Петр Великий дважды вступал в брак. Первой его женой была выбранная матерью, царицей Натальей Кирилловной, Евдокия Федоровна Лопухина. Официально женой Лопухина была с 1689 по 1698 год. В 1698 году она была пострижена в монахини по желанию Петра, но фактически уже давно царь жил с другой женщиной — со своей фавориткой Анной Монс. От первого брака родились два сына, а до взрослого возраста дожил старший — царевич Алексей Петрович (1690–1718), павший жертвой политической борьбы. Второй женой Петра Великого стала Марта (с принятием православия — Екатерина) Скавронская, взятая «на шпагу» в 1702 году во время штурма крепости Мариенбург в Лифляндии в период Северной войны со Швецией. Будущая императрица Екатерина I родила Петру одиннадцать детей, но, кроме двух дочерей, все они умерли младенцами. А дочерями этими были Анна Петровна (родилась в 1708 году) и Елизавета Петровна (родилась в 1709 году). В 1706 году царь тайно обвенчался со своей фавориткой, а 19 февраля 1712 года состоялось их официальное бракосочетание. Дочь Елизавета Петровна оказалась единственной из детей Петра Великого, кто занимал российский престол.
Шла она к императорской короне долго и в царствования других государей подчас подвергалась весьма серьезной опасности оказаться в монастыре или в лучшем случае стать женой какого-нибудь незначительного европейского принца. В качестве реальной кандидатуры в императрицы Елизавета рассматривалась в 1727 и 1730 годах, после смерти матери Екатерины I и Петра II, сына своего сводного брата Алексея Петровича. Императрицей она тогда не стала прежде всего из-за отсутствия поддержки гвардии и при дворе. Кроме того, противники Елизаветы любили порассуждать о «подлом» происхождении ее матери и о том, что Елизавета была «прижита» до брака. Однако первое обстоятельство не помешало Петру Великому жениться на Екатерине Скавронской, затем короновать ее в 1724 году, а ей самой в 1725–1727 годах править Россией. Что касается второго упрека, то сам Петр позаботился о том, чтобы юридически оформить законность рождения своих детей, появившихся на свет до 1712 года.
В нашу задачу не входит рассмотрение жизненного пути Елизаветы Петровны в период царствований Петра I, Екатерины I, Петра II и Анны Ивановны. Однако изучение всех обстоятельств подготовки переворота 25 ноября 1741 года требует начать изыскания с момента смерти императрицы Анны Ивановны 17 октября 1740 года. По завещанию почившей государыни престол переходил к двухмесячному младенцу Ивану VI Антоновичу. Ребенок родился от брака принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Люнебургского и принцессы Анны Леопольдовны Мекленбург-Шверинской, племянницы Анны Ивановны. Решающий в этих обстоятельствах пост регента при императоре-ребенке перешел к многолетнему фавориту императрицы Анны Ивановны — герцогу Курляндскому и Семигальскому Эрнсту Бирону. В принципе кандидатура регента была намечена еще до смерти императрицы. Уже 5 октября 1740 года, когда Анне Ивановне стало плохо, Бирон сумел заручиться поддержкой самых влиятельных вельмож: фельдмаршалов князя И. Ю. Трубецкого и графа Б.-Х. Миниха, кабинет-министров князя А. М. Черкасского и А. П. Бестужева-Рюмина, адмирала графа Н. Ф. Головина, главы Тайной канцелярии генерала А. И. Ушакова, обер-гофмаршала графа Р.-Г. Левенвольде и обер-шталмейстера князя А. Б. Куракина. От прямого ответа, как всегда, уклонился вице-канцлер и кабинет-министр граф А. И. Остерман. Точнее, он предлагал образовать регентский совет при мальчике-императоре, но вряд ли сам всерьез верил в возможность создания подобного учреждения. Пыталась было воспрепятствовать такому повороту событий принцесса Анна Леопольдовна, что и понятно: по плану Бирона она с мужем отстранялась от реальной власти.
Тяжелобольная императрица Анна Ивановна сразу же подписала манифест о своем наследнике Иване VI, но с «определением» о регентстве тянула. Только за день до смерти императрицы Бирон смог «уломать» свою многолетнюю любовницу, и она подписала составленный в его интересах документ. Не имевшие реального политического влияния родители нового императора поделать ничего не смогли. Между прочим, не все высокие персоны сразу же согласились на регентство Бирона: кого-то пришлось уговаривать, а кого-то — стращать. Так, реальной «страшилкой» была возможность приезда в Россию деда Ивана VI герцога К.-Л. Мекленбург-Шверинского — весьма «своенравного» и «сурового» субъекта. Его могла вызвать Анна Леопольдовна, если бы стала регентшей. Такого «счастья» никто из вельмож не желал — герцог Курляндский и Семигальский для многих казался «наименьшим злом»{16}.
Сейчас, на наш взгляд, самое время обратиться к одному из идеологических обоснований переворота 25 ноября 1741 года, то есть несколько забежать вперед. С середины XIX века в отечественной историографии появляется тезис о «немецком засилье» в государственной власти России во время правления императрицы Анны Ивановны. Вот С. М. Соловьев, ссылаясь на «иностранных министров» при русском дворе (де Лириа, Лефорта), пишет, что они «уже в мае 1730 г... замечают, что Бирон и Левенвольд управляют императрицею, как хотят, и русские ненавидят этих немцев, но сзади их стоит Остерман и управляет империей». И далее: «Национальное чувство было сильно оскорблено»{17}. В. О. Ключевский высказывался еще более остро: «Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу немцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов». А вот его определение, сделавшееся хрестоматийным: «Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении». Далее историк упоминает о двух «канальях», Бироне и Левенвольде, и говорит о «бироновщине»{18}. В главе одиннадцатой III тома многотомной «Истории СССР с древнейших времен до наших дней» (автор — С. О. Шмидт) также использовано понятие «бироновщина». Раскрывается оно так: «Близость Бирона к императрице, взяточничество и безудержная роскошь, покровительство иноземцам и неуважение к российскому дворянству, личная грубость и мстительность. Засилье иностранцев — наиболее бросающаяся в глаза черта того времени». «Бироновщина» «олицетворяла» царствование Анны Ивановны{19}. В современных работах Н. И. Павленко также говорится о «немецкой камарилье, облепившей трон». И о трех ее столпах: Бироне, Остермане и Минихе. Автор поддерживает представление о том, что фаворит Бирон являлся всесильной персоной при императрице Анне, которая «стала в его руках марионеткой, подчинявшейся его воле и безоговорочно выполнявшей его прихоти»{20}.
Вместе с тем имелось и иное мнение. В своей знаменитой записке «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» H. М. Карамзин оценивал деятельность Остермана и Миниха положительно: они «действовали неутомимо и с успехом блестящим». О «немецкой камарилье» ни слова, хотя «злобный Бирон» и у Карамзина не вызывал никакой симпатии{21}. Карамзин не был одинок. В ряде работ утверждалось, что «бироновщины» как режима абсолютной власти фаворита Бирона, «немецкого засилья» в государственном управлении, а также сплоченной «немецкой партии» во времена правления Анны Ивановны не было. И в этой связи мы поддерживаем замечания современного историка И. В. Курукина{22}. Эрнст Бирон, но его мнению, играл роль фаворита «по европейским правилам», то есть понимал пределы своего влияния и вмешательства в государственные дела. Конечно, при новой государыне к власти пришли и новые лица, в том числе и из немцев. Но реально их было немного даже при дворе, не говоря уже о высших органах государственного управления: Кабинете и Сенате. В одной из своих последних работ Е. В. Анисимов также пишет, что «не было засилья иностранцев»{23}.
Кроме того, никакого единства между немцами и вообще иностранцами на русской службе не существовало. Выделяемые историографией ведущие персоны — Бирон, Остерман и Миних — враждовали друг с другом, и если и действовали в определенных условиях сообща, то под влиянием сугубо личных интересов. Доказательство тому — цепь политических событий, начиная с получения Бироном регентства. Для целей нашего исследования важно отметить, что в момент смерти Анны Ивановны никакого «немецкого» или шире — «иностранного засилья» не наблюдалось. Из перечисленных нами выше восьми наиболее влиятельных вельмож, принявших решение о регентстве Бирона, немцами были двое: Миних и Левенвольде. Остерман поддержал их позже. Следует уточнить, что Остерман и Миних как раз и не были теми, по выражению Ключевского, немцами, «посыпавшимися в Россию, точно сор» с началом правления Анны. Это были люди петровского призыва, так сказать, иностранные «птенцы гнезда Петрова». Они жили в России давно и достаточно обрусели. Словом, мы можем сделать важный для себя вывод: разговоры о том, что переворот 25 ноября 1741 года, приведший к власти Елизавету Петровну, был еще и действием, направленным против «немецкого засилья» в государственном управлении, сильно искажали реальную действительность. Другое дело — с какой целью они велись!
