Александра Осиповна Россет (в замужестве Смирнова), по определению императора Николая I, «царствовала над русскими поэтами». После себя она оставила «Записки», представлявшие собой целый ряд отдельных текстов, в том числе написанных в форме диалога. Разрозненность «Записок», не предназначенных специально для печати, — это просто записи для памяти наиболее интересных событий, встреч, бесед, которых много было в жизни этой женщины, — заставили ее дочь Ольгу на склоне своих лет (в конце XIX века) заняться их систематизацией. Ольга Смирнова утверждает, что она «ничего не исправляла, ничего не изменяла». По ее мнению, «Записки» матери интересны как «живое отражение эпохи, двора, салона Карамзина, светского кружка, где вращались Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Вяземский — все, что мыслило и писало в России; интересны отношения государя (Николая!. — А. Д.), императрицы и великого князя Михаила Павловича к этому кружку, где был принят и юноша Гоголь, где он начинал свою литературную карьеру».

Что же это была за женщина — Александра Осиповна Россет? Она родилась в 1809 году. Ее отец, французский дворянин Жозеф де Россет, эмигрант, флотский офицер, начал служить в России еще во времена Потемкина. Осип Иванович (по традиции имена иностранцев русифицировались) участвовал в русско-турецкой войне 1787–1791 годов, а позже был комендантом Одесского порта. В Одессе же он женился на девице из рода Лорер (из немцев французского происхождения, прибывших в Россию при Петре III), которая по материнской линии происходила из грузинской фамилии князей Цициановых. Имение Лореров было в Малороссии, и мать нашей героини охотнее всего использовала в общении «малороссийский» язык. Как видим, Александра Осиповна вышла из семьи, характеризовавшейся причудливым смешением наций и языков.

Итак, она родилась в Одессе. Детская память хранила картинки семейного быта: сад, ровесников, с которыми играла, отца и мать. В детстве Александра жила и в малороссийском имении семьи — Галаклее и, как сама как-то призналась Пушкину, до семи лет говорила «по-малороссийски». Отец умер в 1813 году. Признавая его заслуги перед престолом, устройством детей занялась императорская семья. Александру, которой покровительствовала императрица-мать Мария Федоровна, поместили в привилегированный Екатерининский женский институт в Петербурге. Двое старших братьев поступили там же в Пажеский корпус, а двое младших остались взрослеть на попечении у дяди. Мать Александры вышла вторым браком замуж за генерала Арнольди, от которого имела много детей, так что забот у нее прибавилось.

Позже Александра Осиповна подробно расскажет в своих записках о порядках Екатерининского института, о визитах в институт членов императорской фамилии, о страшном петербургском наводнении 1824 года и о восстании 14 декабря 1825 года, которые пришлись на ее институтские годы. Так, молоденькая Александра запомнила посещение института императорской четой по случаю концерта знаменитой итальянской певицы Каталани. Императора Александра I Рос-сет «нашла... очень красивым; главное, элегантным и величественным». Императрица Елизавета Алексеевна выглядела «некрасивой, маленькой, худенькой, старше государя; у нее на лице красные пятна».

Кумиром «институток» была их патронесса, императрица-мать Мария Федоровна. Она называла их «дети мои». И действительно, выпускницам, «у которых не было средств», она давала «полное приданое», сама присутствовала «при операциях и приезжала даже в тех случаях, когда требовалось придать бодрости какой-нибудь девочке, которой должны были выдернуть зуб». Россет пишет, что «члены императорской фамилии платили за воспитание множества мальчиков и девочек... Великий князь Михаил Павлович экипировал бедных кадет сотнями» за свой счет.

Наводнение 1824 года Александра запомнила таким: «Мы окончили урок... Вода поднялась так высоко, что барки, переполненные народом, прибило к институтской решетке... нижний этаж был уже в воде... Ветер бушевал. Шел проливной дождь. На черной воде, покрытой пеной, плавала мебель и трупы животных. Одна из классных дам видела даже плывущий гроб». Позже великий князь Михаил Павлович «хвалил хладнокровие графа Бенкендорфа и Милорадовича. Они объезжали город на лодке. В некоторых местах волны были такие же громадные, как в море». Петербургский губернатор генерал Милорадович, по мнению Россет, «подражал государю» и «был очень смешон».

