Подробно охарактеризованный нами в главе четвертой указ от 31 декабря 1741 года об образовании лейб-компании определил и основные характеристики статуса лейб-компанцев. Недворянам жаловалось дворянство (исключение — заротные чины). Соответственно дворянами становились и родившиеся после указа дети. «В Герольдии» новоиспеченных дворян надлежало занести в «Дворянскую книгу» и по «апробированному» рисунку составить им дворянские гербы (у тех лейб-компанцев, которые уже были дворянами и имели гербы, в них вносились соответствующие изменения). Наконец, все лейб-компанцы от гренадера до прапорщика получали армейские офицерские ранги (от поручика до полковника), а офицеры лейб-компании — ранги бригадира и генералов. Все это предполагало составление ряда документов: грамот на дворянство, дворянских гербов, а также патентов на офицерские чины. 31 декабря 1741 года дворянство получили 253 лейб-компанца во главе с Ю. Грюнштейном. Правда, документы о дворянстве и об офицерском чине получили не все из них. Поскольку процедура их составления была длительной, значительная часть из упомянутых в указе от 31 декабря не дожила до, без всякой иронии, счастливого для них дня. Но вот до нас дошло поданное в Сенат прошение вдовы покойного гренадера лейб-компании Андрея Дегтярева от 20 января 1752 года, в котором она просит, чтобы ей выдали диплом «на дворянское достоинство» ее мужа, поскольку детей «мужеска полу» от него не осталось, а есть лишь дочь Авдотья, 22 лет (рожденная, заметим, до указа 31 декабря, следовательно — не дворянка), которая состоит в замужестве за копиистом лейб-компании Бугримовым. Императрица Елизавета Петровна «указать соизволила» выдать диплом дочери, а не вдове Дегтярева{266}. Следовательно, подобная практика могла иметь место.
С. Н. Тройницкий, специально занимавшийся вопросами составления гербов лейб-компанцев, отмечает, что многие из них («свыше 80 лиц») «гербов не получили». Причина тому — смерть или исключение из лейб-компании. Автор исследования о дворянских дипломах XVIII века О. И. Хоруженко утверждает, что в России после указа 31 декабря 1741 года не появились новые 253 дворянских рода, «поскольку в дальнейшем ряд лиц был исключен из его действия». По подсчетам автора, к концу царствования Елизаветы Петровны «существовало... лишь 144 рода» новоиспеченных дворян из лейб-компанцев{267}. О. И. Хоруженко прямо об этом не говорит, но его фразу об «исключении» из действия указа 31 декабря «ряда лиц» можно понять так, что исключенные из лейб-компании «за продерзости» могли лишаться дворянства. У нас нет сведений такого рода. Полагаем, что те из них, кто переводился в армейские полки с офицерскими рангами (а таких было большинство), дворянства не лишались, ибо по петровской Табели о рангах уже чин армейского прапорщика давал потомственное дворянство.
«Особой милостью» и после не менее десяти лет беспорочной службы обер-, унтер-офицерам и гренадерам лейб-компании императрицей жаловались более высокие армейские генеральские и офицерские ранги. Объявлялась подобная «милость» обычно 25 ноября. Например, в 1752 году были дарованы: адъютанту Даниле Журавлеву — ранг генерал-майора (вместо бригадира), прапорщику Андрею Улучкину — ранг бригадира (вместо полковника), восьми сержантам — ранг полковника (вместо подполковника), четырем вице-сержантам — ранг подполковника (вместо премьер-майора), квартирмейстеру и подпрапорщику — ранг премьер-майора (вместо секунд-майора), восьми капралам — ранг секунд-майора (вместо капитана), двенадцати вице-капралам и 156 гренадерам — ранг капитана (вместо капитан-поручика и поручика). Кроме того, чинопроизводство внутри лейб-компании также давало более высокие армейские офицерские ранги. Что же касается заротных чинов лейб-компании, имевших в основном армейские сержантские ранги, то за добросовестную службу они переводились в армию или на гражданские должности с чинами, соответствующими армейским прапорщику или подпоручику{268}.
Всем лейб-компанцам, имевшим офицерские и генеральские ранги, полагались денщики. Однако далеко не все из них пользовались этим правом, предпочитая получать взамен денежную компенсацию (подробнее об этом — см. ниже). Те из лейб-компанцев, которые просили начальство выделить им денщиков из рекрутов, обычно аргументировали свою просьбу тем, что, как докладывали А. Г. Разумовскому в 1747 году гренадеры Василий Ежов и Григорий Хлебников, «людей и крестьян за собой ничего не имеют». Гренадерам с рангом поручика полагался один денщик. Ранг капитана позволял иметь двоих. Ранги штаб-офицеров предполагали от трех до шести, а бригадира и генералов — семь-десять денщиков{269}.
