными для Елизаветы Петровны были нелицеприятные высказывания в ее адрес. Особенно она не могла простить «колких на язык» Лопухину и Бестужеву. Первая уже давно сильно раздражала государыню тем, что легкомысленно пыталась соперничать с нею красотой и нарядами. Однажды Елизавета Петровна на балу даже надавала Лопухиной пощечин и срезала собственноручно ножницами розу с ее головы, чтобы она не слишком блистала. А тут еще Лопухина и Бестужева позволили себе говорить, что они, хотя и старше императрицы, но красивее ее. Масла в огонь подлили и «пьяные» речи подполковника Ивана Лопухина, открывшего душу кирасирскому поручику Бергеру, оказавшемуся доносчиком. Лопухин говорил, что «рижский караул, который у императора Иоанна и матери его, очень к императору склонен, а нынешней государыне с тремястами канальями ее лейб-компании что делать? Прежний караул был и крепче, да сделали, а теперь перемене легко сделаться». Эти слова толковались следующим образом: караул, охраняющий Брауншвейгскую фамилию, ей предан и легко справится с «канальями» лейб-компанцами. Да еще когда Бергер с Лопухиным проходили мимо дома фельдмаршала князя Трубецкого, тестя ландграфа Гессенского, Лопухин назвал обоих фельдмаршалов дураками{185}. Несмотря на то что Лопухины ограничивались пустой болтовней, происшедшее показывало, что недовольные Елизаветой Петровной есть даже при ее дворе. Подобные факты, разумеется, повышали значимость службы лейб-компанцев по охране их собственного капитана.
А лейб-компанцы продолжали совершать «продерзостные» поступки, несмотря на апрельское «очищение» своих рядов. Это вынудило ландграфа Гессенского в июле 1743 года в целях предотвращения нарушений лейб-компанцами порядка вне службы приказать Грюнштейну назначать ежедневно по восемь гренадеров для присмотра за товарищами и удержания их от ссор и различных инцидентов на улицах и в кабаках. Кроме того, они должны были предотвращать попытки лейб-компанцев и их жен брать товары в лавках бесплатно, а заодно выявлять лиц, «поносивших» лейб-компанию{186}. «Удержание» происходило без особого успеха. Почти сразу после этого, 25 июля, гренадер Михаил Пузанов перед отправкой из Петергофа в Петербург напился пьяным и отказался садиться на судно. А когда у него забрали амуницию, он начал буянить, схватился за палаш; его еле-еле скрутили и «внесли» на судно. Гренадер Егор Хлопотов, драчливый во хмелю, 1 августа, явившись в дом голландского купца, избил его жену с подругой. Гренадер Василий Базанов угрожал сержанту Савину, что они, 300 гренадеров, его «на штыки подхватят», если будет «умничать». Гренадер Кирилл Вдовин 10 октября, будучи в кабаке, ранил тесаком крестьянина.
Изрядное буйство продемонстрировал 18 октября гренадер Прохор Кокорюхин. Сначала он пьяный «безобразничал» в петербургской губернской канцелярии, откуда отправился в дом Акинфия Демидова и стал приставать к прачке, а когда не встретил взаимности, порвал на ней рубаху и искромсал тесаком лохань, затем привязался к двум квартирантам-кунгурцам, «немилостиво» «драл» их за уши и изрубил стол. Потом его понесло к соседнему дому, где проживал фельдмаршал князь В. В. Долгорукий. Стоя под окнами, Кокорюхин некоторое время «непристойно бранился», после чего уселся в стоявшую возле крыльца коляску и велел везти себя на квартиру. Когда это желание не исполнили, он пожелал встречи с фельдмаршалом. Адъютант Долгорукого и караульные принялись увещевать «господина поручика». Наконец и сам Долгорукий высунулся из окна и потребовал, чтобы лейб-компанец шел домой, обещая в противном случае применить к нему силу. Кокорюхин внял словам фельдмаршала и ушел, но не домой, а шататься по городу, потерял шапку и тесак, вывалялся в грязи и был доставлен в канцелярию лейб-компании. Никакого наказания он за свое поведение не понес.
Больше других «отличился» гренадер Иван Телеснин. Будучи в 1743 году в отпуске дома в Луховском уезде, он, дворянин по происхождению, примкнул к разбойничьей шайке, промышлявшей в Москве. Телеснин решил больше не являться на службу и, набив себе грабежами мощну, бежать в Польшу. Однако 25 января 1744 года его поймали, приговорили бить кнутом, а затем сослали в Оренбург для работы на шахтах «навечно».