Из института Россет вышла в 1826 году, в семнадцатилетнем возрасте. «Она понравилась молодой императрице Александре Федоровне (жене Николая!. — Л.Д.), и та захотела взять ее к своему двору». Так началась ее придворная служба в качестве фрейлины. Причем ей поначалу приходилось «дежурить при обоих дворах» — как при Александре Федоровне, так и при Марии Федоровне, — до смерти последней в 1828 году.

Александра Осиповна входила в круг избранных лиц, с которыми император Николай I, императрица Александра Федоровна, великий князь Михаил Павлович коротали свои вечера во дворце. Наша героиня нередко читала августейшим собеседникам по их просьбе произведения Пушкина и Гоголя. Много было разговоров на темы недавней истории, периода наполеоновских войн. При этом в «Записках» о своем фрейлинстве Россет порой рассказывает с некоторой долей иронии. Так, когда императрица и ее фрейлины жили в военном лагере в Красном Селе (на летних маневрах), им приходилось испытывать много неудобств: избалованным дворцовыми порядками дамам непросто было адаптироваться к почти что армейским условиям проживания на лоне природы. Наша героиня пишет: «Мы одевались как солдаты, когда бьют тревогу... Я думаю, что даже солдаты не одеваются так быстро, как мы оделись вчера; к тому же мы умирали с голоду» и т. д.

Ольга Смирнова рисует такой образ Александры Осиповны: небольшого роста, «брюнетка с классическими чертами, с чудесными глазами, очень черными; эти глаза то становились задумчивыми, то вспыхивали огнем, то смотрели смело, серьезно, почти сурово. Многие признавались мне, что она смущала их своими глазами, своим прямым, пронизывающим взглядом. У нее были черные, со стальным оттенком, волосы, необыкновенно тонкие... сложение статуи: ноги, затылок, форма головы, руки, профиль, непринужденные движения, походка — все было классическим». Не удивительно, что многие попадали под обаяние «черноокой Россети», как ее называл Пушкин: смело можно назвать любого известного литератора и интеллектуала периода царствования Николая I, кто так или иначе отдал дань ее чарам. Александра Осиповна «не была специалисткой ни в какой области, но, как указывали Вяземский и Хомяков, в ней были душевная гармония и полнота». Не удивительно, что в ее гостиной можно было встретить и поэтов — «властителей дум» тогдашней России, и членов царской фамилии, в том числе самого императора. Причем, как подчеркивает Ольга Смирнова, государь бывал «необыкновенно откровенен». «С полной искренностью и откровенностью» разговаривали «с государем и всей царской фамилией» Жуковский, Вяземский, Пушкин и другие великосветские интеллигенты. Можно поразиться умению хозяйки гостиной создать атмосферу естественного и простого общения государя со своими подданными, пусть и принадлежавшими к светскому обществу.

Центральная фигура «Записок» Александры Осиповны Россет — Александр Сергеевич Пушкин. Россет знакомится с Пушкиным в 1828 году. Разница в возрасте между ними — десять лет. Если Александра Осиповна — восемнадцатилетняя фрейлина, недавно вышедшая из Екатерининского института, то Александр Сергеевич — хорошо известный двадцативосьмилетний поэт. Между тем многочисленные записи о Пушкине (в основном это подробные изложения его взглядов на литературу, историю, политику и проч., которые он высказывал во время личных бесед с Россет или дискуссий с другими известными людьми в гостиных и на вечерах у нее дома) свидетельствуют, что общались они на равных. В то время в кругу великосветских интеллигентов было принято давать друг другу прозвища. Так, еще со времен литературного кружка «Арзамас» Пушкина обычно называли Сверчком. Жуковский называл его Фениксом, а Россет предпочитала звать Искрой. В свою очередь, у Александры Осиповны была масса прозвищ: «донья Соль», «южная ласточка», «пэри», «колибри», «дева Роза» и т. п.