Итак, герцог Э. Бирон стал регентом при малолетнем императоре Иване VI. Он сразу же начал проводить самоубийственную политику, поставив перед собой задачу привести свое семейство на российский престол. Формально все должно было выглядеть честь по чести. Ведь герцог Курляндский и Семигальский обладал правами владетельного государя и ничем не был хуже брауншвейгца (Иван VI) или голштинца (Петр III). Но «заковыка» была в том, что это были «старые» династии. А с того дня, как безвестный митавский конюх Бирен, ставший на французский лад Бироном, начал восхождение к вершинам правления Российской империи через вдовью спальню Анны Ивановны, сначала герцогини Курляндской, а затем и императрицы Всероссийской, прошло совсем немного времени. Бирон тут же начал терять поддержку и в результате смог продержаться на регентстве только три недели. Но началось все для бывшего конюха великолепно. Как регент до совершеннолетия Ивана VI Бирон пользовался всей полнотой власти в империи. Он сразу же начал обхаживать цесаревну Елизавету Петровну. Так, ей была назначена на содержание ежегодная сумма в 50 тысяч рублей. Кроме того, как свидетельствует Х.-Г. Манштейн, для современников не являлись тайной «частые совещания» регента с Елизаветой, «продолжавшиеся по нескольку часов». Казалось бы, для чего? Все объясняетуже давно родившийся в голове Бирона план, который он уже начал исполнять, отстранив от реальной власти родителей Ивана VI. Герцог хотел женить на дочери Петра Великого своего старшего сына Петра, а свою дочь Гедвигу выдать замуж за голштинского принца Петра (племянника Елизаветы Петровны, будущего Петра III). Подобными «перекрестными» браками Бирон желал связать со своим семейством потомство Петра Великого. Брауншвейгских родителей императора-ребенка он намеревался выслать из России и как-то даже громогласно об этом объявил в присутствии многих людей. А насчет Ивана VI регент не распространялся, но кто знает, сколько проживет грудной ребенок, вдруг откроется какая-нибудь болезнь, а там... Практика европейских дворов знала способы устранения неугодных младенцев.
Но Елизавета Петровна тянула с ответом. Ей совсем не хотелось связывать свою судьбу с «худородными» Биронами. Она сама являлась претенденткой на российский престол — правда, пока отодвинутой во второй ряд. Но поскольку Елизавета была нужна регенту — а она это, безусловно, понимала, — Бирон ее всячески обхаживал, что ей было во всех отношениях выгодно.
Очень скоро выяснилось, что в столице существует реальное недовольство тем, что регентом стал Бирон, а не Анна Леопольдовна и Антон-Ульрих. И самое тревожное: шпионы донесли о подобных разговорах в гвардии, и что важно — в считавшемся первым Преображенском полку. Арестовали поручиков П. Ханыкова и М. Аргамакова, а также сержанта И. Алфимова. Они не просто сожалели, а прямо рассуждали, что можно поднять солдат, то есть речь зашла о перевороте. К розыску привлекли их, а также отставного подполковника Л. Пустошкина и капитана В. Аристова. Эти последние решили обратиться к своим покровителям вельможам вице-канцлеру графу М. Г. Головкину и кабинет-министру князю А. М. Черкасскому, но те открестились от замысла, а Черкасский выдал офицеров властям. Вслед за ними были арестованы «роптавший... на нововводимую форму правления» секретарь Кабинета А. Яковлев и некоторые другие.
Всех взятых в Тайную канцелярию пытали. Один из них дал показания на причастность к «заговору» принца Антона-Ульриха. Это как раз было на руку Бирону. 23 октября регент спровоцировал «крупный» разговор с принцем. Э. Миних и неизвестный автор «Замечания на «Записки о России генерала Манштейна»» утверждают, что Антон-Ульрих отрицал участие в заговоре. Но на следующий день согласился сложить с себя все должности — в том числе подполковника Семеновского полка. Казалось, Бирон смог подавить возможный заговор в зародыше. Он мог твердо рассчитывать на два гвардейских полка — Измайловский и Конный, которыми командовали его брат Густав и старший сын Петр. Кроме того, как пишет фельдмаршал Б.-Х. Миних, который командовал Преображенским полком, его помощником был майор Альбрехт — «креатура и шпион» регента, а «Семеновский полк находился под началом генерала Ушакова, весьма преданного Бирону». Миних делает вывод: регент «был уверен в преданности гвардии». Но все же (осторожность не помешает) в Петербург были введены и армейские части. В ходе следствия были выявлены лица, сожалевшие, что на престол не взошла Елизавета Петровна, но поскольку дочь Петра Великого выказывала полную лояльность регенту, дальнейший ход дело в отношении ее претензий на трон не получило{24}.
Наступившее вроде бы спокойствие взорвал фельдмаршал Миних. Самое главное — поступок фельдмаршала стал полной неожиданностью для Бирона. Конечно, герцог не мог до конца доверять Миниху, но последний был одним из инициаторов облечения Бирона властью регента, то есть вроде бы проявил себя как «свой». Конечно, если бы герцог Курляндский смог поразмыслить трезво (а это необходимое политику качество его оставило: слишком уж у него закружилась голова от успеха!), то он сообразил бы, что фельдмаршал не мог быть доволен своим положением. Что получил Миних в результате принятия Бироном на себя обязанностей регента? Ничего! А уж Бирон-то должен был знать, сколь амбициозен и сколь энергичен мог быть фельдмаршал в достижении собственных целей. Чего же ждал Миних от Бирона? Х.-Г. Манштейн, его адъютант, прямо отмечает, что фельдмаршал желал получить чин «генералиссимуса всех сухопутных и морских сил», то есть стать высшим военным начальником. Но в своих планах Миних, по словам адъютанта, шел еще дальше: добиться, чтобы «герцог только носил титул, а власть регента будет принадлежать» ему. Вот так-то!
Быстро сообразив, что ожидать нового чина от Бирона бессмысленно, фельдмаршал решил выступить против него, благо Анна Леопольдовна не раз со слезами на глазах жаловалась на унизительное обращение с ней регента. Миних был решительным боевым генералом. План дворцового переворота созрел в его голове быстро. Причем мы утверждаем, что этот переворот оказался классическим по своему замыслу и проведению. Мемуаристы Х.-Г. Манштейн, Э. Миних и неизвестный автор примерно одинаково описывают события ночи с 8 на 9 ноября 1740 года. Сам Б.-Х. Миних поведал о них по-солдатски кратко, по Цезарю: пришел, увидел, победил! Во-первых, была обеспечена полная тайна. О событии знали три-четыре персоны: сам фельдмаршал, его адъютант Манштейн, Анна Леопольдовна и, вполне вероятно, ее фаворитка Юлиана Менгден, от которой секретов не было. Во-вторых, Миних не случайно выбрал эти дни. Тогда на дворцовых караулах стоял Преображенский полк, который был под его командой. Утром 8 ноября фельдмаршал договорился с Анной Леопольдовной, что он приедет к ней во дворец ночью и что тогда же регент будет смещен. Была проведена и операция прикрытия: в тот же день Миних как ни в чем не бывало обедал у Бирона и засиделся у него допоздна. Затем он вызывает адъютанта Манштейна и около двух часов ночи 9 ноября едет с ним на санях в Зимний дворец, где жили и младенец-император, и его родители. Через задние ворота (предусмотрительно не запертые) оба входят во дворец и через «гардеробную» проникают в покои Анны Леопольдовны. Разбужена Менгден и идет будить принцессу. Та вышла к Миниху, а он послал Манштейна «призвать к принцессе всех офицеров, стоявших во дворце на карауле». Когда офицеры явились, Анна Леопольдовна вкратце обрисовала свои несчастья, происходившие от самовластья Бирона, и приказала его арестовать, «поручив это дело фельдмаршалу», а им — слушаться приказов Миниха. Офицеры, как уточнил Манштейн, «без малейшего труда повиновались всему тому, чего требовала от них принцесса». Та «дала им поцеловать руку и каждого обняла». Обращаем внимание! Все происходило согласно субординации: мать императора отдает общий приказ и назначает командовать фельдмаршала, ему подчиняются офицеры, которые идут строить солдат, в итоге выполнивших приказ.
Миних оставил во дворце треть караульной роты с офицером, а две трети ее (80 человек с тремя офицерами), зарядив ружья, направились под началом фельдмаршала и его адъютанта в Летний дворец — резиденцию регента. Не дойдя до него «двухсот шагов», Миних послал Манштейна к караульным офицерам, и те «были так же сговорчивы... и предложили даже помочь арестовать герцога». Но во избежание излишнего шума и эксцессов фельдмаршал приказал тому же Манштейну с офицером и двадцатью солдатами провести арест регента. «Все часовые пропускали их без малейшего сопротивления», правда, как пишет сам Манштейн, полагая, что «он мог быть послан к герцогу по какому-нибудь важному делу». И вот Бирон схвачен со своей супругой в спальне. В ту же ночь были арестованы командующий Измайловским полком, брат регента, Г. Бирон, а также особо приближенный к регенту кабинет-министр А. П. Бестужев-Рюмин{25}. Мы столь подробно описали события ночи 9 ноября 1740 года, поскольку нам придется сравнивать этот дворцовый переворот с переворотом 25 ноября 1741 года.
