Как только в Зимнем дворце все было закончено, Елизавета Петровна со спутниками отправилась на санях домой, по преданию, держа на руках младенца Ивана VI. По сообщению Бипшнга, когда проезжали мимо дома Шетарди, Лесток напомнил, что нужно сообщить французскому посланнику об удачном захвате власти (у ряда авторов сказано, что это сделал П. И. Шувалов). Маркиз, поднятый с постели, этому «удивился». По мнению Е. В. Анисимова, удивление было напускным, поскольку чины посольства были встревожены еще раньше, так как в дом по ошибке пытались было ворваться гвардейцы, посланные арестовывать деятелей, близких к Анне Леопольдовне.
Известно, что, прибыв домой, цесаревна распорядилась, во-первых, послать за лояльными ей высшими военными начальниками: фельдмаршалом Ласси и генерал-фельдцейхмейстером ландграфом Гессенским (это выполнил Лесток с небольшой воинской командой). Во-вторых, не только Лесток, Воронцов и Шварц (как пишет С. М. Соловьев), но и иные лица в сопровождении солдат отправились к самым влиятельным вельможам и духовным лицам с распоряжением прибыть немедленно во дворец цесаревны. Неясно, кто послал солдат на лошадях по городу с известием о произошедшем событии. Но вот приказ гвардейским и армейским полкам, стоявшим в Петербурге и ближайших окрестностях, с требованием, чтобы они немедленно двигались к этому же дворцу, отдали Гессенский и Ласси. Фельдмаршал Ласси, явившись к цесаревне, уверил ее в своей готовности ей служить (а он, как мы знаем, командовал действующей армией в Финляндии, которая тогда встала на зимние квартиры) и получил приказ исполнять обязанности главнокомандующего над армейскими полками. Ландграф Людвиг был назначен командовать всей гвардией и следить за порядком в городе. А забот у него было немало, поскольку по ночному городу сновали и солдаты, посланные поднимать части, и курьеры, сопровождавшие сановников, и толпы простых людей, разбуженные барабанщиками, которые, естественно по приказу, на уличных перекрестках играли «зорю».
Во дворце цесаревны собрались лояльные Елизавете Петровне вельможи, прежде всего: А. М. Черкасский, А. П. Бестужев-Рюмин, А. Б. Куракин, Н. Ф. Головин, Н. Ю. Трубецкой — и после заверений в преданности и поздравлений с восшествием на «родительский престол» принялись сочинять соответствующий манифест, который к 8 часам был готов. Полки тоже были собраны. Елизавета Петровна, объявив себя, как и положено, полковником всех гвардейских полков, надев ленту ордена Святого Андрея Первозванного (до этого как цесаревне ей полагалось носить только женский орден Святой Екатерины), вышла на балкон дворца, затем спустилась вниз, прошла перед выстроившимися полками и была встречена их приветствием и криками народа, который также толпился у дворца. Словом, и этот этап восшествия на престол прошел гладко{91}.
Почему 25 ноября командовать гвардией и следить за порядком Елизавета Петровна поручила именно Людвигу Гессенскому? В «Сборнике биографий кавалергардов» сказано, что он «был единственным подполковником гвардии» (естественно, помимо арестованных) и «как старший гвардейский начальник» должен был командовать гвардией{92}. Однако это утверждение неосновательно. На самом деле еще два подполковника гвардии могли претендовать на эту роль. Во-первых, уже упоминавшийся нами подполковник Семеновского полка, генерал и глава Тайной канцелярии А. И. Ушаков и, во-вторых, командовавший тогда Конным полком подполковник и генерал-майор Юрий Ливен. Ландграф как подполковник Измайловского полка не имел перед ними по гвардии преимуществ, а Ушакову этот чин был пожалован даже раньше. Кроме того, и Ушаков, и Ливен как лояльные Елизавете Петровне лица либо были осыпаны милостями (Ушаков не только сохранил пост главы Тайной канцелярии, но и в 1744 году был возведен в графское достоинство), либо сохранили свое положение (Ливен командовал лейб-гвардии Конным полком до 1744 года){93}. Причина востребованности ландграфа Гессенского в другом. Несмотря на то что, по утверждению его жены Анастасии Ивановны, Людвиг придерживался «во время революции» «пассивной роли»{94}, он был нужен новой императрице. Ландграф Гессенский оказался самым знатным лицом из лояльных ей вельмож: единственным из немецких владетельных государей на русской службе (арестованные Брауншвейгские, разумеется, не в счет). Кроме того, он был известным боевым генералом, командующим артиллерией. Через жену он, на что уже обращалось внимание, был родней Трубецких. Да и жена его состояла в приятельских отношениях с Елизаветой Петровной. Так, И. В. Курукин упоминает о «семейных преданиях» Трубецких, согласно которым Анастасия Ивановна якобы сопровождала цесаревну, когда она прибыла к преображенским гренадерам{95} (правда, ни один мемуарист об этом не говорит).