Как вышло, что Пушкин общался на равных с молодой фрейлиной и часто их беседы были весьма откровенными? Разумеется, одна из причин на поверхности — оба принадлежали «к высшему обществу». Но важно и то, что Россет сразу же «обозначила» себя как умная, образованная, понимающая толк в литературе барышня. То, что она являлась поклонницей пушкинского таланта, также способствовало интересному общению. Вот как Александра Осиповна описала свою первую встречу с Александром Сергеевичем на вечере у Карамзиных: «Я увидела, что вошел незнакомый молодой человек, невысокий... Меня поразило то, как он вошел, поразили непринужденность, оригинальность, развязность, прекрасные манеры... Незнакомец быстро прошел через залу, в гостиную, где сидели серьезные люди. Я заметила, что он отлично держится». Представила Пушкина «черноокой Россети» Екатерина Андреевна Карамзина — хозяйка салона, вдова Н. М. Карамзина. Александра Осиповна «согласилась» танцевать с поэтом мазурку. Тут же она «рисует» его портрет: «У него голубые глаза с серым оттенком; когда зрачки расширяются, то глаза кажутся черными. Странные глаза: они меняют цвет, глаза говорящие. Его волосы вьются, но они не черные и не курчавые. Зубы — поразительной белизны... Губы полные, но не очень толстые. В нем ничего нет негритянского. Воображают, что он непременно должен походить на негра, потому что его предок Ганнибал... Но Ганнибал не негр, а абиссинец, у него были правильные черты, лицо длинное и сухое... Софи Карамзина говорила мне, что Пушкин до двенадцати лет был блондином и потемнел уже позже. Его мать белокурая, и хотя происходила от Ганнибала, но ничем не напоминала негритянку... У Пушкина прекрасные руки с очень тонкими пальцами... Он простой, но элегантный; отлично держит себя, но танцует дурно… У него грустная и добрая улыбка; голос очень приятный: в этом голосе есть что-то откровенное. Время от времени он насмешливо улыбается».

А вот как мемуаристка отзывается о характере и таланте Александра Сергеевича. «Каждый раз, что я говорю с Пушкиным, я выношу из разговора прекрасное впечатление. Обо всем он передумал и размышлял о множестве предметов... Он какой-то всесведующий, всезнающий, и у него оригинальный взгляд на историю». Особенно привлекателен был поэт во время споров, дискуссий: «У Пушкина были целые взрывы остроумия. Когда он в ударе — это просто фейерверк. А его гомерический, заразительный смех! Во всем мире нет человека, менее его рисующегося, это большая прелесть». И еще: «Когда Пушкин одушевляется, он горячится и делается неистощим: он никогда не банален, напротив, замечательно своеобразен». Александр Сергеевич проявлял трогательное участие к своим добрым знакомым, особенно к женщинам: к Карамзиной, княгине Вяземской, Хитрово. На этом настаивает Россет, ибо «многие воображали, что у Пушкина не было сердца — только потому, что он был насмешлив, скептически отзывался о любви, о дружбе и вообще саркастически говорил о чувствах». Как бы подытоживая свою оценку гениального поэта, Александра Осиповна замечает: «Пушкин был прежде всего человек. Он любил свою жену, своих детей, он обладал великими качествами: он был честный гражданин, патриот без шовинизма, он имел свой взгляд на государство, установившиеся убеждения... он любил народ, при всем этом в душе его звучала религиозная струна». Любопытно, что как-то Александр Сергеевич поинтересовался мнением нашей героини о себе. Та ответила: «Вы очень добры... преисполнены ума и таланта, одним словом, вы именно таковы, каким мне вас изобразил Жуковский, то есть вы — феникс». В ответ, после «гомерического хохота», поэт сказал о себе: «Я не зол, никому не желаю дурного, я не изменник, не лгун; я вспыльчив, но не злопамятен и не завистлив. Я искренен и умею любить своих друзей и быть им верным, но у меня колкий язык».

Этот «колкий» пушкинский язык много вредил поэту. У него в высшем свете имелось много недоброжелателей, а то и прямо врагов. Причиной тому часто были едкая эпиграмма, острое сатирическое стихотворение. Вместе с тем по рукам ходили произведения, так сказать, «под Пушкина». Ольга Смирнова отметила, что «Пушкину приписывали множество эротических стихотворений, эпиграмм и тривиальных сатир». Однажды он с грустью говорил Александре Осиповне Россет: «Я и так краснею за то, что написал: я хотел бы все взять назад и сжечь... мне приписывают все глупости, которые теперь ходят по рукам... Все экспромты, сочиненные мною спьяну, — записывались, переписывались и разносились. Сколько врагов создали мне мои друзья и почитатели». Иначе говоря, Александр Сергеевич — жертва собственной популярности. Мало того, что его друзья предавали гласности то, что предназначалось для узкого круга и было сказано на пирушке. Графоманы еще и сочиняли за него.