Утром 9 ноября началась дележка имущества Бирона, вплоть до его расшитых золотом кафтанов, были проведены новые назначения, и на вельмож посыпались награды. Регентшей, или правительницей при своем сыне-императоре, стала Анна Леопольдовна, а отец императора, Антон-Ульрих, получил чин генералиссимуса, который так жаждал Миних. Кроме того, принц помимо восстановления его в подполковниках Семеновского полка был назначен подполковником Конного полка, то есть стал шефом двух полков гвардии. Сам фельдмаршал становился первым министром и сохранил управление Военной коллегией. Посты канцлера и вице-канцлера получили соответственно А. М. Черкасский и М. Г. Головкин. Но самое главное, из тени, в которой он предпочитал пребывать в период регентства Бирона, вышел А. И. Остерман, получивший чин генерал-адмирала, хотя не имел никакого отношения к флоту, и сохранивший контроль над коллегией Иностранных дел.
Цесаревна Елизавета Петровна расценила свержение Бирона как событие для себя «крайне неприятное». Косвенно под удар попадала и она, поскольку всем были известны ее «совещания» с бывшим регентом. Кроме того, укрепилось положение Брауншвейгской династии. Известно, что уже на шестой день после этого события врач цесаревны Лесток был у французского посланника маркиза де ла Шетарди и откровенничал с ним по поводу опасений его госпожи. Конечно, с ведома Елизаветы Петровны Лесток намекал на готовность дочери Петра Великого побороться за престол при условии французской поддержки. Однако тогда не эти события стали определяющими. Самое главное — это то, что Миних не удовлетворился тем, что он получил после свержения Бирона. Вышедший из тени Остерман поставил своей целью отстранить от власти Миниха. Сколотить коалицию против него труда не составило, благо фельдмаршал допускал промахи, излишне горячился и в итоге проиграл политическую партию прожженному интригану. Наиболее подробно из современников обстоятельства дуэли Остерман — Миних освещает Х.-Г. Манштейн.
Основная цель фельдмаршала — сделаться реальным правителем России при формальном регентстве Анны Леопольдовны — не была достигнута. Известно, что после переворота Миних серьезно заболел. А когда он реально смог вернуться к делам, Остерман уже сплел тенета, которые не давали фельдмаршалу развернуться. Он явился автором реформы Кабинета, который был разделен на три департамента, и хотя Миних формально стал его главой (первым министром), герою 9 ноября досталось только управление армией.
К тому же фельдмаршала сильно раздражал генералиссимус Антон-Ульрих. Миних вынужден был составить соответствующий указ, но включил в него оскорбительные для принца Брауншвейгского слова: «Хотя фельдмаршал граф Миних, в силу великих заслуг, оказанных им государству, мог бы рассчитывать на должность генералиссимуса, тем не менее он отказался от нее в пользу принца Антона-Ульриха, отца императора». Кроме того, Миних в переписке с новоиспеченным генералиссимусом не соблюдал необходимой формы, которая требовалась субординацией, и «не сообщал ему ни одного важного дела», то есть попросту третировал Антона-Ульриха. Остерман использовал это — он подогревал недовольство принца и уговорил его пожаловаться на Миниха жене-правительнице.
Вообще Остерман стал в тот момент главным советником Анны Леопольдовны. Да тут еще сидевший в крепости и находившийся под следствием Бирон признался, что «никогда бы не принял регентства, если бы граф Миних не склонил бы его к этому». И наконец, правительница и ее окружение попросту боялись решительного фельдмаршала: а ну как он замыслит новый переворот! По сообщению С. М. Соловьева, Антону-Ульриху доносили, что якобы Миних как-то был у Елизаветы Петровны и предлагал свои услуги. На что цесаревна будто бы отвечала, что сама может получить корону, если захочет. По другой версии, цесаревна заметила фельдмаршалу, «что он сам знает, что ей надобно», и проводила Миниха «очень милостиво». Однако С. М. Соловьев не очень-то доверял подобным слухам и в соответствии со своей концепцией считал, что «Миних не сблизился с Елизаветой. Он понимал, что вступление на престол Елизаветы будет иметь следствием торжество национального дела, что при ней иностранцу не удастся играть первенствующей роли». Однако представители Брауншвейгской династии действительно опасались, что Миних устроит переворот в пользу Елизаветы Петровны.
Ситуацию разрядил сам фельдмаршал. Оскорбленный тем, что у него, стараниями Остермана, связаны руки, он потребовал у правительницы отставки, в душе полагая, что та не решится расстаться с ним. Но Анна Леопольдовна отставку приняла (указ 3 марта 1741 года). Недруги фельдмаршала даже предлагали ей сослать его в Сибирь, но за родственника вступилась фаворитка Юлиана Менгден (ее сестра была замужем за сыном Миниха). Поэтому Миних, лишившись государственных постов, сохранил все свое имущество и продолжал жить в Петербурге. Для нас важно и то, что он оставался подполковником Преображенского полка, правда, специальным указом по гвардии было велено его распоряжения не выполнять{26}.
Выше мы показали, что «засилья немцев» в высших органах власти не было. Но недовольство вельможами немецкого происхождения было и в обществе, и в гвардии. Французский посланник Шетарди сообщает в Париж в своей реляции, что, когда регентом провозгласили Бирона, гвардейцы «сдержанностью и молчанием выражали свою печаль и ужас», а когда его свергли, они же «громкими криками и бросанием шапок (выражали. — А. Д.) радость и удовольствие»{27}. Известно, что не только гвардейцы, но и простые горожане Петербурга выказали бурную радость по этому поводу. В. О. Ключевский считал, что «озлобление на немцев расшевелило национальное чувство; эта новая струя в политическом возбуждении постепенно поворачивает умы в сторону дочери Петра»{28}. С. М. Соловьев заметил, что французский посланник Шетарди знал о том, «что в народе сильное расположение к Елизавете»{29}. То же самое писал в своей реляции в Лондон английский посланник Э. Финч: «Елизавета Петровна чрезвычайно приветлива и любезна, потому ее лично любят, она пользуется чрезвычайной популярностью, за ней и то преимущество, что она дочь Петра!. Привязанность к нему несомненно перешла на его потомство и отражается в общем настроений простонародья и солдат в пользу великой княжны»{30}. То есть недовольство вельможами немецкого происхождения подкреплялось ростом популярности и в народе, и в армии Елизаветы Петровны. К 1741 году фактически уже была готова почва к провозглашению лозунга возврата Елизавете отцовского престола.
Мы уже отмечали, что, по мнению Н. И. Павленко, «немецкое засилье» вначале олицетворял собой «триумвират»: Бирон, Миних, Остерман. Но к марту 1741 года у власти остался только Остерман. И все же, как считает Н. И. Павленко, немцы продолжали «занимать в государстве ключевые позиции: генералиссимусом стал Антон-Ульрих Брауншвейгский, всеми делами заправлял вестфалец Остерман, Коммерц-коллегией руководил лифляндец... барон Менгден, Карл Левенвольде был обер-гофмаршалом, саксонец Александр-Курт Шемберг пребывал во главе горной администрации страны»{31}. На наш взгляд, автор большинству из перечисленных лиц напрасно присвоил «ключевые позиции». Таковыми не обладали ни Менгден, ни Левенвольде, ни тем более Шемберг, не являвшиеся членами Кабинета. Другое дело Остерман. Он действительно определял внешнюю политику, и поначалу к нему прислушивались и Анна Леопольдовна, и Антон-Ульрих. Но вскоре, как пишет сам Н. И. Павленко, Остерман сохранил свое влияние только на принца и даже «лишен был выгоды бывать у правительницы... часто»{32}. Главным же советником Анны Леопольдовны стал вице-канцлер, граф М. Г. Головкин, родня правительницы по линии жены{33}. Кроме того, из-за границы вернулся и вновь занял должность польско-саксонского посланника любовник Анны Леопольдовны граф Линар, отозванный из России в 1740 году по требованию императрицы Анны Ивановны накануне свадьбы ее племянницы с Антоном-Ульрихом. Как справедливо заметил Н. И. Павленко: «На горизонте показалась фигура нового Бирона»{34}.
По нашему мнению, подлинной целью «патриотического» переворота 25 ноября 1741 года было не «засилье» немцев вообще, а немецкая Брауншвейгская династия на престоле, поскольку Остерман делил реальную власть с русским М. Г. Головкиным, а Линар занимался в основном устройством своих служебных дел и вскоре уехал из России.
Уже зимой 1741 года началась специальная слежка за Елизаветой Петровной (при этом мы понимаем, что обычное соглядатайство за персонами такого уровня шло постоянно). В январе, по именному указу, аудитор Барановский обязан был организовать наблюдение за дворцом цесаревны: «Какие персоны мужеска и женска пола приезжают, також и ее высочество куцы изволит съезжать и как изволит возвращаться». Особенно было предписано следить за визитами фельдмаршала Миниха и французского посланника Шетарди. Указ зачитал аудитору майор гвардии Альбрехт. Ему же ежедневно следовало отдавать «записки» о результатах слежки. Причем в случае отсутствия Альбрехта обращаться следовало к самому генералиссимусу Антону-Ульриху.