Но и это еще не все! К. А. Писаренко приводит любопытные факты. Изучая соответствующие архивные дела, он пришел к выводу, что «на самом деле никакого приказа о выступлении гвардии из Петербурга в течение суток к Выборгу на Левенгаупта не было». Автор считает, что подобное устное распоряжение исходило от ландграфа Гессенского, являвшегося в то время заместителем генералиссимуса Антона-Ульриха, и оформлено было от имени последнего. Историки обычно рассматривают этот приказ как провокацию властей, стремившихся удалить опасную для них гвардию из Петербурга, но выгоден он был Елизавете Петровне, ибо мог не на шутку всполошить (и всполошил!) гвардейцев, у которых недовольство начальством достигло высшего градуса. Вспомним, что преображенские гренадеры 24 ноября прислали делегатов к цесаревне с известием, что им приказано выступать в поход. К. А. Писаренко считает, что, передавая весьма странный приказ (ведь известно было, что «шведы в ноябре отошли на зимние квартиры под Фридрихсгамом»{96}), ландграф Людвиг выполнял пожелание цесаревны{97}. Таким образом, он утверждает, что приказ стал успешной провокацией Елизаветы Петровны. Если это так, то налицо еще один очень весомый аргумент в пользу назначения ландграфа Гессенского командовать гвардией 25 ноября. С другой стороны — это дополнительный штрих к политическому портрету Елизаветы Петровны. Стало быть, она не только проявила осторожность, выдержку и целеустремленность в ходе подготовки переворота, но и способность к изощренным политическим ходам, которым мог бы позавидовать сам хитрейший Остерман.
Посмотрим на события 25 ноября глазами очевидца — сановника второго ряда, сенатора князя Я. П. Шаховского. Ночью к нему в окно постучал сенатский экзекутор и закричал, чтобы он немедленно ехал во дворец цесаревны, поскольку она «изволила принять престол российского правления». А сам экзекутор «побежал» «к прочим сенаторам». Шаховской отметил, что «дух его» находился в «смятении». Вначале он не поверил, но, увидев толпы народа на улицах, быстро собрался и поехал. Шаховской отмечает, что «ночь тогда была темная и мороз великий, но улицы были наполнены людьми... а гвардии полки с ружьем шеренгами стояли уже вокруг (дворца. — А. Д.) в ближних улицах». В карете он ко дворцу подъехать не смог из-за «тесноты» и пошел пешком, услышав от множества людей «не столько ласковых, сколько грубых слов». Во дворце прибывающих сановников встречал П. И. Шувалов, вмиг ставший важной персоной. Шаховского и другого сенатора, князя Голицына, Шувалов весело «поцеловал», поздравляя как бы с радостным событием. Всеобщая радость и поцелуи «в щеки» между сановниками продолжились. Затем вышедшая к прибывшим Елизавета Петровна, «принимая от нас подданнические поздравления, дозволила нам поцеловать свою руку»{98}.