Принципиальный вопрос: отношение к Пушкину императора Николая I и императорской фамилии. Россет отмечает, что оно было не просто лояльным, но прямо-таки дружественным. Достоянием общества стала фраза, брошенная Николаем I в 1826 году в разговоре с графом Блудовым, что Пушкин — «самый замечательный человек России». Известно, что во время первой встречи с поэтом царь пожелал быть его «цензором». И действительно, Николай просматривал произведения, которые Александр Сергеевич передавал ему. Посредником в этом выступала как раз Россет. В ее «Записках» не раз говорится о том, как она передавала пушкинские работы и затем сообщала поэту мнение государя о них.

Кроме того, Пушкин нередко встречался с Николаем I во время прогулок (царь сам инициировал такие встречи), да и на вечерах в разных домах. Александра Осиповна часто отмечает, что «государь очень хвалил Пушкина». Разговоры о нем императора и императрицы в присутствии фрейлины Россет были частыми. Александра Осиповна писала: «...Государь любит Пушкина и всегда справедлив к нему». Через нее император не раз передавал «советы» Пушкину «быть благоразумнее: не задирать людей», поскольку Николаю I жаловались на поэта его недоброжелатели.

В «Записках» представлены восторженные отзывы царя о стихотворениях, поэмах «Граф Нулин», «Медный всадник», «Полтава», драме «Борис Годунов», романе «Евгений Онегин» и др. Николай I высоко ценил Александра Сергеевича, и, когда зашла речь о «Ревизоре» Гоголя, он заметил, что, «если Пушкин находит у автора талант — этого достаточно». В том же ключе о поэте высказывался и брат императора — великий князь Михаил Павлович. «Вначале он был предубежден против Пушкина», но потом переменил мнение. Как-то он сказал: «Смотрите, как оклеветали Пушкина! Кроме того, что он талантлив, он вполне порядочный человек, рыцарь. Какой честный и гордый характер! Он очаровал меня». Императрица Александра Федоровна, говоря о таланте и характере Александра Сергеевича, вторила своему августейшему супругу. Она как-то передала Россет слова Николая I о первом поэте России: «Ваш поэт может быть спокоен; государь уверен в его совершенной честности и прямоте; он убежден, что Пушкин никогда в жизни не изменит им, что он ничего не сделает исподтишка, государь знает, что он вполне порядочный человек, но, к несчастью, он создал себе множество врагов. Это большая ошибка с его стороны. Но нам она доказывает его искренность и откровенность. Государь хорошо это знает».

Надо сказать, что, по утверждению Александры Осиповны, Пушкин отвечал императорской семье взаимностью. Так, незначительные поправки царя к «Графу Нулину» вызвали у поэта «восторг». Он заметил, что у государя есть «определенный вкус и критическое чутье». (Тут же Ольга Смирнова замечает, что «эта сторона характера Николая Павловича мало известна и еще недостаточно оценена».) Когда Николай I поручил Пушкину быть историографом и разрешил заниматься в архивах, Россет заметила: «Искра ничего лучшего не желает. Он в восторге». А вот сохраненные ею высказывания Александра Сергеевича, к которым нечего прибавить: «Мне хотелось бы, чтоб государь был обо мне хорошего мнения... Я ему очень предан. У него характер непреклонный, но ум — нет. Когда он убедится в чем-нибудь, он первый признает свою ошибку и дает себя разубедить. Это громадное достоинство. От этого с ним можно говорить откровенно... Меня упрекают в том, что я предан государю. Думаю, что я его знаю; и знаю, что он понимает все с полуслова. Меня каждый раз поражает его проницательность, его великодушие, его искренность». И еще: «Он наидоверчивый из людей, потому что сам человек прямой; а это-то и страшно. Он верит в искренность людей, которые часто его обманывают».

Конечно, читатель может усомниться в том, что Александр Сергеевич так оценивал Николая I, которого российские либералы не очень-то жаловали и наградили прозвищем «Палкин» за наследственную любовь к муштре и парадам. Возможно, Россет, известная близостью к императорской семье, слишком пристрастна и не всегда точна. Современники намекали даже, что Александра Осиповна Россет была любовницей Николая I (правда, никаких подтверждений этому нет). Но по нашему мнению, отношение Пушкина к царю описано достоверно. Может, просто фрейлина знала царя лучше, чем русская либеральная общественность?