Статус унтер-офицеров лейб-компании обеспечивал их участие в придворных мероприятиях. В сообщениях о балах, спектаклях, торжественных обедах и ужинах они упоминались в качестве приглашенных (иногда с супругами) вместе с гвардейскими офицерами и выше армейских и морских чинов «в полковничьих рангах»{270}. Разумеется, старшие офицеры лейб-компании, все бывшие важными вельможами, не просто приглашались на подобные мероприятия, но и находились в числе наиболее приближенных к государыне лиц.
Наконец, статус лейб-компанцев подпитывался и тем, что они имели самого высокопоставленного ротного командира — саму императрицу. Ротный командир и тогда, и в наше время (как и подчиненные ему взводные командиры) командует людьми — в отличие от более высокопоставленных воинских начальников, которые, начиная с батальонного командира, командуют подразделениями, частями и т. д. Следовательно, он должен не просто знать весь личный состав «в лицо», но и иметь представление о характере, способностях и боевых возможностях каждого подчиненного. Конечно, от Елизаветы Петровны нельзя ожидать полного знания обо всех подчиненных ей 300 гренадерах (тем более что их состав постоянно менялся). Но вот сорок сержантов и капралов ей, очевидно, были известны более или менее хорошо. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Елизавета Петровна могла неожиданно пригласить их к неформальному разговору. Так, 16 мая 1755 года, в Царском Селе, государыня гуляла в саду со своим девятимесячным внуком — будущим Павлом!.Там же прогуливались и лейб-компанцы — сержант Матвей Ивинский и гренадер Иван Богомолов. Императрица подозвала их к себе, «позволила полюбоваться наследником, немного поговорила с обоими и на прощание пожаловала каждого к руке»{271}.
Лейб-компанцы, уходившие в отставку при жизни Елизаветы Петровны (по старости и болезням), жаловались более высокими армейскими рангами. Так, 25 ноября 1758 года три отставных капрала получили ранги подполковников, семь гренадеров в ранге поручика — ранги секунд-майоров и десять гренадеров в ранге капитана — ранги премьер-майоров. То есть отставники были повышены на два-три ранга{272}. В последний путь лейб-компанцев в обязательном порядке провожали их товарищи. Естественно, состав «печальной команды» определялся рангом лейб-компанца. Гренадера и поручика Соколова 7 января 1742 года провожали вице-капрал и восемь гренадеров, а подпоручика и фельдмаршала графа П. И. Шувалова 17 января 1762 года — адъютант, сержант, вице-сержант, капрал, вице-капрал, сорок гренадеров, барабанщик и флейтщик{273}.
В соответствии с петровской Табелью о рангах офицер мог просить пожаловать дворянство одному из своих сыновей, родившихся до получения им первого офицерского чина (и, следовательно, дворянства). Этим правом пользовались и лейб-компанцы. 21 января 1746 года сержант Никита Савин просил Сенат пожаловать дворянством его сына Герасима, родившегося до указа 31 декабря 1741 года, поскольку другой его сын Данила, родившийся после указа и являвшийся дворянином, умер. О том же 17 июня 1747 года просил и гренадер Василий Михайлов (его единственный взрослый сын Максим служил фельдшером в лейб-компании). В обоих случаях Сенат пожаловал этих сыновей лейб-компанцев дворянством{274}.
Лейб-компанцы, вышедшие из крепостных крестьян, нередко имели детей, родившихся до их определения в лейб-компанию и живших в тех же деревнях и селах, из которых они сами происходили. Разумеется, они способствовали устройству своих «чад». В указе от 24 марта 1748 года Сенату Елизавета Петровна упоминает о семерых «гренадерских детях», отпущенных из частновладельческих, монастырских и ясачного владений. Она приказала «написать оных в полки нашей лейб-гвардии, в солдаты». Тех из них, которым не было пятнадцати лет, следовало определить до достижения этого возраста «в казенные школы» или же разрешить отцам обучать их самостоятельно. Бывшим же владельцам разрешалось «зачесть (детей. — А. Д.) в предбудущий набор, в рекруты», а из подушного оклада их «выключить»{275}.
