Если разговор с Анной Леопольдовной 23 ноября сильно встревожил Елизавету Петровну, то правительница, наоборот, решила, что «тетушка» ничего против нее не замышляет. Она успокоилась. Свидетельством тому является непринятие особых мер безопасности. Во дворце несли службу караулы обычной численности, тогда как при чрезвычайных обстоятельствах их удваивали. Вся «вина», по мнению Анны Леопольдовны, легла на Лестока, и, конечно, вскоре его ожидал арест. Сразу же можно отметить отличия елизаветинского переворота от переворота классического, миниховского. В распоряжении Елизаветы Петровны не оказалось не то что генерала, но даже офицера, который мог бы повести за собой солдат. Это во-первых! Во-вторых, в роковые дни на карауле во дворце стояли солдаты Семеновского полка, и ждать, пока их сменят преображенцы, возможности не было. Правда, и среди семеновцев, как мы узнаем, имелись люди, посвященные в заговор. Автор юбилейной истории Семеновского полка П. П. Дирин замечает, что отношение к Елизавете Петровне в Преображенском и Семеновском полках было одинаковым: оно характеризовалось как «любовь и преданность».
И она относилась к солдатам обоих полков одинаково, как «матушка». Но преображенцам повезло: их казармы были рядом с домом царевны, — и это определило то обстоятельство, что переворот был осуществлен их руками{68}.
В тот же день, 23 ноября, Елизавета Петровна «послала» кого-то из своих людей к преображенским гренадерам, которые подтвердили свою готовность выступить. А утром один из них, Петр Сурин, специально пошел во дворец, чтобы договориться с несшими караул семеновцами. Те согласились поддержать выступление. Причем Сурин сказал гобоисту-семеновцу Степану Карцеву, что ночью во дворец прибудет цесаревна. Любопытно, что Петр Сурин был зачислен в лейб-компанию сразу (17 декабря 1741 года) сержантом, а Степан Карцев — чуть позже, 25 января 1742 года гренадером{69}.
Срочно нужны были деньги. Те, что были получены раньше (от Шетарди и иными путями), пошли на подготовку переворота. Теперь нужно было «оплачивать» сам переворот. Пришлось опять обратиться к Шетарди. Придворный ювелир Позье присутствовал на ужине, где, кроме него, были Лесток и секретарь французского посольства де Вальденкур. После ужина последний вручил Лестоку червонцы. Другой мемуарист, Бишинг, делает важное уточнение: Лесток не сообщил французу, что переворот планируется этой ночью (с 24 на 25 ноября){70}. И действительно, Шетарди узнал о приходе к власти Елизаветы Петровны только утром 25 ноября, когда ему официально об этом сообщили.
Итак, деньги для раздачи гренадерам были получены. Ближайшее окружение уговаривает цесаревну выступить ночью. Она колеблется. Мемуаристы передают рассказ самого Лесто-ка, как он на игральных картах нарисовал вероятные картины будущего: на одной была нарисована Елизавета с короной на голове, а на другой — монахиней и тут же орудия пыток и казней. Отлично зная свою многолетнюю пациентку, Лесток предложил ей на выбор: или трон, или монастырь (тогда ее приближенных ожидают пытки и казнь). Елизавета Петровна выбрала трон{71}. Кто знает, может быть, Лесток все эти подробности выдумал? Однако какой-то похожий разговор мог иметь место.