Что же касается «недоброжелателей» поэта, то самым влиятельным из них, по мнению Россет, был управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, шеф корпуса жандармов граф А. X. Бенкендорф. Сам Пушкин открыто об этом говорил Александре Осиповне. Она передает его слова так: «Человек мне наиболее враждебный — Бенкендорф; из-за «Цыган»; он защищал немца, который украл мое авторское право на второе издание; начало нашего антагонизма относится, я думаю, к этому времени; кроме того, он обладает педантичным упрямством немецкого советника, он совершенно лишен идеала, воображения и был бы прекрасным чиновником в Гессен-Касселе и всякой другой трущобе; он действует в стране, которой не знает; он исполнен тайного презрения немцев к России, он не любит Россию, не любит государя, так как совсем не понимает его... Я чувствую, что он мне вредит и будет вредить… Это Бенкендорф настроил против меня Уварова (министра просвещения. — Л.Д.), когда я написал стихотворение на выздоровление Лукулла; я нисколько не метил в Уварова». Россет на это ответила: «Не давайте на себя оружия Катону (это было прозвище Бенкендорфа, данное великосветским интеллигентским кружком. — А. Д.)... государь, которому приписывается многое, даже не подозревает, что эти вещи делаются его именем». Пушкин продолжал: «Не думайте, чтобы у меня было предубеждение против Бенкендорфа; я признаю за ним некоторые достоинства: он усерден, честен... но у него совершенно ложный взгляд на русский характер и на приемы, с какими можно исполнять его полицейскую должность. Государю известно, что он усерден, честен, что в отношении честности он джентльмен, и его величество полагает, что честность эта распространяется и на остальные действия».

Бенкендорф был очень влиятелен. И как только Пушкин давал к тому повод, он нападал на поэта. Шеф жандармов часто представал «большим роялистом, чем сам король» — он больше тревожился за устои самодержавия в России, чем сам Николай I! Так, он набросился на Пушкина из-за его стихотворения «Анчар», полагая в нем прямой намек на российскую действительность. В конце концов пришлось вмешаться Николаю I и взять поэта под защиту. Император поделился своими аргументами с Россет: «То был раб, а у нас крепостные. Я прекрасно понял, что хотел выразить этим стихотворением Пушкин... он совершенно прав, говоря, что прежде всего мы должны возвратить русскому мужику его права, его свободу, его собственность». В другом месте «Записок» мемуаристка замечает: «Мне кажется, что ему (Бенкендорфу. — А. Д.) хотелось бы совсем упразднить русскую литературу».

Бенкендорф питал к Пушкину «антипатию» с 1826 года. Об этом Александре Осиповне говорил граф Блудов: «Государь призвал Пушкина, не посоветовавшись с графом Бенкендорфом, воображающим, что с ним следует совещаться по всякому делу. В качестве шефа жандармов он хотел распространить свою опеку на самого государя». Не исключено, что Пушкину Бенкендорф не доверял из-за его близости к декабристам. Если бы в 1826 году царь посоветовался с шефом жандармов насчет определения дальнейшей судьбы поэта, то «Катон» явно бы порекомендовал для него что-то вроде ссылки.

Читатель может задать вопрос: почему же Николай I, если он весьма положительно отзывался о характере и таланте Пушкина, не приказал Бенкендорфу оставить поэта в покое? И почему император, скажем мы, не выпускал Александра Сергеевича за границу? Александра Осиповна несколько раз касается этой темы. Как-то Пушкин признался ей, что, провожая одного приятеля в Кронштадт, он едва удержался от желания «спрятаться где-нибудь в каюте и просидеть там до тех пор, пока корабль не выйдет в открытое море». В 1828 году Александр Сергеевич собирался в Париж и даже написал об этом Бенкендорфу, но, как мы знаем, разрешения не получил. Позже он страстно желал посетить Англию и Италию, но и сам, похоже, не верил, что эти мечты могут осуществиться. «Это воздушные замки, друг мой», — сказал он однажды о собственных планах. Очевидно, Николай I все же прислушивался к предостережениям Бенкендорфа и ему подобных, а возможно, и сам проявлял осторожность: спокойнее было, когда Пушкин находится перед глазами и все его произведения проходят августейшую цензуру.