Денежные выплаты лейб-компанцам за службу состояли из нескольких частей. Прежде всего это годовое «окладное» жалованье вместе с «денщичьими» деньгами. При этом из «окладного» жалованья происходил «вычет на медикамент». По табелю за 1747 год годовое «окладное» жалованье составляло у капитан-поручика и поручика — 660 рублей, подпоручика — 800 рублей, адъютанта — 1800 рублей, прапорщика — 840 рублей, сержанта — 600 рублей, вице-сержанта — 360 рублей, подпрапорщика и квартирмейстера — 300 рублей, капрала — 180 рублей, вице-капрала в ранге капитана — 180 рублей, а в ранге капитан-поручика — 150 рублей, гренадера в ранге капитана — 180 рублей, а в ранге поручика — 120 рублей{276}. Сразу бросается в глаза, что самым высокооплачиваемым лицом в лейб-компании был адъютант. Связано это с тем, что его должность считалась самой хлопотной. Прапорщик также получал больше, чем офицеры, имевшие более высокий чин, а сержант обеспечивался почти так же, как и капитан-поручик.
Самыми высокооплачиваемыми заротными чинами были священник (300 рублей), дьякон (200 рублей), штаб-лекарь (500 рублей), лекарь (350 рублей), подлекарь (180 рублей), писарь (200 рублей). Все они, кроме священнослужителей, имели армейские офицерские ранги{277}.
Лейб-компанцам в офицерских рангах полагались денщики. За одного денщика в год выплачивалось по 10 рублей 30 копеек. Мы уже отмечали, что далеко не все имели денщиков или не брали их столько, сколько положено, предпочитая пользоваться «денщичьими» деньгами. «Окладное» жалованье вместе с «денщичьими» деньгами (за вычетом «на медикамент») составляло у капитан-поручика и поручика — 750 рублей 40 копеек, подпоручика — 868 рублей 20 копеек, адъютанта — 1853 рубля 20 копеек, прапорщика — 897 рублей 60 копеек, сержанта — 651 рубль 20 копеек, вице-сержанта — 394 рубля 70 копеек, подпрапорщика и квартирмейстера — 325 рублей 60 копеек, капрала — 197 рублей 30 копеек, вице-ка-прала в ранге капитана — 197 рублей 30 копеек, а в ранге капитан-поручика — 157 рублей 80 копеек, гренадера в ранге капитана — 197 рублей 30 копеек, а в ранге поручика — 128 рублей 20 копеек. У всех заротных также производился вычет «за медикамент», а медикам, канцеляристам, барабанщикам и флейтщикам прибавляли по 10 рублей 30 копеек за положенного им денщика{278}.
Военнослужащим также полагались «рационы», то есть фураж. «Рационов» давалось: капитан-поручику и поручику — 50, подпоручику и адъютанту — 40, прапорщику — 30, сержанту — 22, вице-сержанту — 15, подпрапорщику и квартирмейстеру— 13, капралу — от 7 до 12, вице-капралу и штаб-лекарю — 7, гренадеру — 6–7, писарю и лекарю — 6, священнику и подлекарю — 4, копиисту, фельдшеру, барабанщику и флейтщику — 0,5. За «рационы» выдавалась денежная сумма (причем стоимость одного «рациона» у разных чинов была разная). В год «рационная» сумма равнялась у А. Г. Разумовского (капитан-поручик) и М. И. Воронцова (поручик) — 270 рублей, у А. И. Шувалова (поручик) и П. И. Шувалова (подпоручик) — 216 рублей, у И. С. Гендрикова (подпоручик) и адъютанта Журавлева — 266 рублей; прапорщику полагалось «рационных» 199 рублей 50 копеек, сержанту — 146 рублей 90 копеек, вице-сержанту — 99 рублей 70 копеек, подпрапорщику и квартирмейстеру — 86 рублей 40 копеек, капралу — от 46 рублей 50 копеек до 78 рублей 80 копеек, вице-капралу и штаб-лекарю — 46 рублей 50 копеек, гренадеру — от 39 рублей 90 копеек до 46 рублей 50 копеек, писарю и лекарю — 39 рублей 90 копеек, священнику и подлекарю — 26 рублей 60 копеек, копиисту, фельдшеру, барабанщику и флейтщику —13 рублей 30 копеек{279}.