Авторы, комментирующие записки Шаховского, отмечают, что «смятение духа» его могло происходить от того, что князь еще вчера искал доверия М. Г. Головкина — всесильного вице-канцлера, который в одночасье превратился в арестованного подследственного{99}. Сановников, подобных сенатору Шаховскому, было немало. Им приходилось быстро переориентироваться, искать новых покровителей, но это было обычным явлением при смене государя на престоле. Е. В. Анисимов и И. В. Курукин приводят воспоминания одного польского офицера на русской службе, который описал увиденное им во дворце цесаревны: «Большой зал был полон преображенских гренадер. Большая часть их были пьяны, они прохаживались, пели песни («неблагопристойные куплеты»), другие, держа в руках ружья и растянувшись на полу, спали»{100}. То есть преображенские гренадеры неотлучно оставались при особе теперь уже новой императрицы. А уж их вид был обычным видом победителей. Но не только они одни представляли народную стихию. Тот же мемуарист заметил, что «апартаменты были наполнены простым народом обоего пола... Императрица сидела в кресле, и все, кто желал, даже простые бурлаки и женщины с их детьми, подходили целовать у нее руку». (Разумеется, такой демократизм возможен только в день переворота.) Покидая дворец, преображенцы «не забыли» взять золотые часы, два серебряных шандала и золотой футляр{101} — так сказать, на память!
В три часа дня 25 ноября Елизавета Петровна прибыла в Зимний дворец. Ее экипаж окружали преображенские гренадеры. Они же, по словам Шетарди, заняли все «выходы» из дворца. Причем гренадеры, стоявшие на карауле, не «допускали потом сменить себя». После короткого отдыха Елизавета собралась на молебен в церковь. И в этот момент к ней, по выражению Шетарди, «пристали» гренадеры и стали просить ее «об одной только награде — объявить себя капитаном нашей роты». Тут же они присовокупили: «Пускай мы первые присягнем тебе на вечную верность». Императрица просьбу «тотчас одобрила». То есть преображенские товарищи по перевороту не просто продолжали охранять Елизавету Петровну, но и добились, чтобы она стала их командиром. Собственно говоря, если не по форме, то по духу лейб-компания начала складываться уже 25 ноября. После молебна, под гром пушек, перед дворцом состоялась присяга сановников и гвардии новой императрице{102}.
Любопытны и известия о благодарности Елизаветы ландграфу Гессенскому и его супруге. Надо сказать, что от Шетарди исходило утверждение, что Людвига «любил каждый солдат как отца родного» (Манштейн и Миних с этим, как мы знаем, не согласились бы). И поэтому Елизавета Петровна поручила ему командовать гвардией и наблюдать за порядком в городе. О близости ландграфини Анастасии Ивановны к новой императрице уже говорилось. Анастасия Ивановна и оказалась первым лицом, получившим почетную должность: она была пожалована в статс-дамы двора. Шетарди и Финч сообщали в своих реляциях, что в тот же день ландграфиня получила орден Святой Екатерины (об этом же после писали другие авторы). Более того, Финч упомянул о слухе, что тогда же Елизавета Петровна решила произвести Людвига в фельдмаршалы, но на следующий день ему сообщили, что все «милости» (кроме ордена ландграфине) отложены до 18 декабря, дня рождения императрицы. Брикнер дает иную интерпретацию: якобы сам ландграф, со слов жены, «пока отклонил от себя это назначение»{103}. В то же время авторами специальных исследований о награждениях орденами и об императорском дворе (Н. Н. Бантыш-Каменским и В. И. Федорченко) указано, что награждение ландграфини орденом произошло в декабре (числа они не приводят). Кроме того, В. И. Федорченко пишет, что в декабре же вместе с орденом Анастасии Ивановне императрица подарила «золотой веер, соболью шубу и массивную эмалированную чашу с драгоценными камнями». В «Сборнике биографий кавалергардов» к этим подаркам ландграфине прибавлены подарки ландграфу: перстень с бриллиантами и золотая шпага с вензелем и бриллиантами.
В этот день еще три известных генерала: Г. П. Чернышев, В. Я. Левашев и А. И. Румянцев — получили орден Святого Андрея Первозванного, хотя и в событиях участия не принимали{104}. Императрица отблагодарила их таким образом за «сочувствие» ее делу. Конечно, был бы награжден этим высшим орденом и ландграф Гессенский, но он у ландграфа уже имелся. Брикнер еще и уточняет, что ландграф первое время после переворота «неотлучно» находился подле императрицы и постоянно исполнял ее поручения{105}. Шетарди заметил, что 26 ноября было объявлено, что Елизавета Петровна принимает на себя обязанности полковника всех гвардейских полков и капитана гренадерской роты Преображенского полка{106}. В другой своей реляции, равно как и Финч (см. выше), маркиз писал, что это произошло 25 ноября. Правда, возможно, на следующий день, 26 ноября, об этом было просто сказано официально.