Альбрехт попадает в наше поле зрения уже во второй раз. Мы помним, что фельдмаршал Миних характеризовал его, своего «помощника» по Преображенскому полку, как «клеврета» и «шпиона» регента Бирона. Почему в январе 1741 года, когда Бирон был уже свергнут, Антон-Ульрих поручает координацию наблюдения за Елизаветой Петровной этому майору? Из «Истории лейб-гвардии Преображенского полка» видно, что Иван Иванович Альбрехт служил в полку еще с петровских времен, с 1714 года. И дослужился до премьер-майора в 1731 году. Очевидно, это типичный добросовестный служака из обрусевших немцев. К 1741 году Альбрехт «тянул лямку» в Преображенском полку уже при пятом государе и всегда старательно выполнял свои обязанности. В это время он фактически осуществлял ежедневное командование полком, поскольку числившиеся тогда там подполковниками фельдмаршал Миних и граф С. А. Салтыков (генерал и московский главнокомандующий) и премьер-майором князь Н. Ю. Трубецкой (генерал-прокурор) по своим должностям и роду занятий в полку если и появлялись, то очень редко.
После отставки Миниха велось наблюдение и за ним. Причем шпикам предписывалось, если фельдмаршал «пойдет к цесаревне, то взять его на возвратном пути от нее». Но, как уже было сказано, страхи относительно Миниха с марта 1741 года были беспочвенными. Для нас важно упомянуть, кто в 1741 году реально командовал гвардейскими полками. Итак: Преображенским — премьер-майор И. И. Альбрехт, Конным — подполковник Ю. Ливен (очевидно, такой же добросовестный служака из немцев), Семеновским — секунд-майор Н. И. Стрешнев, Измайловским — кто-то из майоров: либо И. Гампф, либо И. Шипов{35}.
Итак, за Елизаветой Петровной серьезно следят. А что же сама правительница Анна Леопольдовна и ее муж Антон-Ульрих? Нам нет необходимости давать детальные характеристики этим людям. Если обобщить свидетельства современников и отбросить льстивые преувеличения некоторых из них, то родителей Ивана VI можно назвать самыми заурядными личностями. Анна Леопольдовна была сполна наделена природной ленью и могла часами не выходить из своих внутренних апартаментов, где коротала время в обществе фаворитки Юлианы Менгден. Кроме того, с приездом графа Линара старая страсть вспыхнула вновь, и правительница проводила много времени в его обществе. Ряд современников говорят о любовном треугольнике: Анна Леопольдовна — Менгден — Линар; во всяком случае, правительница намеревалась связать любимца и любимицу узами брака, состоялась их помолвка, после которой Линар уехал на родину, осыпанный щедрой рукой Анны Леопольдовны и деньгами, и бриллиантами. Словом, мать государя занималась в основном личной жизнью, а к государственным делам охоты не имела. Антона-Ульриха жена не любила: между ними был заключен брак по расчету. С приездом Линара положение принца стало почти невыносимым. Анна Леопольдовна мужа открыто третировала, и даже доходило до того, что, по сообщению Б.-Х. Миниха, часовые не пускали его во дворцовый сад, когда там происходили свидания правительницы с Линаром. Ситуация анекдотическая: генералиссимуса и шефа двух гвардейских полков не пропускали часовые! Но на своем посту Антон-Ульрих руководил Военной и Адмиралтейской коллегиями, и через него шли сообщения шпионов о вышеназванных подозрительных для Брауншвейгской династии лицах{36}.
Настало время обратиться к характеристике самой Елизаветы Петровны и ее ближайшего окружения. О красоте цесаревны было сказано так много льстивых и искренних слов и потрачено столько чернил для ее описания, причем не только русскими современниками, но и иностранцами, как ни о какой другой царевне или императрице. Действительно, в юности она была хороша собой, и любовных романов (с теми, что ей приписывались) у нее было немало. В 1741 году ей шел тридцать второй год, и Елизавета переживала расцвет женской привлекательности. Опять-таки из всех женщин у власти Елизавета Петровна слыла модницей из модниц. Будучи цесаревной, она, конечно, не могла как следует развернуться, но, став императрицей, как известно, одно и то же платье два раза не надевала. Мнение о ней к 1741 году сложилось однозначное: это была женщина, любящая веселье, роскошь, удовольствия и не склонная к серьезным государственным делам{37}.
Из ближайшего окружения цесаревны самой близкой ее подругой была Мавра Егоровна Шепелева. Она была на год старше своей госпожи и состояла при ее дворе с 1728 года, то есть с двадцатилетнего возраста (сначала камер-юнгферой, а затем фрейлиной). Как писал Б.-Х. Миних, «Мавра давно была посвящена во все сокровенные дела принцессы». Елизавета Петровна не терпела в своем ближайшем окружении красивых женщин: они всегда ей казались соперницами ее красоты. Вот и Мавра Шепелева красотой не блистала. По словам князя Я. П. Шаховского, она сполна владела искусством придворной интриги и, хорошо изучив характер Елизаветы Петровны, умела направлять и ее щедрость, и ее гнев в выгодное для себя русло. В отличие от женского свое мужское окружение Елизавета Петровна выбирала по иному принципу: это были статные и красивые молодые люди. В 1741 году камер-юнкерами цесаревны являлись: ее ровесник Алексей Григорьевич Разумовский, Михаил Илларионович Воронцов (27 лет), Александр Иванович (31 год) и Петр Иванович (30 лет) Шуваловы. Наконец, самым старшим (49 лет) был лейб-медик Иван Иванович Лесток. Расскажем о них вкратце.
Разумовский, фаворит цесаревны, был человеком самого простого происхождения (из реестровых казаков) и не получил сколько-нибудь серьезного образования. Его придворная карьера началась с певчего, затем бандуриста, а головокружительной она стала благодаря вспыхнувшему у Елизаветы Петровны к нему чувству. Этот человек имел весьма ограниченные природные способности, но считался честным, ленивым и не способным к хитроумным интригам, он предпочитал спокойное, веселое и довольное всем существование. Воронцов и Шуваловы имели дворянское происхождение и получили образование. Они были не лишены честолюбия и могли энергично отстаивать собственные интересы. Выдающимися способностями они не обладали, разве что П. И. Шувалов, уже в правление Елизаветы Петровны, прославился как видный государственный деятель, предложивший множество политических и экономических проектов, правда, в основном к своей собственной выгоде. Более сложной фигурой являлся француз из Ганновера Лесток. В России он появился в 1713 году и поступил на службу к Петру Великому лейб-хирургом (профессия эта была для него наследственной). Как сообщается, «за распутное поведение» император отослал Лестока в Казань в 1718 году. С восшествием на престол Екатерины I в 1725 году он был возвращен из ссылки и назначен лейб-медиком Елизаветы Петровны. По нашему мнению, называть Лестока «полузнайкой», «совершенным невеждой» в медицине, как это делают иные авторы, неверно. Вряд ли «невежду» приблизил бы к себе Петр Великий, востребовала бы Екатерина I и долго держала бы при своей персоне Елизавета Петровна. Кроме того, Лесток как истинный француз обладал авантюристичным, веселым, общительным и легкомысленным характером, что вполне сочеталось по духу с нравами двора цесаревны{38}.
Как видит читатель, в ближайшем окружении Елизаветы Петровны не было ни выдающихся политических деятелей, ни решительных и опытных военных, способных возглавить переворот. Да и в целом интеллектуальный уровень ее двора невысок. Вместе с тем еще с осени 1740 года заговорили о «партии» Елизаветы Петровны (в историографии используется и другое слово: «группировка» — но по смыслу это одно и то же). В своих мемуарах Б.-Х. Миних замечает, что «партия горячих приверженцев принцессы... составилась в гвардии». Н. И. Павленко считает, что «численность партии ограничивалась несколькими приближенными (упомянутыми нами выше. — А. Д.)... лишь позже в нее были вовлечены гренадеры Преображенского полка». Е. В. Анисимов не акцентирует внимание на составе этой «большой партии»{39}.
По-иному рассматривает вопрос о наличии у Елизаветы Петровны своей партии И. В. Курукин. Он ссылается на информацию шведского посланника Э. Нолькена, которой тот поделился с французским посланником Шетарди еще в декабре 1740 года. Нолькен включил в партию цесаревны обер-прокурора Сената И. И. Бахметьева, генерал-майора Г. А. Урусова, обер-коменданта Петербурга С. Л. Игнатьева, то есть гражданских и военных чинов не первого ранга. Елизавета Петровна сама в числе своих приверженцев называла и гораздо более значительных лиц: канцлера князя А. М. Черкасского, начальника Тайной канцелярии генерала А. И. Ушакова, генерал-прокурора Сената князя Н. Ю. Трубецкого и фельдмаршала князя И. Ю. Трубецкого, а также генерал — фельдцейхмейстера (командующего артиллерией) ландграфа Людвига Гессенского. И. В. Курукин отмечает, что эти люди вели себя очень осторожно, тем более не контактировали с французским и шведским посланниками, и, как будет показано в следующей главе, никакого участия в перевороте 25 ноября не принимали. Здесь же И. В. Курукин приводит мудрые слова цесаревны, обращенные к посланникам, что из-за «недоверия между отдельными лицами» к сплочению «заранее» они прийти не могут. Главное — «заручиться их сочувствием отдельно, а как скоро бы начал действовать один... всякий с удовольствием бы присоединился к движению», желая разделить «славу успеха»{40}. Иными словами, высокопоставленные лица не желали стать инициаторами переворота, опасаясь поражения и потери своего положения. Но мешать перевороту они бы не стали, а к успеху с радостью бы присоединились. Как видим, Елизавета Петровна прекрасно понимала что к чему. Она знала, что хотя названные вельможи ей и сочувствуют, но вряд ли кто-то из них первым «начал бы действовать». Сообщая их имена иностранным дипломатам, цесаревна желала намекнуть на то, что она имеет солидную поддержку в высших эшелонах власти империи.