И последнее: лейб-компанцам (сержантам и ниже) выдавали также деньги «за дрова». Из расчета на «два покоя» сержанту, вице-сержанту, подпрапорщику, квартирмейстеру и священнику в год выходило по 20 рублей. Из расчета на «один покой» капралу, вице-капралу и штаб-лекарю — по 10 рублей. Гренадеру, писарю, копиисту, фельдшеру, барабанщику и флейтщику — по 5 рублей. Мелким служителям — по 2 рубля 50 копеек{280}.
Надо иметь в виду, что «окладное» жалованье и «денщичьи» деньги лейб-компанцам выдавались «по третям», то есть трижды в год. Однако не всегда эти «трети» были одинаковы, и если случалась недодача, то в следующую «треть» ее компенсировали{281}.
Обратимся к документам, обеспечивавшим высокий статус лейб-компанцев. Это дворянские дипломы, гербы и патенты на офицерский чин. О. И. Хоруженко отмечает, что Елизавета Петровна подписала первые девять дипломов на дворянство 19 октября 1745 года. Далее дипломы подписывались 7 февраля 1747 года, 12 декабря 1748 года и 25 ноября 1751 года{282}. С. Н. Тройницкий указывает на то, что за все царствование Елизаветы «было сочинено и утверждено 220 гербов» лейб-компанцев. Он отмечает большие «технические трудности», связанные с этим делом, поскольку художники Герольдмейстерской конторы не могли справиться с таким большим объемом работы и приходилось привлекать лиц, умеющих рисовать, из других учреждений. Искали также подходящие для работы помещения{283}. В 1743 году потребовался специальный «приговор» Сената о закупке необходимых «материалов» (соответствующей бумаги, красок) для рисования лейб-компанских гербов.
8 июня 1742 года, будучи в Москве, императрица указала напечатать патенты на офицерские чины лейб-компанцам «по учиненным формулярам». Эта монаршая воля была объявлена генерал-прокурором Сената князем Н. Ю. Трубецким. Патенты печатались на пергамене (то есть на коже). Однако вышла задержка из-за того, что требовалось сразу много материала. Подобные пергамены имелись в Коллегии иностранных дел, но, во-первых, их не хватало, а во-вторых, стоили они дорого: от 5 до 10 рублей каждый лист. У типографских служителей «при Сенате» имелись пергамены стоимостью: «генеральские» — по 2 рубля 50 копеек, «штапские» (штаб-офицерские) по 1 рублю, «малые» (обер-офицерские) по 50 копеек. Коллегия иностранных дел просила «за печать с каждого патента» по 25 копеек. 15 июля 1742 года содержатель «шелковых мануфактур и фабрик» Василий Макаров объявил, что имеет в Петербурге 200 листов «пергаменных добрых кож» для печатания патентов и готов их привезти в Москву. Предлагал он всю партию по 2 рубля 50 копеек за кожу, из которой «выходит» четыре штаб-офицерских патента. С Макаровым договорились, что за 500 рублей он поставит 150 «пергаменных кож большой руки» и 50 кож «меньшей руки». В августе в московской типографии, печатание патентов началось. При этом пергамен на генеральский патент стоил 2 рубля, а на офицерские — 1 рубль. 24 октября 1743 года императрица указала сделать к дворянским дипломам для «вислой» печати «серебряные коробки и шнуры»{284}.
Помимо чисто технических обозначились трудности и иного рода. По указу от 10 апреля 1747 года вновь пожалованные в лейб-компанию гренадеры офицерские патенты должны были печатать «своим коштом» (то есть за свой счет). В результате случился разнобой: в указе от 26 марта 1748 года отмечено, что офицерские патенты лейб-компанцам «не одной формою даны»: «гренадеры написаны со изображением действительных офицерских чинов, а унтер-офицеры теми чинами, какими они в лейб-компанию пожалованы». Указ повелевал унтер-офицерские патенты переписать по такой же, как у гренадеров, форме. Дальше — больше! Вначале датой учреждения лейб-компании считали 31 декабря 1741 года, что и нашло отражение как в дворянских дипломах, так и в офицерских патентах. Но потом вдруг в Герольдмейстерской конторе вспомнили, что гренадерская рота Преображенского полка была «именована и пожалована» лейб-компанией в день рождения императрицы, то есть 18 декабря 1741 года (на самом деле — на день раньше). Все это дошло до императрицы, и 12 ноября 1748 года Н. Ю. Трубецкой «озвучил» ее волю: поскольку истинной датой основания лейб-компании является 17 декабря 1741 года, постольку следует лейб-компанские офицерские патенты «перепечатать», а дворянские дипломы, «которые прежде даны, — переписать». Тут же сказано, что дипломов и гербов к тому времени уже «сочинено и... апробировано» — 79.