Уличались в проступках не только гренадеры, но и унтер-офицеры лейб-компании. Так, вице-капрал Григорий Травин выбил стекла в доме майора и кричал «бранные слова». Сержант Яков Игнатьев «бранил» жену своего командира, прапорщика Ефима Зотова, и затем ударил его. Серьезных последствий для сержанта эта выходка не имела{187}.
В 1743–1746 гг. состав лейб-компании устоялся. Поэтому в течение этих четырех лет в гренадеры были записаны всего восемь человек: пять русских дворян, двое малороссов и один поляк. Трое из них до этого были армейскими офицерами, двое — дворцовыми камер-лакеями, один — каптенармусом Преображенского полка (служил с 1727 года), один — певчим, и один дворянин прежде нигде не служил. Все новобранцы были грамотными, а половина — женатыми людьми. Один из них — Сергей Станиславский — в 1749 году был произведен в вице-капралы, а трое — Николай Молвянинов, Иван Сычевский и Михаил Качановский — позже совершили «продерзости» и были исключены. «За продерзости» из лейб-компании исключались и заротные чины. Так, лекарский ученик, Александр Флейт, 27 декабря 1743 года был отослан «во флот тем же чином»{188}.
Почти весь 1744 год императрица и ее лейб-компания провели в разъездах: вначале из Петербурга в Москву, затем из Москвы в Киев и обратно. Перед отъездом лейб-компании в Москву был послан квартирмейстер князь Григорий Килдишев для «приема» квартир. Его сопровождали два гренадера брат князь Евдоким Килдишев и Федор Карасев. Приехав в Москву, они отправились «с дороги» в баню. Там Евдоким что-то не поделил с писарем сенатора Бутурлина и затеял драку, в которой поучаствовали все три лейб-компанца. В феврале за драку в пьяном виде под арестом находился гренадер Григорий Бутлеров. 28 марта два гренадера — Иван Чижухин и Гаврила Шерагородский — подрались с гренадером Осипом Остряковым. Ландграф Гессенский приказал арестовать драчунов. Чижухин оказал сопротивление, когда вице-капрал во исполнение приказа стал снимать с него тесак, а Шерагородский, прежде уже не раз отмеченный как нарушитель дисциплины, сбежал из-под ареста, «разбив цепь», которой был скован.
В 1744 году неоднократно беспокоил начальство гренадер Иван Рудомазин. В феврале он «отлучился» из лейб-компании на одиннадцать дней и был посажен под арест. В июле он опять попал за решетку, однако сбежал, «сбив железа» не только с себя, но и с арестованного вновь Шерагородского. По прибытии в Москву Рудомазин (очевидно, уже отбывший наказание или прощенный за предыдущее нарушение) снова показал себя во всей красе, причем вместе с ним «отличились» и стоявшие в карауле гренадеры Ларионов и Емельян Ворсин. Они самовольно покинули пост и вернулись уже пьяными, но если первый ограничился тем, что обругал дежурного капрала «шельмой и канальей», то второй, «побранив» капрала, напоил принесенным вином опять сидящего под арестом Рудомазина, который тут же избил караульного сержанта из армейского полка, а затем подрался и с самим Ворсиным{189}.
Нельзя не отметить, что лейб-компанцам в Москве в 1744 году было неуютно. Сержант Михаил Осипов жаловался самой императрице, что лейб-компанию не любят. Вот, казалось бы, бытовое недоразумение, но оно подчеркивает отсутствие почтения к лейб-компании. Рядом с гренадером Михаилом Максиным снимал «светелку» канцелярист из коллегии иностранных дел. «Люди» этого канцеляриста не давали Максину и его семье покоя ни днем, ни ночью: ругались «скверными и непотребными словами», кричали, шумели и плясали «непрестанно»{190}. Сам канцелярист позволял себе «ругать» жену Максина, поведение которого в этой ситуации удивительно. Обычно приходилось унимать самих лейб-компанцев, а его хватило только на то, чтобы пожаловаться начальству.