Но могли ли вышеназванные персоны сочувствовать Елизавете Петровне? Вот Н. И. Павленко замечает, что «русских вельмож раздражало не только пристрастие правительницы к иностранцам, но и невозможность проникнуть к ней для доклада»{41}. Были ли эти люди в числе «раздраженных»? Обойденным мог себя считать А. М. Черкасский. После разделения Кабинета на три департамента ему достались дела по внутреннему управлению империей. Но канцлер Черкасский явно был оттерт своим заместителем, вице-канцлером М. Г. Головкиным, родней правительницы и ее ближайшим советником. Генерал Ушаков, еще и являвшийся подполковником Семеновского полка{42}, в ближний круг правительницы и ее мужа не входил. Ему, по всей видимости, отводилась роль лишь исполнителя их воли в качестве главы Тайной канцелярии. Ввиду умаления роли Сената как высшего органа власти в правление Анны Ивановны, что продолжалось и после ее смерти, от принятия важных решений был отстранен и генерал-прокурор князь Никита Юрьевич Трубецкой. Более того, с конца 1740-го по середину 1741 года он находился «с поручением» в Риге, то есть генерал-прокурорскую должность исполнять не мог{43}. Фельдмаршал князь Иван Юрьевич Трубецкой в 1739 году был «уволен от всех дел» «за старостью» (72 года). Но если его брат, Никита Юрьевич, числился в Преображенском полку майором, то он, фельдмаршал, — всего лишь капитаном{44}, что могло ранить его самолюбие.
Ландграф Гессенский — фигура любопытная. О нем мы расскажем подробно, ибо этот человек важен для нашей темы: он стал первым командиром лейб-компании. Манштейн и позднейшая историография именовали (и именуют) его принцем Гессен-Гомбургским. Но в отечественных источниках того времени он также ландграф Гессенский. Первый вариант титула означает принадлежность к династии, а второй — название его владения. Мы будем пользоваться вторым вариантом. Родился Людвиг-Бруно-Вильгельм в 1705 году. Его отец ландграф Фридрих еще в 1717 году обращался к Петру Великому с просьбой о вступлении на русскую службу. Но тогда стороны не договорились относительно ее условий. В 1723 году, по предложению генерал-прокурора П. И. Ягужинского, ландграф согласился послать в Россию на службу двух своих сыновей: Людвига и Карла (последний в 1728 году умер). Восемнадцатилетний Людвиг сразу же был произведен в полковники. Почти все авторы, писавшие о нем, в той или иной степени использовали свидетельства о его характере и привычках, данные в своих мемуарах Манштейном, который писал, что Гессенский «не имел ни образования, ни хороших манер, не умел вести себя, не отличался умом, был необыкновенно сварлив; большой трус и способен на всякие низости».
Что ж, мнение уничижительное. Кто-то решит, что раз немец так отзывается о немце, то это правда. Однако Манштейн судил о Людвиге явно предвзято. Конечно, Людвиг Гессенский звезд с неба не хватал и, вероятно, не обладал ангельским характером, но характеристики, которую ему дал Манштейн, он явно не заслуживает. С одной стороны, это было связано с разрывом отношений Гессенского с Мини-хом (о чем мы еще скажем), а ведь Манштейн являлся адъютантом фельдмаршала, а с другой — мемуарист явно завидовал молодому аристократу, который мальчишкой сразу стал в России полковником, «продвигался по службе вперед» и ходил в женихах... да-да, Елизаветы Петровны! Существует версия, что только смерть Петра Великого помешала этому браку.
Вначале Гессенский командовал полком в Ревеле. Не заладились у Людвига отношения с Меншиковым (вероятно, потому, что последний не мог простить соискательства в 1727 году вместе с ним самим Курляндского герцогства: оба оказались ни с чем). Но после опалы светлейшего князя в 1727 году, в следующем году Петр II произвел ландграфа в генерал-майоры. Важным событием, благоприятно повлиявшим на карьеру нашего героя, стало его знакомство с Анной Ивановной, тогда герцогиней Курляндской. Дандграф, командовавший полком в Риге, устроил будущей императрице пышную встречу и произвел на нее благоприятное впечатление. Не случайно, вступив на престол в 1730 году, Анна Ивановна произвела Людвига в генерал-лейтенанты, назначила членом Военной коллегии и существенно увеличила его денежное содержание. Мало того, императрица пожаловала Гессенского в премьер-майоры Преображенского полка, а в день собственной коронации назначила его командовать всей гвардией. Манштейн пишет, что Людвиг донес на престарелого фельдмаршала, князя В. В. Долгорукого. Тот был обвинен «в непочтительных словах» в адрес императрицы и арестован. Правда, неизвестный автор примечаний на труд Манштейна отводит это обвинение, заметив, что Долгорукий сам поплатился из-за «невоздержанности языка своего».
Помогла Людвигу не только симпатия императрицы. Свое положение при дворе он укрепил и налаживанием хороших отношений с фаворитом Бироном. В 1732 году он вначале командует армейскими полками, расквартированными в Петербурге, а затем послан командовать корпусом в Персию. Его полководческие способности императрица оценила: в 1734 году, по возвращении в Москву (там в то время находился двор), он получил высший российский орден Андрея Первозванного и чин подполковника Измайловского полка. В 1734–1735 годах Гессенский участвовал в походе в Польшу и был пожалован чином генерал-фельдцейхмейстера (командующего артиллерией).
Под началом Миниха Людвигу пришлось воевать в Русско-турецкую войну 1735–1737 годов. Именно тогда, по свидетельству Манштейна, «Миних и принц Гессенский перестали быть друзьями». Манштейн, как мы уже говорили, встал на сторону фельдмаршала. Он обвиняет Людвига не только в «лени», небрежности «в исполнении даваемых ему приказаний», но и... в «крамоле в армии». Дело в том, что Гессенский открыто, «даже в присутствии солдат», осуждал Миниха за то, что тот «хотел заморить людей голодом и трудом». Известно, что Миних, особенно в эту кампанию, не считался с тяжелыми потерями и гнул свою линию. Генерал-фельдцейхмейстер же предлагал беречь солдат, лучше снабжать их продовольствием и всем необходимым. Что же здесь плохого, скажем мы? А вот Манштейн в этих заботах усмотрел нанесение вреда «интересам государыни из-за одной личной ненависти» к Миниху. Конфликт дошел до того, что Гессенский пытался привлечь на свою сторону других генералов и предлагал им арестовать фельдмаршала, если он продолжит свой пагубный для армии образ действий. Вместо Миниха по старшинству командовать армией должен был он сам. Людвиг даже послал письмо Бирону. Но «переворот» в ставке русской армии не удался.
Нам важно также отметить, что в 1738 году Гессенский женился на вдове, княгине Анастасии Ивановне Кантемир, дочери фельдмаршала князя И. Ю. Трубецкого. Помимо того что она была очень богата, новоиспеченная ландграфиня состояла в близких отношениях и в родстве с Елизаветой Петровной{45}. Так Людвиг сблизился с Трубецкими и придерживался в 1741 году их позиции в отношении к правительнице.
Итак, могли ли вышеназванные вельможи входить в елизаветинскую партию? Если под партией понимать не только группу лиц, готовых с риском для жизни выступить с оружием в руках в пользу Елизаветы Петровны, но и сочувствующих планам цесаревны, — то могли.
Известно, что помимо названных персон среди своих сторонников Елизавета Петровна назвала иностранным дипломатам «всех офицеров гвардии русского происхождения». Разумеется, и Шетарди, и Нолькен работали в Петербурге над претворением замыслов собственных монархов. Но для того, чтобы они стали помогать Елизавете Петровне в осуществлении ее, как они понимали, полезных для них планов, у них должна была появиться уверенность в наличии у нее серьезной поддержки не только в верхах, но и в гвардии. К началу 1741 года такая уверенность у них уже была. Кроме того, французскому и шведскому посланникам, действовавшим сообща, противостоял тандем английского и имперского посланников: Э. Финча и маркиза А.-О. де Ботта-Адорно. Финч и де Ботта представляли в Петербурге дружественные остермановской внешней политике державы. Поэтому они постоянно приглашались Анной Леопольдовной, частенько играли с ней вечерами в карты и при этом, как было тогда принято, старались давать правительнице выгодные их державам политические советы.