Работу эту решили проделать как можно быстрее, и поэтому было подтверждено еще раньше принятое решение, чтобы Герольдмейстерская контора сосредоточилась только на лейб-компанских документах. Предполагалось увеличить число живописцев до 30, а подьячих для письма на пергамене — до 10. Указаны были и минимальные сроки, необходимые для изготовления одного диплома и герба, — три недели{285}.
Приведем описание эмблемы лейб-компании, вошедшей во все лейб-компанские дворянские гербы: «В щите, в черном поле золотое стропило с наложенными на нем тремя горящими гранатами натурального цвета между тремя серебряными звездами». В графских гербах (Воронцова и Шуваловых) лейб-компанская эмблема помещена в верхней трети, во главе щита. В остальных гербах она занимает правую половину щита. В лейб-компанских гербах употреблены цвета мундира: зеленый, красный, черный, золотой и серебряный. В гербах Разумовского и Гендрикова лейб-компанской эмблемы нет. По ходу дела возникли сложности с составлением гербов лейб-компанцам, имевшим княжеское достоинство, — Килдишеву, Вадбольскому и Кропоткину. Еще в 1752 году Герольдмейстерская контора не смогла выполнить эту работу, ссылаясь на то, что «по сие время княжеских гербов и дипломов никому не сочиняли»{286}.
Тему хозяйства лейб-компанцев лучше всего начать с изучения «квартирного вопроса», который, как водится, был для них одним из самых животрепещущих. Унтер-офицеры, а особенно гренадеры, часто проживали в стесненных жилищных условиях. В конце 1741 года им выделили для проживания дома Крюйса, Олсуфьева и Мусина-Пушкина (называвшиеся так по именам их бывших владельцев), расположенные недалеко от Зимнего дворца. Если сержантам и вице-сержантам выделялось каждому не менее двух «покоев», а капралам и вице-капралам — не менее одного «покоя», то гренадерам — один «покой» на двоих женатых или на четырех холостых.
С. Панчулидзев под «покоем» понимал комнату и в этом видел основную причину частых бытовых скандалов и драк, поскольку две семьи, проживая в одной комнате, не могли обойтись без выяснения отношений. На наш взгляд, в реалиях того времени жилой «покой» мог представлять собой помещение, которое можно было разделить перегородкой. Кроме того, у лейб-компанцев — дворян и офицеров — должна была быть хотя бы минимальная прислуга: по крепостному женского и мужского пола (вместо последнего мог быть денщик), которым тоже где-то надо было ютиться. Мы уже не говорим о детях! Также помимо жилых «покоев» должны были быть и подсобные, хозяйственные помещения (где-то надо было хранить имущество, продукты, дрова, готовить пищу и т. д.).
Выделенные дома периодически ремонтировались. Так, в 1743 году подрядчики взялись это делать за соответственно 550, 1400 и 1700 рублей.
В 1742 году лейб-компания отбыла вместе с императрицей в Москву, на коронационные торжества, и прожила там до зимы. В марте здесь в распоряжение лейб-компании поступило 368 «покоев» из расчета сержантам по три, вице-сержантам, подпрапорщику, квартирмейстеру, капралам и вице-капралам по два, 292 гренадерам — 146, их 230 женам — 115 (один «покой» на двоих, та же норма для барабанщиков и флейтщиков). Во время отсутствия лейб-компании в трех лейб-компанских домах в Петербурге оставляли капрала и пять гренадеров для присмотра за имуществом. Кроме того, эти дома постоянно караулили унтер-офицер, два капрала, 30 рядовых и барабанщик из петербургских гарнизонных полков{287}.
Проблема нехватки жилья возникала с самого существования лейб-компании, но только в 1745 году начальство наконец признало, что квартир в домах Крюйса, Олсуфьева и Мусина-Пушкина недостаточно. В доме Крюйса тогда было 52 «покоя», в доме Олсуфьева — 27 и в доме Мусина-Пушкина — 47; всего — 126 казенных «покоев». К этому времени лейб-компанцы квартировали также «на обывательских дворах» на Миллионной, Луговой и Морской улицах: в двадцати домах на Миллионной улице было занято 57 «покоев», в двенадцати домах на Луговой улице — 34 и в тринадцати домах на Морской улице — 24; всего 115 «обывательских покоев». Да еще четыре гренадера, писарь и подлекарь «стояли на своих дворах». Больше всего помещений (восемь «покоев») в доме Крюйса занимал адъютант Ю. Грюнштейн. Прапорщик Зотов с женой обитал в четырех «покоях» в обывательском доме. Остальные лейб-компанцы размещались в соответствии с указанными выше нормами{288}.