Шетарди в своем донесении в Версаль, а князь И. А. Щербатов, русский резидент в Лондоне, в своем официальном сообщении о воцарении Елизаветы Петровны британским властям пишут, что вечером 24 ноября к Елизавете «явились», по первому — семь, а по второму — девять гренадеров. Они «пали царевне в ноги» и «со слезами на глазах» сообщили, что утром они идут в поход. Щербатов уточнил, что Елизавета Петровна велела им выйти в другую комнату. Цесаревна помолилась, затем взяла крест и позвала гренадеров к себе, чтобы они ей присягнули. После этого она приказала им идти в казарму и тихо собрать роту, а сама обещала вскоре прибыть{72}. Фамилии этих гренадеров, естественно, не приведены. Ясно, что это были, так сказать, «делегаты» от роты. Скорее всего ими были восемь преображенцев, пожалованных 17 декабря 1741 года в сержанты лейб-компании: Ефим Зотов, Петр Сурин, Данила Журавлев, Андрей Улучкин, Михаил Охлестышев, Яков Игнатьев, Михаил Осипов и Никита Савин. Почему они? Потому, что в обход сержантов и капралов роты, тоже принимавших участие в перевороте, именно они стали сержантами лейб-компании. Последнее можно объяснить только тем, что именно они были «делегатами» от роты и первыми присягнули Елизавете Петровне. По своему социальному происхождению они относились к крестьянам (трое), «церковникам» (трое) и солдатским детям (двое). Самым старослужащим среди них являлся Андрей Улучкин: начал службу в 1711 году, а в гвардию попал в 1728 году. Трое начали службу в 1723–1724 годах, а в гвардии оказались в 1728 и 1730 годах, и один сразу попал в гвардию в 1728 году. То есть пятеро гренадеров к моменту переворота только в гвардии прослужили от одиннадцати до тринадцати лет. Трое других из этой восьмерки имели относительно небольшой срок службы — от двух до четырех лет{73}.
Во втором часу ночи 25 ноября Елизавета Петровна, «надев кирасу на обыкновенное платье», пошла садиться в сани, чтобы ехать к преображенцам. Существует предание, что до этого перед иконами она дала обет не подписывать во время своего правления указы, утверждающие смертные приговоры. И обету этому она осталась верна. Имеются разные мнения насчет того, с кем из близких людей цесаревна поехала к преображенцам. Точнее, двое упоминаются всеми мемуаристами и авторами: камер-юнкер Воронцов и лейб-медик Лесток. Только этих двух лиц называют Манштейн и Бишинг, а И. А. Щербатов прибавляет к ним «малое число прочих служителей». Этой версии следуют Н. И. Павленко, К. А. Писаренко и И. В. Курукин{74}. К двум названным персонам дипломаты Финч и Шетарди в своих реляциях прибавили Шварца. С ними согласны С. М. Соловьев, Е. В. Анисимов и Н. И. Павленко в более поздней книге об Елизавете Петровне{75}. М. Семевский предлагает гораздо большее количество спутников Елизаветы Петровны: с нею в сани сел Лесток, а на запятках саней расположились Воронцов и братья Шуваловы. На других санях были Разумовский и В. Ф. Салтыков, а на запятках три гренадера-преображенца{76}. Однако никто из мемуаристов большинство из перечисленных Семевским персон спутниками царевны не называл. Хорошо известно, что А. Г. Разумовский остался в доме Елизаветы «наблюдать за порядком». А. А. Васильчиков, специально писавший о Разумовском, прибавляет к тройке: Воронцов, Лесток, Шварц — еще одного из Шуваловых{77}. Но опять-таки известно, что Шуваловы тоже остались в доме. По-иному описывает выезд Елизаветы Петровны Позье. Он приводит несколько иную тройку спутников царевны: Лесток, Воронцов и Грюнштейн. Причем ювелир утверждает, что иные приближенные царевны «ничего не знали о предстоящем деле» и Лесток якобы «запер на ключ» в доме всех их, мирно спавших (Н. И. Павленко также приводит эту версию){78}. Правда, известно, что Позье писал свои воспоминания после отъезда из России и мог что-то забыть и в чем-то напутать. Как бы то ни было, Елизавета Петровна лично, придав себе воинственный вид, отправилась в казармы преображенцев. Это другое отличие ее переворота от миниховского: там Анна Леопольдовна только приказала Миниху и офицерам арестовать Бирона, а сама осталась ждать результатов. Елизавета так поступить не могла.
Почему цесаревна взяла с собой Лестока, Воронцова и, вполне вероятно, Шварца? (Грюнштейн, по нашему мнению, должен был быть в казармах.) Лесток и Шварц были самыми опытными из лиц ее ближайшего окружения. Воронцов был ее секретарем. От Разумовского и Шуваловых проку было мало, да и все в одни сани поместиться не могли, а цесаревна не желала лишнего шума. Кроме того, своего любимого Разумовского Елизавета Петровна, очевидно, еще и не хотела заставлять лишний раз рисковать.