Императрица Елизавета Петровна выехала со свитой из Петербурга в Москву 21 января 1744 года. При торжественном въезде в древнюю столицу лейб-компания, по устанавливающейся традиции, принимала участие в соответствующей церемонии. Возможно, именно тогда у ее капитана возникло желание, чтобы у лейб-компании было собственное знамя, и уже 10 мая ландграф Гессенский приказывает покупать необходимые «вещи» «к строению знамени». «Менее чем через месяц» знамя было готово. Обошлось оно казне почти в 1000 рублей. Обычно оно находилось у той команды лейб-компании, которая сопровождала императрицу.
29 июня в Москве состоялось обручение великого князя Петра Федоровича с принцессой Ангальт-Цербстской. Поздравляли их в том числе и лейб-компанцы. 15 июля в Москве же состоялось празднование заключенного еще в 1743 году мира со Швецией. На церемонии в Кремле, между Красным крыльцом и Успенским собором, по обеим сторонам в две шеренги стояли лейб-компанцы. В честь этого события им были выданы памятные серебряные медали — стоимостью в 3 рубля сержантам и вице-сержантам, в 2 рубля 50 копеек подпрапорщику и квартирмейстеру, в 2 рубля — капралам и вице-капралам, в 1 рубль 20 копеек — гренадерам и писарю, в 1 рубль — заротным чинам. Всего — 303 медали. При выезде государыни из Кремля с левой стороны кареты ехал верхом поручик М. И. Воронцов, а за каретой — кавалергарды{191}.
Еще до этих торжеств произошли важные события в жизни офицеров лейб-компании. 16 марта император Священной Римской империи Карл VII возвел в графское достоинство М. И. Воронцова. Через месяц, 16 апреля, он же возвел в графское достоинство А. Г. Разумовского. То есть оба стали, как тогда говорили, «рейхсграфами». Но для признания титула в России должно было последовать согласие императрицы. Вероятно, ей не понравилось то, что Карл VII сначала сделал графом Воронцова (этот жест был целиком в русле «милостей», которых, в виде орденов, он уже удостоился от прусского и польского королей), а не Разумовского, ее мужа-фаворита. Поэтому 15 июля Елизавета Петровна возвела Разумовского и его брата Кирилла в графы Российской империи и только 24 июля «соизволила», чтобы Воронцов принял титул, дарованный ему императором. 12 мая государыня наградила Разумовского очередными имениями ~ подмосковными селом Перово и деревнями Тетерки и Тимохино. Но не был оставлен милостями и Воронцов. 15 июля Елизавета Петровна сделала его вице-канцлером с ежегодным окладом в 6000 рублей и присвоила ему чин действительного тайного советника. Не забыла императрица и А. И. и П. И. Шуваловых — 25 июля они стали генерал-поручиками, а Петр Иванович еще и стал сенатором и получил во владение три мызы в Лифляндии{192}. Ландграф Гессенский был пожалован мызой в Копорском уезде, а его падчерица, княжна Е. Д. Кантемир, стала фрейлиной.
27 июля Елизавета Петровна отправилась в Киев с частью свиты и лейб-компании. В Москве был оставлен Гессенский и те лейб-компанцы, которых не взяли в «поход». Специальным указом императрица распорядилась, чтобы до ее возвращения ландграф имел в своем «ведомстве и смотрении» дворцы, а также «команду» над гвардией и армейскими полками в столице. В это время от внимания бдительного канцлера А. П. Бестужева-Рюмина, также оставшегося в Москве, не ускользнули частые визиты прусского посланника Мардефельда в дом ландграфа. Об этом он поведал в своем письме от 11 августа вице-канцлеру М. И. Воронцову, который сопровождал императрицу. Бестужев, надеясь, что содержание письма станет известно Елизавете Петровне, подчеркивал, что Мардефельд старается сохранить свои визиты к Гессенскому в тайне. Политика молодого прусского короля Фридриха II сразу же вошла в противоречие с интересами России, и подобное письмо бросало тень на ландграфа и капитан-поручика лейб-компании. Вскоре, правда, Гессенскому стало не до политических интриг: он тяжело заболел, поправлялся медленно и только 17 декабря смог выехать в Петербург{193}.