Канцелярия лейб-компании пыталась отстаивать права своих подопечных, по крайней мере в том, чтобы соблюдались положенные нормы. Так, 30 января 1747 года в Главную полицмейстерскую канцелярию Петербурга было направлено требование, чтобы в обывательских домах под «покои» отводились помещения мерой «по три сажени» (естественно, квадратные). То есть по 40 квадратных метров. Причина подобного обращения в том, что лейб-компанцам часто выделяли «покои» меньшего размера, «и во многих местах чуланов и сеней нет». Если все же лейб-компанцам будут опять выделяться «покои» меньше 3 саженей, говорилось в этом документе, то в них «ставить» женатых гренадеров по одной семье, а холостых — по два человека.
В 1748 году квартирмейстер Ефим Ласунский в рапорте на имя А. Г. Разумовского сообщал, что отправлены в отпуск 22 лейб-компанца, а их квартиры «в казенных домах» стоят пустые. Ласунский предлагал занять их теми, кто живет «в великом утеснении», по две семьи в одном «покое», или же теми, кто проживает на обывательских квартирах, отстоящих далеко от места службы. Квартирмейстер также в общей форме спрашивал своего капитан-поручика: не поставить ли каждую семью в один «покой» как в казенных, так и в обывательских домах?
Конечно, рядовых лейб-компанцев раздражали столь «спартанские» условия проживания. Это было одной из веских причин, почему они просились в отпуска в свои имения, где жили в несравненно лучших условиях.
Со временем, правда, жилищные условия лейб-компанцев улучшились. В 1753 году Елизавета Петровна распорядилась передать лейб-компании здание «Старого» Зимнего дворца. В нем в 1761 году числилось 135 жилых «покоев». Теперь уже один «покой» занимала одна семья или два холостых гренадера. Но на всех помещений там не хватило, и в 102 обывательских домах лейб-компанцы занимали еще 235 жилых «покоев» по той же норме{289}. Мы не упоминаем о жилищных условиях офицеров лейб-компании по той простой причине, что они, будучи вельможами, располагали и городскими, и загородными дворцами в своих имениях.
Проживая в столице на казенных или выделенных им обывательских квартирах, лейб-компанцы были вынуждены вести серьезное хозяйство. Например, в 1746 году у сержанта Петра Сурина — кроме членов семьи, проживали семь крепостных, денщик и наемная кормилица, у сержанта Михаила Охлестышева — семь крепостных, денщик и две наемные женщины, у сержанта Михаила Осипова — десять крепостных, у вице-сержанта Василия Храповицкого — одиннадцать крепостных и наемная кормилица, у вице-сержанта Гура Куломзина — восемь крепостных, у капралов, вице-капралов и гренадеров обычно по одному-два крепостному. Как правило, у лейб-компанцев имелись лошади, в основном упряжные, которых где-то надо было держать.
После смерти холостых лейб-компанцев их имущество описывалось, а опись передавалась в канцелярию лейб-компании. В 1761 году у умершего квартирмейстера Семена Бровкина описаны 290 рублей и векселей на 1000 рублей, 2 образа, золотые и серебряные часы, столовое серебро, различные предметы одежды и оружие, пара лошадей, коляска, сани и сбруя. Бровкин оказался книгочеем: у него обнаружились 45 печатных и 19 рукописных книг. Скромнее оказалось имущество умершего в 1759 году гренадера Меркула Филинского: кроме предметов одежды, оружия, медной кухонной утвари и казенных стола, стульев, чернильницы и счетов — куль муки, пуд солонины и пять окороков ветчины{290}.