Следующим днем награждений стало 30 ноября. В этот день отмечался праздник ордена Святого Андрея Первозванного. С. М. Соловьев утверждает, что три генерал-аншефа: Румянцев, Чернышев и Левашев — именно в этот день были награждены высшим орденом. Но мы уже говорили о том, что награждение состоялось 25 ноября. В то же время 30 ноября орден получил А. П. Бестужев-Рюмин. Этого деятеля (близкого в свое время к Бирону) Елизавета Петровна прочила на высшие государственные роли (хотя, как известно, не имела к нему человеческой симпатии) и 28 ноября назначила его кабинет-министром. В «действительные камергеры» были пожалованы ближайшие помощники императрицы: А. Г. Разумовский, М. И. Воронцов, А. И. и П. И. Шуваловы.
В литературе не приводятся числа, когда имели место иные пожалования. Но происходили они, по смыслу и по своему назначению, в последние числа ноября — первые числа декабря 1741 года. Так, И. В. Курукин отмечает, что достаточно крупные денежные суммы были розданы: Бестужеву-Рюмину (около 20000 рублей), Лестоку (15000 рублей), ландграфу Гессенскому (10000 рублей) и барону И. А. Черкасову, позже возглавившему собственный Кабинет императрицы (7000 рублей). Лесток награжден был не только деньгами. Он стал первым лейб-медиком двора, генерал-директором Медицинской канцелярии с ежегодным жалованьем в 7000 рублей. Тогда же Елизавета Петровна подарила ему для ношения собственный портрет, усыпанный бриллиантами. Шварц был произведен в полковники. Отмечается, что не имевшему отношения к военной службе Шварцу этот чин был дарован «для одного почета». Но вот сам бывший учитель музыки доволен не был и говорил «со злобой», что чин «ничего не стоит, а между тем у него дома нет и куска хлеба». Правда, позже, как и другим, ему Елизавета Петровна пожаловала еще и поместье{107}.
Считалось, что М. И. Воронцов являлся одним из соавторов манифестов 25 и 28 ноября. Первый манифест извещал население Российской империи о том, что на престол взошла Елизавета Петровна. Второй манифест разбирал порядок наследия престола после матери Елизаветы — Екатерины!. В нем утверждалось, что в обход нее на престол в 1730 года вступила Анна Ивановна, а после нее власть получила Брауншвейгская династия — и все благодаря коварству Остермана, который заправлял делами. Воспринявшая «родительский престол» Елизавета Петровна объявляла, что повелела отправить Брауншвейгское семейство на родину{108}. Но вскоре, как мы знаем, переменила это решение и отправила его в тюремное заключение.
Важное значение имел указ 12 декабря, восстанавливавший прежний, петровский статус Сената как высшего правительствующего органа. При этом Кабинет министров, учрежденный при Анне Ивановне, упразднялся. Образованный же Кабинет ее Императорского Величества играл роль личной канцелярии Елизаветы Петровны{109}.
Аресты сановников, приближенных Брауншвейгской фамилии, сопровождались и арестами близких им гвардейских офицеров. В своей реляции от 26 ноября Финч упоминает об аресте трех майоров Семеновского полка. И. В. Курукин их называет: Н. Стрешнев, Н. Соковнин и В. Чичерин. Напомним, что арестован ранее был и майор Преображенского полка И. Альбрехт. Капитаны Преображенского полка М. Аргамаков, Семеновского полка князь И. Путятин и другие были переведены в армейские полки или же отправлены в отставку{110}. Офицеры Преображенского, Измайловского и Конного полков П. Воейков, Ф. Полонский, Д. Ченцов и князь П. Черкасский — 29 ноября, согласно приказам, стали описывать и опечатывать имущество арестованных фельдмаршала Миниха и его сына, Головкина и Остермана{111}.