Корреспондент А. П. Бестужева-Рюмина вице-канцлер, граф и поручик лейб-компании М. И. Воронцов оказался в трудном положении. Уже год как его активно обхаживали французский и прусский посланники, с которыми был связан Лесток. Поскольку устранить А. П. Бестужева-Рюмина при помощи «заговора Лопухиных» не удалось, они сделали ставку на «пользовавшегося полной доверенностью императрицы» Воронцова. Ему внушали, что он должен сменить Бестужева-Рюмина у кормила российской внешней политики. Особенно обхаживал Воронцова Мардефельд, который прямо говорил ему, активному участнику переворота 25 ноября 1741 года, что Анна Леопольдовна вновь может вернуться к власти. Да и вступление на престол великого князя Петра Федоровича, объявленного Елизаветой Петровной своим наследником, тоже может поколебать карьеру Воронцова, если... если он не поможет «свалить» Бестужева-Рюмина. Воронцов, однако, как человек осторожный, медлил и никаких шагов не предпринимал. Он понимал, что Бестужев-Рюмин — слишком сильный соперник.
29 августа М. И. Воронцов подал прошение Елизавете Петровне об увольнении в отпуск и, спустя некоторое время получив согласие, отбыл с супругой за границу. Там они пробыли два года (вернулись в Россию в августе 1746 года), посетив Пруссию, Австрию, германские государства, Италию и Францию, и везде Воронцова принимали с почетом. Особенно пышный прием ему устроил в Берлине Фридрих II. Хитрый пруссак подчеркивал свое расположение к Воронцову, оплатил все его издержки по пребыванию в Пруссии, подарил шпагу, украшенную бриллиантами, словом — сделал все, чтобы показать, на кого он надеется в России в смысле проведения выгодного ему внешнеполитического курса{194}.
Безусловно, самым громким скандалом в истории лейб-компании стало так называемое «дело Грюнштейна». Отечественная историография выработала в целом негативную оценку деятельности Юрия Грюнштейна. Она базируется на соответствующей оценке, присутствующей в следственном деле 1744–1745 годов, на основании которого он был исключен из лейб-компании и отправлен в ссылку. Во всем идти за этим источником нельзя, поскольку понятна его тенденциозность, ибо следовало указать прежде всего на «вины» Грюнштейна, чтобы не оставалось сомнений в необходимости наказания.
Следствие выяснило ряд моментов, характеризующих поведение Грюнштейна как предприимчивого человека и политического игрока. Так, в 1744 году он просил отдать ему «за верную службу» на откуп на шесть лет питейные сборы в Московском уезде за 220000 рублей в год. Известно, что винные откупа являлись делом весьма доходным (особенно в Московском уезде), и немало предпринимателей в XVI — первой половине XIX века поднялось на этих «дрожжах». Аргументируя эту просьбу, Грюнштейн сообщал, что прибытки его — 3000 рублей годового жалованья и небольшие доходы с пожалованных деревень — недостаточны для поддержания статуса адъютанта лейб-компании. Но при этом он пытался представить себя политической фигурой и явно заигрался. Наш герой желал оказывать все больше и больше влияния на императрицу. Метод действий его был прост: он всеми средствами старался внушить ей, что вокруг — враги. Этим Грюнштейн хотел повысить в ее глазах не столько значимость лейб-компании, сколько своей собственной персоны как реально командовавшего ею офицера.
Мы уже писали о слухах в 1743 году, будто бы распространявшихся через его жену, о заговоре в лейб-компании. С этими слухами дело темное, но вот весной 1744 года Грюнштейн донес Елизавете Петровне о подброшенном письме якобы от французского посланника Шетарди, в котором сообщалось о ненадежности лейб-компании. Потом он «под большим секретом» сообщил камер-юнгфере императрицы Беате Алексеевне о зреющем заговоре. Позже, на следствии, Грюнштейн фактически признался, что все это он выдумал для придания своей фигуре большей важности в глазах государыни. Этой же цели должна была послужить и ссора, которую он затеял с генерал-прокурором князем Н. Ю. Трубецким. Поводом к ней послужило высказывание князя на коронации в адрес нарядившегося не по чину в красный кафтан Грюнштейна, что и его «приберут к рукам». Для демарша против генерал-прокурора адъютант лейб-компании выбрал момент, когда в Петербурге явился недостаток соли и готово было вспыхнуть народное возмущение. Грюнштейн пришел к Разумовскому (в данном случае он соблюдал субординацию и предстал перед непосредственным начальником) и сказал, что если муж-фаворит не убедит императрицу удалить Трубецкого, то он, Грюнштейн, убьет этого изменника. Угроза подействовала, и все кинулись мирить генерал-прокурора с адъютантом лейб-компании: и обер-гофмаршал великого князя Петра Федоровича граф Брюммер, и сестра Трубецкого — статс-дама княгиня М. Ю. Черкасская, и мать невесты великого князя княгиня Иоганна Ангальт-Цербстская, и ландграф Гессенский (Трубецкой, как мы знаем, являлся его родней по линии жены). Вот какой важной персоной был Грюнштейн!