Разумеется, это не идет ни в какое сравнение с тем, чем владели офицеры лейб-компании. Имеются подробные сведения о хозяйстве поручика лейб-компании графа М. И. Воронцова (благодаря богатейшему фонду Воронцовых в РГАДА, в значительной части опубликованному). По его приходно-расходным книгам за 1752 и 1754 годы видно, что хозяйничал он вроде бы экономно: по месяцам сумма прихода превышала сумму расхода. Приход составлялся из доходов от имений, жалованья и взятых взаймы денег. Расход же складывался из выплат купцам, поставщикам, портным, парикмахерам и прислуге за продукты, предметы одежды и роскоши, книги, уход за садом, строительство «приморского двора» и т. д. Учтены даже 10 и 30 рублей, выданных жене Анне Карловне на карточную игру. Но взятые взаймы деньги надо было отдавать! Неудивительно поэтому, что Воронцов, как мы знаем, то и дело просил императрицу «великодушно пожаловать на расплату хотя некоторой части долгов», реестр которых впечатляет{291}. Не отставали от Воронцова в подобных просьбах и другие вельможи.
Практически все офицеры, унтер-офицеры и гренадеры лейб-компании были помещиками. Офицеры, кроме ландграфа Гессенского, до переворота 25 ноября 1741 года либо не имевшие поместий, либо бывшие мелкопоместными дворянами, в царствование Елизаветы Петровны стали богатейшими землевладельцами, в первую очередь благодаря щедрым пожалованиям императрицы. В предыдущих главах мы приводили конкретные факты подобного рода. Здесь же отметим, что М. И. Воронцов, по собственному признанию, не располагавший «родовым имением», к концу царствования своей благодетельницы владел поместьями с 12000 душ крестьян мужского пола{292}.
В главе пятой мы подробно остановились на указе от 25 ноября 1742 года, сделавшем лейб-компанцев землевладельцами. Адъютанту Ю. Грюнштейну, прапорщику Е. Зотову и семи сержантам были выделены поместья опального графа Головкина в разных уездах, после чего все они превратились в помещиков средней руки. Остальным лейб-компанцам перешли крестьяне дворцовых волостей (бывшие земли князя А. Д. Меншикова) Пошехонского уезда. Вновь зачисляемые в лейб-компанию гренадеры уже никаких поместий не получали.
Новоиспеченные пошехонские помещики столкнулись с серьезными трудностями. Наделить поместьями такое количество новых владельцев и обеспечить их строго определенным количеством крестьян оказалось делом непростым, и это привело к тому, что среди лейб-компанцев образовалось много недовольных: в 1744 году таких набралось более ста человек. Нередко у крестьян одной деревни появился не один, а два и более владельцев, что создавало благоприятную почву для всевозможных хозяйственных споров. Выявлялись и иные проблемы. Например, гренадер Тихон Чигарев жаловался, что в одной деревне ему «отказано» 22 души, а в другой деревне, отстоящей за 70 верст, еще семь, причем из этих семерых «едва половина землю имеют, а другие по миру ходят». Гренадеру Сергею Пехтереву были «отказаны» крестьяне в четырех деревнях (одна от другой на расстоянии 30–40 верст), из которых «едва половина пашню имеют». Более того, среди «отказанных» обнаружилось несколько бобылей, которые «дряхлые и слепые по миру ходят», да восемь детей...{293} Как ни старались чиновники Вотчинной коллегии, но удовлетворить всех недовольных было невозможно.
Ограничением владельческого права стало запрещение пошехонским помещикам продавать крестьян из пожалованных имений без разрешения начальства. Лейб-компанцы писали соответствующие прошения. Так, в 1746 году по меньшей мере семеро просили А. Г. Разумовского разрешить сделки по купле-продаже крепостных душ. В 1747 году он обратился к императрице с накопившимися проблемами по поводу землевладения лейб-компанцев. Он предлагал разрешить им свободно продавать крестьян, а их вдовам владеть пожалованными имениями «по смерть» или «до замужества», но запретить отдавать их в «приданое». «Последний в роде» не мог бы продавать и закладывать эти поместья, а выморочные поместья приписывались бы опять к дворцовым волостям. Имеются сведения о том, что предложения Разумовского если не сразу, то через некоторое время были приняты{294}.
Поскольку большинство участников переворота 25 ноября 1741 года происходили из крестьян, им, став дворянами, приходилось решать вопросы, связанные с судьбой их крестьянской родни. Так, в 1746 году гренадер Василий Лифанов жаловался в канцелярию лейб-компании на владельца села, в котором он родился. Там проживали, будучи крепостными, его престарелые отец с матерью и сестра. Лифанов предлагал помещику обменять отца на своего крестьянина, но тот отказался. По словам лейб-компанца, помещик этот «причиняет отцу... немалые обиды и разорения, и отбирает у него скотину»{295}. Решил ли Лифанов эту проблему — нам неизвестно.