Елизавета Петровна не могла часто встречаться с Нолькеном и Шетарди, поскольку это были представители держав, противодействовавших официальному внешнеполитическому курсу России. Шетарди, правда, старался тайно посещать Елизавету Петровну, но это не ускользало от внимания шпиков. Сама она, разумеется, посещала посольства или принимала Нолькена и Шетарди, когда имели место протокольные мероприятия. В иные дни с ними общался в основном представитель цесаревны Лесток. Почему цесаревна доверила сложную и опасную миссию именно Лестоку? Очевидно, потому, что из ее ближайшего окружения он был самым старшим и опытным, а кроме того, французу по происхождению было легче найти общий язык с иностранцами. Кроме Лестока, с дипломатами встречались камер-юнкер Воронцов и бывший учитель музыки Шварц.
17 марта 1741 года Финч получает депешу из Лондона от своего начальства, лорда Гаррингтона. Хорошо поставленная английская посольская разведка донесла из Стокгольма о том, что Нолькен сообщил туда из Петербурга, что в России образовалась «большая партия, готовая взяться за оружие для возведения на престол великой княжны Елизаветы Петровны». Кроме того, они готовы для этого соединиться со шведскими войсками, едва те перейдут границу. Нолькен также писал, что весь этот план «задуман и окончательно улажен» с агентами цесаревны и с «одобрения и при помощи» Шетарди. Упомянут и агент Елизаветы — «француз-хирург». Гаррингтон поручил Финчу известить об этом Анну Леопольдовну. Финч поставил русскую сторону в известность не сразу, а ответ он получил совсем не скоро. Во всяком случае, депешу с его изложением он послал Гаррингтону только 2 июня. В ней Финч воспроизводит ответы Остермана и принца Антона-Ульриха. Первый «торжественно обещал», что источник информации будет храниться в тайне (и это все? скажем мы). «Много горячее и открытее держался», по Финчу, принц Антон-Ульрих, который «признался» англичанину, что относительно Шетарди и Нолькена у правительства давно возникли подозрения и что ему известно о встречах с ними Лестока и тайных посещениях Шетарди Елизаветы Петровны. Генералиссимус отметил, что «ее чрезвычайно любят, и она пользуется большой популярностью». Но если ее поведение станет «явно двусмысленным, ей грозит заключение в монастыре». «Два-три визита» сделал Елизавете и опальный Миних. В этой связи подозрения в возможной подготовке заговора с него не сняты. В конце беседы Остерман спросил Финча: «Не арестовать ли Лестока?» Англичанин посоветовал этого не делать, так как лейб-медик очень близок цесаревне и его арест был бы для нее «чувствительным оскорблением», а кроме того, преждевременен, если заговор имеет место. Остерман с доводами посланника согласился. Сам Финч не очень-то верил, что Елизавета Петровна решится на переворот. Он заканчивает реляцию собственными рассуждениями о ее приверженности «развлечениям» и о трате на них всех своих денег{46}. Таким образом, хитрый Остерман не раскрыл своих замыслов, а Антон-Ульрих сообщил, что правительство знает о нежелательных контактах Елизаветы Петровны, но та пока не перешла роковой черты. В общем, успокоили английского посланника, который и не очень-то волновался.
Рассмотрим иные источники — исходящие от Нолькена и Шетарди. При скоординированном внешнеполитическом курсе цели Швеции и Франции применительно к России различались. Шведские власти твердо решили начать в 1741 году войну с Россией с целью ревизии результатов Северной войны, а именно: вернуть себе все приобретенные Россией при Петре Великом земли в Прибалтике. Момент представлялся стокгольмскому двору весьма удачным: власть в России после ссылки Бирона и опалы Миниха виделась сильно ослабленной. Задачей Нолькена до начала войны было, поддерживая цесаревну, еще больше ослабить политическое руководство страны. Версальский двор желал, чтобы Россия отказалась от поддержки Англии и Священной Римской империи и попала бы в орбиту влияния Франции. При этом — как один из вариантов действий — предполагалось воспользоваться будущими победами шведов в приближающейся войне. Поддержка партии Елизаветы Петровны вплоть до захвата ею престола рассматривалась как торжество своей политики, поскольку считалось, что Елизавета будет проводить профранцузский внешнеполитический курс.
Из двух этих дипломатов наиболее весомыми позициями обладал Шетарди. Нолькен ведь представлял страну, утратившую после петровского разгрома в Северной войне статус великой державы. Франция же великой державой являлась по праву, соперничая и в военном, и в политическом отношениях с Англией и венским двором в Европе, а с Англией еще и в вопросе колониального освоения других континентов. Чтобы Швеция могла уверенно выступить против России, ей нужна была поддержка Франции. Так что в тандеме дипломатов главную роль играл Шетарди, тем более что с началом боевых действий Нолькен был вынужден покинуть Петербург и поддержка партии Елизаветы Петровны целиком легла на плечи француза.
В ходе личных переговоров и переговоров через посредников цесаревна была вынуждена много обещать. Нолькену она обещала, что пойдет на ревизию Ништадтского мира 1721 года в обмен на помощь шведской армии в завоевании отчего престола. Сами по себе подобные заявления могли быть расценены правящей Брауншвейгской династией как государственная измена со всеми вытекающими последствиями (и монастырь был бы в числе не самых худших из них). Кроме того, став достоянием гласности, они означали бы политическую смерть дочери Петра Великого, предающей дело отца. Поэтому Елизавета Петровна вела себя крайне осторожно. Кроме устных заверений, она не подписала ни одного письменного обязательства, как Нолькен ни старался ее уговорить. Надо ведь понимать ситуацию 1741 года. Елизавета Петровна не просто блефовала, соглашаясь на словах со шведскими условиями, а сама не собиралась их выполнять и всячески тянула с письменными обязательствами. Цесаревна должна была понимать, что в условиях ослабления политического руководства русская армия может дрогнуть, а шведы занять Петербург, к чему они и стремились. Этот вариант развития событий Елизавета Петровна обязана была учитывать. Таким образом, она давала Нолькену обещания, от которых, при подобном сценарии, было бы не отвертеться. Надо сказать, что Шетарди тоже уговаривал Елизавету Петровну составить письменное обязательство, но цесаревна не поддалась и на уговоры галантного француза{47}.
Отношение русской гвардии к политическим событиям 1740–1741 годов интересовало всех: и иностранных дипломатов, и Брауншвейгскую династию, и Елизавету Петровну. Априори было известно, что дочь Петра Великого весьма популярна среди гвардейцев, особенно старых полков — Преображенского и Семеновского. Елизавета Петровна стремилась слыть среди гвардейцев своей. И это была не только дань прямому политическому расчету. Елизавета, очевидно, восприняла наследственную, отцовскую черту: не чураться простых воинов, общаться с ними на равных. Отсюда и прозвища цесаревны, ходившие в гвардейской среде: «матушка» (она часто пировала с ними, оделяла деньгами и т. д.) и «кума» (Елизавета часто становилась крестной матерью гвардейских детей). Все это, разумеется, крайне беспокоило правительницу, ее супруга и их окружение. Они пытались высмеять «демократичные» привычки Елизаветы Петровны. По словам фельдмаршала Миниха, «при дворе говорили с насмешкой: «Принцесса Елизавета водит компанию с преображенскими гренадерами»{48}.
И. В. Курукин специально изучал вопрос о состоянии дисциплины в старых гвардейских полках в 1741 году. Он пришел к выводу, что «дисциплина... была явно не на высоте». На квартирах гвардейцы чинили обывателям «своевольства и обиды», на службу являлись «в немалой нечистоте», с караулов «безвестно отлучались», играли в карты и дебоширили в кабаках и притонах, на улицах дрались, стреляли, не брезговали кражами друг у друга и на городских рынках. Обычной «продерзостью» стало пьянство, нетрезвыми они могли и встать в строй. Случались и более серьезные нарушения: кража посуды из дворца, из дома канцлера А. М. Черкасского, оскорбление офицера Конной гвардии и т. д.{49} Заметим, что, по нашему мнению, ничего экстраординарного в этих проступках не было. Такова была реальность в отношении дисциплины и в гвардии, и в армии, и на флоте в XVIII столетии. И это касалось не только России. Недаром во всех европейских армиях и флотах тогда использовались разнообразные и часто изощренные методы телесных наказаний нижних чинов. В XIX столетии ситуация изменилась: не случайно авторы полковых историй порой возмущались слабой дисциплиной в XVIII веке.
Шетарди в своих депешах не преминул сообщить в Версаль о настроениях гвардейских офицеров. В реляции от 19 мая он приводит такую историю. Один из капитанов Семеновского полка (фамилия не упомянута), усерднейший «приверженец принцессы Елизаветы», на которого пало «некоторое» подозрение, был в дворцовом карауле. Принц Антон-Ульрих велел позвать его к себе и поинтересовался, почему он такой грустный. Капитан сказал, что у него большая семья, а имение маленькое и средств не хватает. Генералиссимус в ответ проявил большую щедрость: дал капитану кошелек с тремястами червонцами. После командовавший тогда полком майор Стрешнев (являвшийся зятем Остермана) убеждал того капитана, что Елизавета Петровна не пользуется уважением ни иностранных государей, ни собственного народа. Капитан же со всем соглашался{50}. Мы видим, что Антон-Ульрих, вероятно, с подачи Остермана пытается подкупить офицера, слывшего яростным сторонником цесаревны. Правда, поскольку, как мы уже знаем, принц являлся подполковником того же полка, то его помощь нуждающемуся офицеру могла выглядеть как обычная выручка полкового товарища.