Судя по «Запискам», Александра Осиповна не одобряла выбор Пушкиным жены. Наталья Николаевна Гончарова, по определению нашей героини, «так необразованна; из всех его (Пушкина. — А. Д.) стихотворений она ценит только те, которые посвящены ей». В обществе Наталья Николаевна часто воспринималась «ребенком», которого муж «обожает и очень балует». Императрица, например, как-то заметила, что Натали «похожа на героиню романа, она красива, и у нее детское лицо». Россет пишет, что гениальные пушкинские стихи наводили «смертную тоску на его жену». Будто бы даже однажды в присутствии мемуаристки Наталья Николаевна воскликнула: «Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!» Александра Осиповна пишет, что от обиды за поэта «кусала себе губы, чтоб удержаться от вмешательства». Пушкин же отшутился: «Натали еще совсем ребенок. У нее невозможная откровенность малых ребят». В общем, Наталья Николаевна ухитрялась оставаться «ребенком», даже будучи матерью четырех детей!

Вообще отношение семьи Гончаровых к Пушкину вызывало у Александры Осиповны отторжение. Он с досадой пишет: «Семья ее (Гончаровы. — А. Д.) так мало способна ценить Пушкина, что несколько более довольна с тех пор, как государь сделал его историографом империи и в особенности камер-юнкером; они воображают, что это дало ему положение... В их глазах гениальный поэт — ничто!» Тут же Россет замечает, что «Пушкина раздражали и приятели, которые смеялись над камер-юнкером, которому за тридцать, тогда как вообще камер-юнкеры очень молодые люди». Из ее «Записок» прямо вытекает, что в основе трагедии, происшедшей с Пушкиным, лежала неспособность его жены-«ребенка» оценить гениальность мужа. Но об этом — позже.

Постоянно присутствовала в беседах Пушкина с Александрой Осиповной тема декабристов. Она вспоминала: «Пушкин приходил ко мне и показывал стихи Одоевского и письмо, присланное из Сибири. Он долго говорил о деятелях 14 числа; как он им верен! Он кончил тем, что сказал: «Мне хотелось бы, чтоб государь был обо мне хорошего мнения. Если бы он мне доверял, то, может быть, я мог бы добиться какой-нибудь милости для них»». В особенности поэт мечтал помочь Кюхельбекеру. Александр Сергеевич случайно встретил своего лицейского друга на почтовой станции, когда его везли в крепость Динабург. Пушкин собирался поговорить о Кюхельбекере с Николаем I «в тот день, когда одна из поэм очень понравится государю». Поэт хотел просить для «Кюхли» ссылку в Сибирь, которая для него была куда лучше, нежели тюремное заключение.

Когда ему сказали, что в Петропавловской крепости принято служить панихиды по погибшим или казненным здесь узникам, он попросил Александру Осиповну узнать о панихиде по пяти повешенным декабристам. Наша героиня спросила об этом у великого князя Михаила Павловича, на что брат императора ответил: «Само собою разумеется». Пушкин как-то признался Россет, что он «всегда служил панихиду по декабристам (пяти казненным. — А. Д.) в день именин их». Он расспрашивал Россет о том, что она наблюдала в Царском Селе в день казни декабристов. Александра Осиповна видела государя, который «был бледен и мрачен». Когда было получено известие о казни, Николай I «отправился в часовню и велел отслужить панихиду, на которой он присутствовал, а затем заперся в своем кабинете». В тот же день Россет стало известно, что «Бенкендорф стоял за смертную казнь для примера», то есть именно он был самым решительным сторонником казни. Причем вначале император определил расстрел, поскольку приговоренные к смерти были офицерами и по традиции именно этот вид казни был приличен для них. Но кто-то (уж не Бенкендорф ли?) настаивал именно на повешении, и царь «с трудом согласился».