В соответствующих главах мы обращали внимание на склонность лейб-компанцев первого призыва к буйным выходкам и решению различных вопросов при помощи силы. Все это проявлялось и при посещении ими своих поместий. Но справедливости ради надо заметить, что их соседи-помещики отвечали им в этом смысле взаимностью. В 1742 году капрал князь Василий Вадбольский жаловался на своих родственников, которые «завладели насильством» деревней, «купленной» им в Галицком уезде. Сержант Яков Игнатьев в 1744 году обвинял своего соседа, сержанта Преображенского полка, в том, что он, приехав в деревню Игнатьева в Серпейском уезде «многолюдством», «пожал» его хлеб. Крестьяне Игнатьева пытались воспротивиться, но преображенец «палил из ружья и поколол рогатиной человек с восемь». А после и вовсе захватил семнадцать крестьян. Аналогично сообщение капрала Матвея Коробова, чей сосед по «отцовскому» имению во Владимирском уезде, майор Семеновского полка, «отнял насильством у крестьян пахотную землю», а имеющиеся там господские «хоромное строение и сад» перевез в свою вотчину. Эти лейб-компанцы испрашивали отпуск, чтобы разобраться через суд с обидчиками. Защиту у государыни-капитана просил в 1761 году вице-сержант Фома Мордовии. Его обидел лейб-компанец, сосед по пошехонскому имению, сержант Петр Языков. По приказу последнего крестьяне, заручившись поддержкой подьячего местной воеводской канцелярии, «отписали» 85 возов сена у Мордовина и еще шести помещиков; крестьян же Мордовина содержали две недели под караулом «в рабочую пору»{296}.
Подобные жалобы, связанные с самовольством соседей-помещиков и их крестьян, весьма характерны для России того времени, то есть дела, в которых затрагивались интересы лейб-компанцев, не являлись чем-то исключительным. В других случаях обвиняли уже лейб-компанцев. В 1750 году пошехонский воевода Иевлев публично бранил гренадера Шарапова за то, что тот разным местным помещикам «чинил обиды». Подлекарь лейб-компании упрекал гренадера Ивана Семенова в том, что он «воровски» в Пошехонье обирал крестьян (брал с них по 5 копеек). В вымогательстве денег у своих крестьян и их избиении обвиняла гренадера Василия Ларионова Пошехонская воеводская канцелярия. В 1753 году избивал чужих крестьян гренадер Петр Фрязин. Уже упоминавшийся нами гренадер Тихон Чигарев в 1755 году избил вместе со своими крестьянами служителей Троице-Сергиева монастыря. В 1756 году тем же в имении своего соседа занимался капрал Елчанинов. В декабре 1749 года «прославился» вице-сержант Григорий Съедин, происходивший из белгородских однодворцев. Будучи в родных местах, Съедин во главе родственников и соседей (около ста человек!) напал на Воскресенскую слободу, принадлежавшую помещику Бахиреву, и разгромил ее. Следствие по этому делу тянулось очень долго (еще в 1763 году не закончилось), причем Съедин все это время продолжал нести службу в лейб-компании.
Наконец, поистине дикий случай имел место в 1755 году: 10 мая два гренадера лейб-компании Петр Фрязин и Иван Леонтьев были «изрублены в мелкие части». Следствие показало, что лейб-компанцы в тот день пошли поохотиться и подошли к полю, принадлежавшему помещице Акулине Победимской. Поле бороновали ее крестьяне. Лейб-компанцы начали приставать к крестьянам. Те позвали на помощь, которая не замедлила явиться, и над лейб-компанцами учинили расправу. Помещица Победимская была не просто «расспрашивана», но и «пытана в застенке». Она призналась, что приказала крестьянам бить лейб-компанцев, но «не помнила», чтобы приказывала их убить. Свои действия она оправдывала тем, что Фрязин и Леонтьев неоднократно хватали и били ее людей, а ее саму бранили «матерно» и стреляли из ружья (что похоже на правду, ведь Фрязина уже в подобном обвиняли). Крестьяне же на следствии показали, что помещица велела бить лейб-компанцев «до смерти». В итоге Победимскую приговорили к «вечному» содержанию в дальнем монастыре, а девять ее дворовых и крестьян были наказаны кнутом, у них «вырезали» ноздри и отправили их «в вечную работу» в Сибирь, на Нерчинские заводы{297}.