1 декабря Финч сообщал в Лондон: «Невозможно описать, до какой наглости доходит гвардия после недавнего переворота. Особенно непосредственные его участники. За ними ухаживают, будто они здесь господа; они и считают себя здесь господами, и, быть может, имеют для этого слишком много оснований»{112}. Гвардия гуляла. 26 ноября по ротам раздавалось вино. Но сразу же пришлось принимать приказы, предписывавшие офицерам «унимать» подчиненных, которые «шатались» пьяными по улицам. Гвардейским полкам выплатили жалованье «не в зачет» — 72000 рублей, были розданы «крестинные» (8500 рублей) и «именинные» (25000 рублей) деньги{113}. Историки, в основном ссылаясь на секретаря саксонского посольства Пецольда, пишут о том, что «все чужестранцы живут здесь между страхом и надеждой, так как от солдат, делающихся все более и более наглыми, слышны только угрозы, и надо благодарить Провидение, что до сих пор не обнаружились их злые намерения». Это Пецольд сообщал в депеше от 11 декабря. H. Н. Фирсов так комментирует эти слова: «Солдаты чувствовали, чем им обязаны. Они были довольны собой; как у людей грубых, это самодовольство выражалось у них в пьянстве и в насилиях обывателям. Участники переворота превосходили других». Тут уже автор явно намекает на преображенских гренадеров. Правда, С. М. Соловьев заметил, что «иностранные министры (дипломаты. — А. Д.) писали к своим дворам, что солдаты позволяют себе насилия, особенно против немцев, но не приводят ни одного примера насилия». И далее пишет, что «до нас дошло известие только об одном столкновении, бывшем в Петербурге 18 апреля 1742 г.»{114}, о котором мы расскажем ниже.
Нас здесь интересует ситуация первых трех недель царствования Елизаветы Петровны. Ее победу праздновала вся гвардия, а преображенские гренадеры буквально ни на шаг не отходили от своего капитана. И это была не только (и не столько) их прихоть, но и желание самой императрицы. Ситуация сложилась таким образом, что Петербург — до некоторой степени, конечно, — походил на взятый армией город. Разумеется, в таких случаях солдатский разгул нельзя удержать в строгих рамках. Но опять-таки ни одного имени реальной жертвы не приводится. Возникает впечатление, что у «страха глаза велики». Иностранцы напуганы, вполне возможны бытовые ссоры, драки, но не более того. Нельзя сказать, что власти не принимали никаких мер по наведению порядка и субординации. Естественно, боролись и с нарушениями по службе, а 15 декабря специальным приказом по гвардейским полкам запрещалось подавать челобитные лично императрице, но только по команде{115}.
Конец этого первого периода царствования Елизаветы Петровны ознаменовался важными для нашей темы решениями. 12 декабря Финч сообщает в Лондон, что «государыня купила несколько домов вокруг дворца (Зимнего. — А. Д.), намереваясь разместить в них 141 гренадера, из которых должен образоваться отряд драбантов в чине поручиков. Предполагаемые для них великолепные мундиры уже заказаны»{116}. Очевидно, английский посланник узнал о каком-то промежуточном варианте создания лейб-компании. Смущает цифра: 141 гренадер. То есть чуть меньше половины преображенской гренадерской роты (а остальных куда?). И уже решено, что они будут иметь обер-офицерские ранги, и в качестве прецедента упоминаются драбанты шведского короля Карла XII. Другое сообщение Финч послал 15 декабря. Он писал, что «внешние сношения» наряду с канцлером князем А. М. Черкасским поручены А. П. Бестужеву-Рюмину, назначенному вице-канцлером. Лондон это должно было как-то успокоить, ибо Бестужев придерживался остермановской внешней политики России, то есть сотрудничества с Англией и Империей. Хотя ранее Финч отмечал, что «царица проявляет всяческое доверие, близость и расположение Шетарди»{117}. То есть Елизавета Петровна с самого начала показала, что не позволит играть с собой на внешнеполитической арене, как с игрушкой в тех или иных руках. Ясно, что она намеревалась проводить собственную политику, выгодную империи, которой руководила.