Возникает и другой вопрос: почему Елизавета приехала к преображенским гренадерам? Ведь в Преображенском полку в то время было еще 16 фузилерных рот, сведенных в четыре батальона, да еще и бомбардирская (артиллерийская) рота. К тому же Грюнштейн состоял не в гренадерской, а в фузилерной роте{79}. Очевидно, помощники Елизаветы Петровны (Грюнштейн и Шварц), — возможно, по ее же распоряжению — специально усиленно «работали» именно среди гренадеров. Эта рота была элитной в полку, а ее авторитет — самым весомым. Сюда назначались люди, как мы уже отмечали, по особому выбору: самые рослые, сильные, представительные. Гренадеры отличались в экипировке от фузилеров. Помимо обычного пехотного вооружения они имели по две гранаты в специальных сумках и должны были уметь их бросать. Поэтому у них был иной головной убор: вместо треугольной шляпы особая гренадерская шапка конической формы с двуглавым орлом в виде герба на лбу и плюмажем из страусовых перьев, — поскольку треуголка не давала возможности сделать полный замах рукой для броска гранаты. Кроме того, именно гренадерскую роту, как мы помним, муштровали больше всех, и у гренадеров было больше поводов для недовольства начальством.
Настало время познакомиться с преображенскими гренадерами образца 1741 года поближе. В отечественной историографии сложилось мнение, что при Петре Великом «в гвардейских полках служили преимущественно дворяне», что «гвардия — это дворянство, служившее в привилегированных полках». Такой точки зрения придерживаются два широко цитируемых нами автора: Е. В. Анисимов и Н. И. Павленко{80}. Специально изучавший вопросы комплектования гвардии в XVIII в. Ю. Н. Смирнов — иного мнения. Он приводит такие цифры: в 1723 году дворяне составляли 43,5 процента всех чинов гвардии. В 1737 году «более половины» нижних чинов Преображенского полка происходило из дворян. Но в гренадерской роте, по автору, «доля дворян — гораздо меньше», поскольку сюда отбирались самые рослые и сильные{81}, следовательно, одними дворянами или в основном дворянами роту укомплектовать было невозможно. Самое главное — между историками возник спор по следующему вопросу: Е. В. Анисимов (поддержанный Н. И. Павленко) пишет о сознательной политике времен царствования Анны Иоанновны, проводимой Бироном, по изменению социального состава рядовых гвардейцев: о замене дворян на представителей податных сословий, — поскольку Анна Ивановна и ее окружение боялись, что дворяне-гвардейцы будут более восприимчивы к агитации за дворцовый переворот. В качестве примера такой политики авторы ссылаются на то, что гренадерская рота Преображенского полка, приведшая в 1741 году Елизавету Петровну к власти, только на 17,5 процента состояла из дворян{82}. Ю. Н. Смирнов считает ошибочным утверждение о том, что при Анне Ивановне проводилась целенаправленная «политика замены в гвардии дворян рекрутами из податных сословий». Он говорит о «традиционных» (то есть с Петра Великого) принципах «комплектования гвардии из разных общественных слоев» и указывает на «сложность ее социального состава»{83}. Но в любом случае Елизавета Петровна вручила свою судьбу преображенским гренадерам, происходившим преимущественно из простых крестьянских и городских семей.