16 июня Шетарди сообщает в Версаль о разговоре Нолькена с Елизаветой Петровной. Швед получил подтверждение слуху о том, что тот самый капитан «встретился несколько дней тому назад на дороге» с цесаревной и предложил ей «располагать его ротой» (подкуп, стало быть, не удался). Елизавета Петровна также подтвердила, что из 160 гвардейских офицеров 54 уже готовы стоять за нее. Правда, в своих комментариях маркиз заметил, что он «ничего не ожидает» от приверженцев цесаревны до тех пор, «пока они не почувствуют, что их поддерживают». Более того, он заявляет о «чрезвычайной слабости» и «нерешительности (Елизаветы. — А. Д.) в отношении тех, к которым она была бы должна иметь больше всего доверенности»{51}. С одной стороны, здесь показан оптимизм цесаревны (возможно, скорее напускной): свыше 30 процентов гвардейских офицеров в июне уже ее поддерживают. В то же время Шетарди не скрывает разочарования: уже полгода идут контакты с Елизаветой, а решительных действий не видно. А главное — она осторожна и не слишком-то доверяет своим предполагаемым сторонникам. Но вот в сообщении от 20 июня содержится новость другого рода. Группа гвардейских офицеров «встретила» цесаревну в Летнем саду. Офицеры якобы сказали ей, «что они все готовы и ждут приказаний». На это дочь Петра Великого попросила их «молчать» и «опасаться» погубить и себя, и ее. Затем Елизавета будто бы произнесла многозначительную фразу: «Минута действовать еще не наступила, я вас велю предупредить». Несмотря на «нетерпение», офицеры с «неудовольствием», но все же «уважили» эту просьбу цесаревны{52}. Словом, гвардейские офицеры рвутся в бой, а Елизавета Петровна их удерживает, что вызывает их недовольство, но все же они подчиняются. На первый взгляд, описанное выглядит инсценировкой. Цесаревна вполне могла посчитать это провокацией — а опытных провокаторов, взять того же Остермана, в противном лагере хватало!
Началась русско-шведская война (накануне, 23 июня, Нолькен покинул Петербург). Теперь на все вопросы Шетарди Елизавета Петровна отвечала, что ее выступление зависит от успехов шведских войск. Она обещала вознаградить Швецию за военные издержки, давать Стокгольму субсидии во все время своего правления, уравнять шведов в торговых льготах с англичанами, отказаться от всех трактатов и конвенций, заключенных Россией с Англией и империей, и быть в союзе с Францией и Швецией. Как видим, о территориальных уступках — ни слова! Однако военные действия начались с крупного поражения шведов 22 августа под Вильманстрандом: русские войска под командованием фельдмаршала П. П. Ласси наголову разбили шведский корпус и пленили его командира — генерала Врангеля. Поскольку шведы успехов на поле боя пока не стяжали, то и развязка заговора затягивалась. Елизавета Петровна явственно огорчалась таким поворотом дела (а возможно, изображала огорчение перед Шетарди){53}.
Тогда же, 22 августа, английский посланник Финч сообщал в Лондон, что никаких новых сведений относительно французских и шведских интриг в Петербурге от российских властей ему не поступало. Остерман на его вопросы «холодно и равнодушно отвечал: «Любовь, уважение великой княжны (Елизаветы Петровны. — А. Д.) к России слишком велики, чтобы допустить ее до участия в таких замыслах»». Финч также беспокоился о том, что Анна Леопольдовна не принимает мер к приобретению среди гвардейцев такой же популярности, какой пользуется Елизавета Петровна{54}. Остерман не успокоил Финча. Причем это вовсе не означало, что сам вице-канцлер был спокоен. Просто ему было выгодно излучать «холод» и «равнодушие» в разговоре с английским дипломатом. Но тот явно тревожился относительно политической ориентации гвардии.
А что же делала в это время правительница, чтобы укрепить свое положение? Летом 1741 года курляндское дворянство избрало своим герцогом (вместо Бирона) брата Антона-Ульриха — Людвига Брауншвейгского. Еще раньше Анна Леопольдовна вынашивала идею выдать за него замуж Елизавету Петровну. Теперь же ситуация стала более подходящей, но цесаревна наотрез отказалась. Таким образом, посредством брака Елизавету «связать» не удалось. К. А. Писаренко считает, что после победы под Вильманстрандом, в конце лета — начале осени 1741 года, Анна Леопольдовна, по совету М. Г. Головкина и его приятеля И. О. Брылкина (обер-прокурора Сената), принялась за «формирование правящей русской партии». Для этого правительница «дистанцировалась от Остермана и мужа — лидеров так называемой немецкой партии». В сентябре она назначила шесть новых сенаторов (все из них русские). 16 октября вернулся в Петербург «опальный» А. П. Бестужев-Рюмин (бывший сторонник Бирона){55} — человек, по своему политическому опыту и умению плести интриги не уступавший Остерману.
И. В. Курукин, напротив, считает, что «кадровая политика эпохи принцессы Анны не отличалась последовательностью». Наряду с назначениями русских следовали и назначения иностранцев. Так, в принявшем решение о Вильманстрандском сражении военном совете из восьми участников шесть во главе с ирландцем Ласси были иностранцами{56}. Но вообще просто заносить назначение русского «в плюс», а иностранца «в минус» применительно к «кадровой политике» неверно. Иной обрусевший иностранец был больше предан интересам России, чем самый что ни на есть «коренной русак». Дальнейшие события показали, что «формирование правящей русской партии» (если оно со стороны Анны Леопольдовны и имело место) ни к чему серьезному не привело.
Чем ближе к осени 1741 года, тем острее вставал вопрос о влиянии на гвардию. Уж кто-кто, а Елизавета Петровна понимала, что при всей своей популярности среди солдат-гвардейцев повести их за собой задаром невозможно. Нужны были деньги для раздачи нижним чинам. Но и сама цесаревна постоянно в них нуждалась, следовательно — нужно было обратиться к Шетарди. В августе Елизавета раздала гвардейцам 2000 рублей. В начале сентября один из «поверенных» (вероятно, Шварц) сообщил маркизу во время встречи «в лесу под Петербургом», что Елизавета Петровна дала по 5 рублей каждому гвардейскому солдату, вошедшему в сводный гвардейский отряд, посланный для участия в боевых действиях. От трех пехотных полков гвардии в отряд вошла 1000 солдат, следовательно, цесаревна раздала им 5000 рублей. Анна Леопольдовна демонстративно удивилась подобной щедрости, на что Елизавета Петровна также «выразила... крайнее удивление» и заметила, что она «во все времена» открыто оделяла деньгами солдат, у которых крестила детей (а таких крестников у нее было много). При этом французу было сказано, что цесаревне пришлось «удержать жалование у всех своих придворных, но денег у нее все же нет». Шетарди предложили «тряхнуть мошной» и ссудить 15000 червонцев (то есть золотых монет). Маркиз «немедленно» смог выдать только 2000 (И. В. Курукин пишет о 8000). Следует отметить, что это была единственная подтвержденная источниками денежная сумма, которую французский посланник выделил на нужды Елизаветы. Причем сумма ничтожная, поскольку ясно было, что к перевороту необходимо привлечь сотни людей. Поэтому несостоятельны рассуждения вроде тех, в которые пустился Манштейн, что «де ла Шетарди снабдил ее (Елизавету Петровну. — А. Д.) таким количеством денег, какого она пожелала»{57}.
Поражение под Вильманстрандом не остудило горячие шведские головы. В октябре 1741 года корпус генерала Левенгаупта вторгся в русские пределы. Левенгаупт распространил манифест к «Достохвальной русской нации», в котором шведская армия объявлялась защитницей шведской короны от многочисленных обид, нанесенных ей «министрами-иностранцами, которые в эти последние годы управляют Россией». Русская же нация будет освобождена от «тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании». Манифест соответствовал интересам Елизаветы Петровны. Более того, его появление было заранее обговорено с нею. Впрочем, он не оказал влияния на русских солдат, но вызвал большую нервозность у Брауншвейгской династии. Елизавета также просила, чтобы в Швецию был привезен ее племянник, голштинский принц Карл-Петер (это он, в православии Петр Федорович, станет ее наследником и российским императором Петром III). Считалось, что если внук Петра Великого будет при шведском войске, то «русский солдат положит перед ним оружие в минуту сражения». Но голштинский принц в Швецию не приехал. Тогда же, по совету Головкина и фаворитки Менгден, были подготовлены два манифеста, по которым, в случае смерти младенца Ивана VI, престол переходил к Анне Леопольдовне, а после нее — к ее дочерям. Известие об этом дошло до Елизаветы Петровны и очень ее обеспокоило. Будь манифесты «подписаны» Иваном VI, они бы значительно укрепили положение правительницы{58}.