Падение Юрия Грюнштейна началось с киевского «похода» 1744 года. В нем участвовала часть лейб-компании, разделенная в свою очередь на три «команды». Еще до отъезда из Москвы императрицы в путь двинулся великий князь Петр Федорович с невестой. Их сопровождали два унтер-офицера и 30 гренадеров. 27 июля выехала Елизавета Петровна. При ней состояли три унтер-офицера и 50 гренадеров. И, наконец, 1 августа из Москвы выступила большая часть лейб-компании — 133 человека под командой Грюнштейна. С ландграфом Гессенским в Москве остались 98 строевых и 9 заротных лейб-компанцев.
29 августа, во время торжественного въезда императрицы в Киев, Грюнштейн ехал за ее каретой. 12 сентября Елизавета Петровна выехала из Киева в Москву, а 17 сентября ей вслед выступила часть лейб-компании под командой Грюнштейна. 19 сентября он, сидя в коляске с сержантом Данилой Журавлевым и капралом Григорием Съединым, в сопровождении своих людей в два часа ночи прибыл в Нежин, где и решено было остановиться. Остальные лейб-компанцы отстали: они ехали с обозом. Грюнштейн приказал людям смазать у коляски колеса. В этот момент по той же дороге ехал «бунчуковый товарищ» Влас Климович с женой, и ехал он от своей тещи, которая была... матерью А. Г. Разумовского. Произошло роковое происшествие: одна коляска в темноте столкнулась с другой. Из показаний Климовича следовало, что ссору затеял Грюнштейн. Он якобы вышел из своей коляски, обозвал Климовича «канальей», которая «не отдает чести генералитету и с дороги не сворачивает», и отдал приказ стащить с лошади ехавшего впереди слугу Климовича. Слуга сказал, что едет сестра графа Разумовского с мужем. В ответ будто бы Грюнштейн стал уже бранить Разумовского и отзываться о нем в том смысле, что «услугой» адъютант лейб-компании «лучше», но государыня жалует Разумовского, «а мы погибаем». Затем Грюнштейн стал бить кучера и других слуг Климовича. Досталось и самому зятю Разумовского: лейб-компанец ударил его по лицу и, по своему обычаю, «оштрафовал» палкой. Климович решил ехать к теще и пожаловаться на побои, о чем и объявил во всеуслышание. Тогда Грюнштейн приказал лейб-компанцам его снова бить, досталось также и сестре Разумовского. Все эти события заняли немало времени, поскольку один из слуг Климовича успел сообщить о происшедшем теще Климовича. Прибежали ее слуги, явилась и она сама и попала под горячую руку — ее тоже «едва не прибили». По версии же Грюнштейна, ссору начал Климович: он первый ударил его по голове палкой. При этом Журавлев будто бы ухватился за конец палки, а Грюнштейн в ответ ударил по лицу Климовича. А дальше началась драка их людей. От побоев у Грюнштейна шла «горлом» кровь. При этом он отметил, что казаки называли лейб-компанцев «канальями». Как бы там ни было, 23 сентября лейб-компанцев настиг посланный М. И. Воронцовым нарочный с приказом, которым Грюнштейна и других участвовавших в драке лейб-компанцев велено было арестовать, а команду принять прапорщику Ефиму Зотову{195}.
5 октября арестованных привезли в Москву, в контору Тайной канцелярии. Первый допрос над ними учинил подпоручик лейб-компании А. И. Шувалов. В Москве они содержались до конца 1744 года, и только 20 декабря их отправили в Петербург. Здесь следствием руководил все тот же Шувалов при участии начальника Тайной канцелярии графа А. И. Ушакова. На следствии, которое продолжилось и в 1745 году, выяснились отмеченные выше подробности поведения Грюнштейна в 1743–1744 годах. В обвинительных пунктах против него упоминались распространяемые им ложные слухи о заговоре в лейб-компании, он выступал как зачинщик нежинских событий, дерзкий проситель милостей у государыни, порицатель Разумовского и т. д. Следствие вынесло Грюнштейну смертный приговор, но, по заведенному порядку, императрица 18 марта 1745 года милостиво заменила смертную казнь на отставку и ссылку вместе с семьей. В августе Грюнштейна привезли в Москву, где продержали до августа следующего года. Все это время из доходов от его деревень ему выделяли на содержание по 60 копеек в день. Из Москвы арестованного с женой отправили в Великий Устюг, где увеличили дневное содержание до 1 рубля. В Великом Устюге Грюнштейн пробыл до кончины Елизаветы Петровны. 28 октября 1746 года последовал указ об отписке в казну его имений. И только спустя тринадцать с лишним лет, с восшествием на престол Петра III, по указу от 17 января 1762 года он был освобожден из ссылки наряду с другими ссыльными. Ему было разрешено проживать в возвращенном имении в Пензенском уезде, где он и скончался в 1769 году{196}.