Когда цесаревна со спутниками подъехала к казармам, ее уже ждали. Большинство мемуаристов и исследователей отмечают, что собралась сразу вся рота. М. Семевский уточняет, что в «съезжей» избе, куда цесаревна вошла, ее ждали несколько гренадеров, которые затем подняли остальных. Кроме того, он же замечает, что, увидев Елизавету Петровну, барабанщик «хотел ударить в барабан», но Лесток распорол ножом кожу барабана, приведя его в негодность. По версии С. М. Соловьева, «разломать барабаны» велела сама Елизавета Петровна. Лишний шум заговорщикам был не нужен. Когда собралась вся гренадерская рота, цесаревна обратилась к ней с краткой речью, которая с некоторыми вариациями повторена в разных работах. Воспроизведем текст, приведенный С. М. Соловьевым: «Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною!» В ответ ей закричали: «Матушка! Мы готовы, мы их всех перебьем». Это «озадачило» цесаревну, не желавшую кровопролития. Она сказала: «Если вы будете так делать, то я с вами не пойду». Она взяла крест, встала на колени, а за нею — и все присутствующие, и сказала: «Клянусь умереть за вас, клянетесь ли умереть за меня?» — «Клянемся», — прогремела толпа. «Так пойдемте же, — сказала Елизавета, — и будем только думать о том, чтоб сделать наше отечество счастливым во что бы то ни стало». Конечно, в этом варианте речи царевны видны следы последующей редакции. Но что-то подобное Елизавета Петровна обязана была сказать. Кроме того, клятва перед крестом была тоже обязательным действием, долженствовавшим связать всех обязательством перед Богом. С. М. Соловьев, вслед за Минихом, делает в своем тексте существенную ошибку: он пишет, что в ответ на приветствие Елизавете кричали «солдаты и офицеры». Но ведь мы-то хорошо знаем, что офицеров на этом «собрании» не было. Более того, Манштейн уточнил, что «первым делом их (встречавших Елизавету гренадеров. — А. Д.) было арестовать ночевавшего в казармах гренадерского офицера по имени Греве, шотландца по происхождению», а клятва была произнесена потом. Эту версию воспроизвел М. Семевский. Но вот И. В. Курукин называет другого арестованного «дежурного офицера» — подпоручика Берхмана. Согласно «Истории Преображенского полка», тогда в нем служили два Берхмана: Карл и Фридрих. Офицер по фамилии Греве в 1741 году не значился (очевидно, Манштейн ошибся). Тогда же, по И. В. Курукину, были арестованы преображенцы, которым принц Антон-Ульрих поручил в свое время следить за Елизаветой Петровной, в частности сержант Обиручев{84}.
Отметим про себя, что, как на грех, в гренадерской роте в ночь с 24 на 25 ноября дежурил нерусский офицер. Как знать, может быть, русского не нужно было бы арестовывать, и он присоединился бы к перевороту. А каково было в 1741 году соотношение между русскими и нерусскими среди офицеров четырех полков гвардии? Самым «русским» оказался Семеновский полк: в нем тогда числились только два офицера с нерусскими фамилиями. Всего 9 процентов нерусских офицеров служило в Преображенском полку. В новых гвардейских полках соотношение иное (собственно, так оно и замышлялось при Анне Ивановне): нерусских офицеров в Конном полку — 40 процентов, а в Измайловском — примерно 30 процентов{85}. Как видим, в 1741 году в старых гвардейских полках нерусских офицеров было ничтожное число. Но и в новых гвардейских полках их количество уступало русским. При этом еще раз повторим — национальность отнюдь не всегда гарантирует «патриотическое поведение».
Гренадерская рота Преображенского полка по численности превосходила в два раза обычные армейские роты. В ней числилось сержантов, капралов и гренадеров 304 человека. Мемуаристы и исследователи сообщают, что Елизавета Петровна велела выступить всей роте. Причем гренадеры вооружились, взяли боевые заряды и гранаты и примкнули штыки. Последнее — важная деталь. В то время стрелять из фузеи можно было только без штыка (его называли «багинетом»), поскольку он надевался на ствол так, что закрывал дуло. С одной стороны, примкнув штыки, гренадеры заявили о своей решимости, ибо в бою это делали перед атакой неприятеля, а с другой — это предохраняло от случайного выстрела, который мог выдать предприятие в неподходящий момент. Существует предание, будто гренадеры между собой еще и договорились: если кто из них попробует убежать во время движения к дворцу, то его заколют штыками свои же товарищи. Перед выходом, по нашему мнению, гренадерам были розданы деньги, полученные накануне от французского дипломата.