Тут пора ввести в наше повествование еще двух персонажей. Первый — Шварц, который, как мы уже знаем, был одним из посредников в переговорах Елизаветы Петровны с иностранными дипломатами. Христофор-Яков Шварц был «немцем простого происхождения», родом из Саксонии. В Петербурге он подвизался музыкантом и даже обучал музыке Елизавету Петровну, состояв при ее дворе. Затем он вошел в состав посольства в Китай, а по возвращении в Петербург был определен на службу в географический департамент Академии наук. Ясно, что, привлекая Шварца в свое «предприятие», Елизавета Петровна надеялась на его преданность. И учитель музыки надежды эти оправдал{59}. Другим совершенно необходимым цесаревне лицом был Петр (Юрий Федорович) Грюнштейн. О нем известно намного больше. Он родился в 1700 году в Дрездене, следовательно, к рассматриваемому нами времени ему перевалило за сорок лет. Отец его был «крещеный еврей», лютеранин, торговал, затем состоял на саксонской военной службе. После смерти отца Петр, круглый сирота семи лет, был вывезен своим опекуном, капитаном русской службы из немцев, в Россию. Достигнув совершеннолетия, Грюнштейн поселился в Москве, в Немецкой слободе, и работал приказчиком у местных купцов. Сколотив собственный капитал, стал заниматься торговлей в компании с греческим купцом. Одиннадцать лет он «странствовал по Востоку»: был в Аравии и Персии. Говорили, что Грюнштейн нажил значительное состояние. Однако его подстерегла беда: на обратном пути в Россию из Персии его ограбили в дороге астраханские купцы и избили «замертво» в степи. Грюнштейн выжил, но попал в плен к татарам, откуда бежал. С 1732 по 1739 год он жил в Москве и Петербурге, пытался торговать и привлечь к суду ограбивших его астраханцев — но все безуспешно. В 1739 году (как писал С. М. Соловьев, «в отчаянии») он «вступил по желанию» в Преображенский полк солдатом и одновременно крестился в православие и получил новое имя — Юрий{60}. Конечно, не всякого в тридцатидевятилетнем возрасте примут в солдаты первого полка гвардии. Очевидно, Грюнштейн имел для этого соответствующие физические данные, а уж характером авантюриста и даром убеждать он, как мы понимаем, обладал сполна.
В последние недели перед переворотом Шварц с Грюнштейном становятся, по сути, главными действующими лицами в его подготовке, которая где-то в октябре 1741 года вступила в свою новую фазу. До этого, почти целый год, шел торг с иностранными дипломатами, велся зондаж политических пристрастий вельмож и гвардейских офицеров (последних еще и приходилось иногда успокаивать, при этом опасаясь провокации). Но не позже начала ноября Елизавета Петровна поняла, что шведская армия ей не поможет, что Шетарди не будет столь щедрым «кошельком», каким следовало, и что хотя многие вельможи и гвардейские офицеры ей сочувствуют, безоглядно за нею в огонь и в воду они не пойдут. Оставалась надежда на простых гвардейцев, чья среда ей была хорошо знакома. Из всего ближнего окружения цесаревны только Шварц и Грюнштейн могли запросто встречаться с солдатами в кабаках и тайных притонах, вести с ними задушевную беседу за чаркой вина и вербовать рядовых сторонников. «Ну, Шварц — понятно, — скажет читатель. — Он уже давно знаком царевне. А как появился в ее поле зрения Грюнштейн?» Манштейн утверждает, что он был «подкуплен» в числе нескольких гвардейцев Преображенского полка{61}. Кроме того, Грюнштейн, со своей коммерческой жилкой, мог чувствовать будущую выгоду. Полезен Елизавете Петровне он мог быть и тем, что, имея связи в торговых кругах Петербурга, мог доставать, пусть небольшие, денежные суммы.
Кто только в эти дни не предупреждал Анну Леопольдовну. Остерман последние годы страдал тяжелой подагрой и фактически был прикован к постели, но явился к правительнице — его принесли на носилках слуги — и попытался убедить ее принять меры против заговорщиков. Но Анна Леопольдовна перевела разговор на обсуждение нарядов. Обер-гофмаршал двора Левенвольде передал матери императора записку в том же духе. А она в ответ попросила спросить его: «Не сошел ли он с ума?» Мрачно пророчествовал имперский посланник де Ботта: «Вы находитесь на краю бездны». Нелюбимый муж Антон-Ульрих советовал арестовать Лестока и пытать его, дабы узнать нити заговора. Любовник Линар предлагал заточить Елизавету в монастырь, а Шетарди выслать из страны, но и он ничего не добился.
Мемуаристы и исследователи объясняют бездеятельность Анны Леопольдовны ее неопытностью, молодостью (ей тогда было 23 года), недалекостью и еще уверенностью, что «тетушка» Елизавета Петровна, любящая легкую, веселую, беззаботную жизнь, не решится на огромный риск, связанный с дворцовым переворотом{62}. Кроме того, у правительницы не было ощущения, что вся гвардия пойдет за Елизаветой. Судили прежде всего по поведению офицеров. Мы помним, как цесаревна говорила иностранным дипломатам о том, что «все гвардейские офицеры русского происхождения за нее», потом она остановилась на пятидесяти четырех, а осенью уже такого рода речей не было. И. В. Курукин делает вывод о «достаточно лояльном» отношении гвардейских офицеров к режиму{63}. Но кто мог подумать, что во главе рядовых встанет сама Елизавета Петровна?!
Говоря о солдатской массе, следует обратить внимание на два обстоятельства, косвенно способствовавших елизаветинскому перевороту. При императрице Анне Ивановне в Петербурге и его окрестностях были построены казармы или, как замечает Манштейн, «скорее слободы для пехотных гвардейских полков, до сих пор размещавшихся по домам обывателей». И далее: «Так как в такой казарме полк был весь собран в одном месте, а офицеры, по милости дурной дисциплины, не были обязаны тут жить все в одно время, то этот порядок значительно облегчил предпринятую царевной Елизаветой революцию». Фельдмаршал Миних, со свойственной ему «скромностью», сказал, что «гвардейцы жили в построенных мной казармах». Он отметил, что Елизавета Петровна жила в доме, называвшемся «Смольный», который располагался рядом с казармами Преображенского полка{64}. Как видим, сам Бог велел Елизавете Петровне опереться на живших рядом преображенцев.
Помог Елизавете невольно и генералиссимус Антон-Ульрих: в мае 1741 года он распорядился восстановить ликвидированные в предыдущее царствование гренадерские роты. Во главе гренадерской роты Преображенского полка был поставлен капитан Иоганн-Фердинанд фон Зихейм. Личный состав роты принц отбирал лично. Вероятно, он пожелал сделать из нее образцово-показательное подразделение. Зихейм взялся за муштру, внешний вид, подгонку амуниции. Конечно, это вызвало ропот, недовольство, которое особенно выросло с началом войны, поскольку были запрещены отпуска и кто-то в августе попал в состав направленного в действующую армию сводного гвардейского отряда. Муштровали и другие роты полка, да и другие полки. В сентябре 1741 года преображенских гренадеров (304 рядовых и унтер-офицеров) разместили в новых казармах, где появились новые причины для недовольства: топить печи бревнами и досками нельзя, шубы у вернувшихся со сводным отрядом отобрали и т. д.{65}Разумеется, с ропщущими гренадерами общались и Шварц, и Грюнштейн. Да и сама Елизавета Петровна, поскольку жила по соседству, и видела, и слышала, и общалась. Грюнштейн, хотя и служивший в обычной, фузилерной роте, постепенно становится вожаком солдат — очевидно, благодаря природной сметке, богатому жизненному опыту и знакомству с цесаревной{66}.
Событием, подытожившим подготовку переворота, стала беседа правительницы Анны Леопольдовны с Елизаветой Петровной 23 ноября. Это событие не обходят своим вниманием все историки. На куртаге (приеме) во дворце правительница пригласила «тетушку» в отдаленную комнату на разговор. От придворных не ускользнуло, что вышла Елизавета Петровна из той комнаты весьма взволнованной. На другой день ее «поверенный» передал Шетарди содержание разговора. Вначале Анна Леопольдовна выговаривала Елизавете за частые контакты с французским посланником, что та объяснила назойливостью дипломата и резонно посоветовала выслать его из России. Но дальше больше: правительница стала обвинять цесаревну в сношениях «с армией неприятельской» и в том, что Лесток «ездит к французскому посланнику» обсуждать с ним «те же» вопросы. Анна Леопольдовна прибавила, что ей все советуют арестовать Лестока. Елизавета Петровна в ответ подчеркнула, что не имеет «с неприятелем отечества моего никаких алианцев и корреспонденций», а Лестока обещала обо всем расспросить и сообщить об его ответе правительнице. Та, надо сказать, старалась действовать не только «кнутом», но и «пряником»: накануне, ко дню тезоименитства ее матери Екатерины I, подарила «тетушке» дорогие подарки и распорядилась выдать ей 40000 рублей на погашение долгов. На следующий день, утром 24 ноября, стало известно, что всей гвардии приказано выступить в поход против шведов, поскольку якобы Левенгаупт подходит к Выборгу{67}. Елизавета Петровна поняла, что над ней нависла прямая угроза: если схватят и станут пытать Лестока, он может во всем признаться. А когда уведут преображенцев из Петербурга, то кто же ее защитит? Надо было срочно переходить к решительным действиям. Счет шел уже на часы!