Е. В. Анисимов считает, что «вожак» лейб-компанцев Грюнштейн, опираясь «на своих товарищей», пытался «вмешаться в политические дела». Когда же Грюнштейн был отставлен и сослан, «лейб-компания была обезглавлена и более никогда не претендовала на роль политической силы»{197}. По нашему мнению, он ошибается. Грюнштейн являлся «вожаком», но только преображенцев, совершивших переворот 25 ноября 1741 года. Это прекрасно знала Елизавета Петровна: не случайно он единственный из своих товарищей был сразу же произведен в офицеры лейб-компании. Но «вожаком» лейб-компанцев Грюнштейн уже не был. Ситуация изменилась. Он стал для них взыскательным командиром, не стеснявшимся «штрафовать» их палкой за провинности. Да и так ли уж легко выдала бы лейб-компания своего «вожака» «на растерзание» Тайной канцелярии? К тому же на роль «политической силы» лейб-компания не претендовала. Лейб-компанцы, получившие в одночасье дворянство, офицерские ранги, а чуть позже и поместья, ни о какой политике и не помышляли. Лейб-компания как корпорация выступила бы только в том случае, если бы у нее отняли ее привилегии. А на роль «политической силы» претендовал сам Грюнштейн, но он проиграл куда более сильному сопернику — А. Г. Разумовскому. Единственное, что не совсем понятно, — это поведение опытного и хитрого адъютанта. Зачем Грюнштейн постоянно «лез на рожон»? Ведь он не мог не понимать, что Разумовский не оставит без наказания драку со своими ближайшими родственниками. Историография склонна объяснять это тем, что авантюрист просто зарвался. Может быть, и так, а может быть, тому есть и другая, неизвестная нам причина.
Между тем в 1745 году жизнь лейб-компании шла своим чередом. В феврале в отпуске числились 11 унтер-офицеров и 24 гренадера (большинство по полгода или по году). 19 марта вице-сержант Иван Блохин был уволен из лейб-компании с повышением — назначен комендантом в Казань с чином полковника. Воинскую дисциплину нарушать продолжали в основном те, кто в этом замечен был и раньше. Так, 28 апреля сама императрица приказала Гаврилу Шерагородского отослать в Невский монастырь, где содержать его под арестом. Иван Рудомазин трижды арестовывался за буйство и драки. 20 июля он и сидевший тоже под арестом гренадер Дементий Дубов (за то, что ушел из караула, напился и «шатался по Миллионной улице, спустя штаны»), напившись «безмерно», разломали цепь, на которой сидел Дубов, и ушли из-под ареста, избив караульного армейского сержанта (что Рудомазин делал регулярно). 21 июля был посажен под арест не вышедший в караул гренадер Иван Семенов. А вот 17 июня имел место симптоматичный случай. Сержант Михаил Охлестышев трижды ударил палкой гренадера Першуткина, который отказался идти на новое дежурство после только что завершившегося двухнедельного. Мы уже не раз отмечали, что метод «штрафования» палкой широко применял Грюнштейн. Но теперь он сидел под следствием, и отношения внутри лейб-компании начали меняться. Ландграф вынужден был признать, что Охлестышев виноват{198}.
Заболевший в 1744 году ландграф так и не смог поправить свое здоровье. Доктора убедили его ехать лечиться за границу. 18 августа 1745 года он выехал из России. Однако болезнь все усиливалась, и 23 октября ландграф умер в Берлине{199}. О сложившейся в отечественной историографии в целом негативной оценке ландграфа Людвига Гессенского (в основном благодаря мемуарам Манштейна) мы уже говорили. С его смертью завершился первый этап в истории лейб-компании. Сразу же командование ею перешло к поручику графу А. Г. Разуйовскому.