Итак, Елизавета Петровна села с тремя помощниками в сани, с ней шла гренадерская рота. Двинулись они к Зимнему дворцу, где мирно почивали младенец Иван VI и его родители. Существуют две версии движения этого отряда по ночному холодному, заснеженному Петербургу. Большинство мемуаристов — Манштейн, Миних, Позье и Финч, а также Щербатов — сообщают, что цесаревна прибыла к Зимнему дворцу со всей ротой. Там были арестованы император, его родители, фрейлина Менгден, а уже потом были посланы отдельные отряды для ареста наиболее влиятельных лиц, поддерживавших Брауншвейгскую династию{86}.
Вслед за Шетарди и Бишингом С. М. Соловьев, М. Семевский, Е. В. Анисимов и И. В. Курукин сообщают, что сразу же рота разделилась. Бишинг говорит о 75 человеках, которым приказали арестовать Остермана, Миниха и Головкина. Семевский уточняет: четыре «отряда» по 25 человек (то есть 100 человек) были посланы арестовать тех же и Левенвольде. Еще более подробно развивает эту тему С. М. Соловьев, опираясь на Шетарди: «Действия Миниха при аресте Бирона служили примером: мало было арестовать Брауншвейгскую фамилию, нужно было прежде или по крайней мере одновременно арестовать людей, к ней приверженных, могших быть опасными для возникающей власти. Начали с Миниха: с дороги отправлен был отряд арестовать его в доме. Проходя Невским проспектом, арестовали графа Головкина и барона Менгдена. Достигши конца проспекта, послали 20 гренадер объявить домовый арест обер-гофмаршалу Левенвольду и его клиенту, морскому кригс-комиссару Лопухину, тогда как 30 других гренадер отправлены были арестовать Остермана». Е. В. Анисимов в ранней работе сообщает в общем плане об отделении небольших групп солдат для ареста «важнейших правительственных деятелей», а в более поздней упоминает среди них Остермана, Головкина и А. П. Бестужева-Рюмина. И. В. Курукин добавляет к уже названным арестованным «генералов Стрешневых, директора канцелярии принца Антона П. Грамотина и преображенского майора Альбрехта»{87}. Н. И. Павленко либо пишет, что арест вышеназванных лиц был произведен «одновременно» с арестом императора и его родителей, либо не акцентирует внимание на очередности событий{88}.
Разберем этот вопрос. Разделение роты на марше было делом опасным. Конечно, лучше было сразу арестовать всех влиятельных лиц. Но тогда приходилось уменьшать численность ядра роты, которое сопровождало Елизавету Петровну ко дворцу. Историки пишут об отделявшихся «группах» или «отрядах». На самом деле следует говорить о капральствах в 20–30 человек — низших пехотных подразделениях во главе с капралом. Но тогда тремя-четырьмя капральствами дело не ограничивается. Ведь авторы назвали 10–11 адресов! Тогда на эти цели была бы разослана вся рота, и Елизавете Петровне пришлось бы подъехать к Зимнему дворцу «сам-четверт»: только с Воронцовым, Лестоком и Шварцем. Конечно, такого замышлять никто не мог. Более того, Елизавете нужно было присутствие максимального числа гренадеров. Хотя и была договоренность с солдатами Семеновского полка, но об осторожности следовало помнить. По нашему мнению, цесаревна не могла себе позволить отделить от роты даже три-четыре капральства. Мы считаем, что правы мемуаристы, уточнявшие, что аресты влиятельных лиц были произведены уже после ареста Брауншвейгской фамилии.
Итак, Елизавета Петровна со спутниками в санях и гренадерская рота приближаются к Зимнему дворцу. У начала Невского проспекта, не доходя до дворца (Е. В. Анисимов уточняет: на Адмиралтейской площади), во избежание шума, по одним сведениям — по совету гренадеров, а по другим — решив сама, Елизавета Петровна вышла со спутниками из саней и продолжала путь пешком. Но она прошла немного: женщина в длинном платье по снегу не могла угнаться за гренадерами, и те взяли ее на плечи и так донесли до дворца. Все мемуаристы и авторы отмечают, что семеновский караул никакого сопротивления не оказал. Далее детали расходятся. Одни опускают подробности. Другие говорят, что цесаревна (с частью сопровождавших ее лиц и солдат) вошла в караульные комнаты. Здесь Елизавета Петровна обратилась к офицерам и солдатам отдыхающей смены караула. Те на коленях присягнули ей и дружно согласились «все сделать», что ни повелит цесаревна, кроме четырех офицеров, проявивших «нерешительность». Их тут же заперли в комнате. И разломали по приказу цесаревны барабаны. Позье и Бишинг уточняют, что действовать Елизавета Петровна и ее окружение начали еще до прихода в караульные комнаты. У Позье все исходило от самой цесаревны: она сразу подошла к семеновским часовым, «после нескольких слов» те позволили себя сменить преображенскими гренадерами. И после такая смена караула прошла по всему дворцу. Бишинг приписывал распоряжение поломать барабаны Лестоку. Кроме того, Лесток якобы распорядился не просто сменить на постах семеновцев, но поставить рядом с каждым из них по преображенцу. После успеха в караульных комнатах часовые на постах не оказывали сопротивления, кроме одного унтер-офицера, который сразу же был арестован. Наконец, осталось арестовать хозяев Зимнего дворца. Для этого было отряжено капральство (ряд авторов говорят о 30 гренадерах). От Миниха и Шетарди дошла версия, что в спальню правительницы пришла сама Елизавета Петровна в сопровождении капральства и разбудила спящую фразой, ставшей хрестоматийной: «Сестрица, пора вставать!» Современные авторы считают более вероятным, что цесаревна приказала Лестоку и Воронцову с гренадерами арестовать Анну Леопольдовну, Антона-Ульриха, фрейлину Менгден вкупе с Иваном VI и его новорожденной сестрой. Этих лиц отвезли в дом Елизаветы Петровны. Сюда же доставили арестованных и побитых солдатами Миниха и Остермана, а также Головкина и Менгдена. Остальные: принц Людвиг Брауншвейгский, Левенвольде, Лопухины и т. д. — находились под домашнем арестом. Всех арестованных, по замечанию одного из них, Миниха, вскоре отправили в крепость{89}.
К. А. Писаренко сообщает важную деталь, связанную со столь легким захватом Зимнего дворца Елизаветой Петровной, ее спутниками и преображенскими гренадерами. В ночь с 24 на 25 ноября во дворце в карауле стояла первая рота Семеновского полка под командой капитан-поручика Ивана Никифоровича Рудакова — человека, преданного цесаревне. О нем известно, что в полку он служил давно — с 1715 года, а последний чин получил недавно — в 1740 году. Автор считает, что именно Рудаков «обеспечил беспрепятственное проникновение преображенцев во дворец». Мы помним, что мемуаристы и авторы говорили о четырех семеновских офицерах, арестованных из-за проявленной «нерешительности». Это были обер-офицеры роты Рудакова: поручик князь Несвижский, подпоручики Пущин и Протопопов и прапорщик Приклонский. Очевидно, они не были в курсе замыслов своего ротного командира. Елизавета Петровна поручила Рудакову командовать охраной Зимнего дворца, куда она перебралась сразу же, в первые два дня своего царствования. И позже его привлекали к команде караулом и не в очередь{90}.
Таким образом, елизаветинский дворцовый переворот 25 ноября 1741 года оказался столь же бескровным, что и миниховский. Однако второй отличался от первого еще и мерой ответственности его участников: одно дело было свергать ретента (Бирона) и отнюдь не покушаться на законного монарха (Ивана VI), а другое дело — свергать именно этого законного монарха. По законодательству (начиная с действовавших тогда норм Уложения 1649 года) уже умысел на нанесение вреда здоровью государя или на свержение его с престола карался смертью, не говоря уже о действии. Все же незаконность совершенного Елизаветой Петровной со сторонниками действия, ее и их безусловное преступление перед законом оправдываются тем, что в правление императрицы Елизаветы Россия пережила впечатляющее развитие экономики (прежде всего крупной промышленности), культуры, укрепила свой статус великой державы, а ее армия покрыла себя неувядаемой славой. Вряд ли таких высот страна смогла бы достичь в правление Брауншвейгской династии.