Александра Осиповна обращает внимание на высказывания Александра Сергеевича о женщинах. Однажды Вяземский спросил Пушкина, «нравятся ли ему ученые женщины XVIII столетия?». Тот ответил: «Нет, они были педантки; да и вся эта эпоха меня не восхищает». Вообще же поэт считал, что удел женщины вовсе не в том, чтобы быть «только хозяйкой, или нянькой, или светской барыней». Он выделял умных женщин и говорил: «Я больше всего люблю женщин, искренне любящих поэзию... Такие женщины приводят меня в восторг, даже если они говорят, что тот или другой стих у меня плох. Это — мои друзья». Это последнее высказывание объясняет, почему он считал своим искренним другом Александру Осиповну Россет. О ней, в ее присутствии, он как-то сказал Николаю I: «Это мой самый строгий цензор; она уважает поэзию, но не поэтов. Она третирует их свысока, но у нее музыкальное и верное ухо». Именно после этого разговора император «назначил» нашу героиню быть «курьером Пушкина», то есть передавать ему его стихи. По вполне понятным причинам в «Записках» почти не приводится высказываний Пушкина о характере и способностях мемуаристки. Александра Осиповна позволила себе упомянуть лишь рассуждение поэта о том, как «умно» и удобно обставлены ее кабинет и будуар. Из этого он сделал заключение об «уме и вкусе» хозяйки.

Разумеется, при встречах в кругу великосветских интеллигентов, каждый из которых так или иначе участвовал в литературной жизни России, было много споров о литературе. Пушкин прекрасно разбирался в древней и средневековой литературе, в произведениях европейских и отечественных поэтов и писателей Нового времени. На вопрос Россет: «К чему дают ученикам, школьникам произведения греческих и латинских авторов, если они часто неудобны для чтения?» — поэт сказал, что такие древние авторы, как Гомер, Гесиод, Еврипид, Софокл, Вергилий и Эсхил, «вполне пристойны». Есть у древних «комедии малопристойные, есть у них поэты вольные и циничные; но все же они неизмеримо менее развратны, чем некоторые французы». Касаясь средневекового эпоса, Пушкин заметил, что «разница невелика между Сагами, Эддами и песнью о Нибелунгах... Трубадуры Прованса старше немецких; а что касается литературы французской и английской эпохи первых трубадуров, то они вполне тождественны». Причем поэт подчеркивал, что север и северо-запад Европы всегда были более «варварскими», в том числе и с точки зрения литературного процесса. Александр Сергеевич полагал, что византийская культурная традиция отразилась на русской: «К нам проникло множество языческих легенд». Вообще для него было типично утверждение о заимствовании и сочетании у всех народов чужой и собственной культурной традиции. Говоря о славянских корнях русской литературы, поэт вспоминал сказки «своей бабушки и Арины» (то есть няни Арины Родионовны).

Обращаясь к европейской литературе, Александр Сергеевич заметил, что, читая «Божественную комедию» Данте, он понял, что «прекрасному надлежит быть величественным». Данте он сравнивал с Шекспиром: «Это два гиганта, создавшие целое человечество». Шекспира Пушкин считал «великим образцом драматурга. Посмотрите, сколько человеческих фигур он создал из разных стран, разных эпох... Шекспир — явление единственное и останется единственным». Поэт выделял французскую литературу XVII–XVIII веков (Расина, Корнеля, Мольера, Фенелона, Ларошфуко, Бомарше, Вольтера...). Он считал, что в XVIII веке «французский ум дошел до своего высшего расцвета».

Довольно много размышлений Александра Сергеевича приведено мемуаристкой о современных ему авторах. Особенно он почитал Байрона: «Этот человек понял Восток, Грецию, античный мир, океан, Рим, оба Рима: языческий и христианский». В то же время, будучи уже в зрелом возрасте и признанным первым русским поэтом, Пушкин пересматривал свое отношение к знаменитому англичанину. Так, реальный Мазепа — лицо трагическое, а у Байрона он трактуется в романтическом ключе. Некоторые поэмы, которыми Александр Сергеевич «в былое время так восторгался, за исключением удивительных описаний и стихов, (ему) уже мало говорят». Все же Пушкин считал «вещами единственными не только в английской литературе, но и в других» поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда», «Каин», «Проклятие Минервы», ряд стихотворений. В качестве любимых авторов он выделял Шенье («Да — это настоящий поэт; его даже можно назвать греком»), Гейне (он — «великий лирик и в то же время очень остроумный; такое сочетание весьма редко»), Гюго с его «великим лирическим талантом». Что касается авторов исторических романов, то Пушкин больше других ценил Вальтера Скотта: «Его герои из народа; чувствуется, что это почерпнуто прямо из народного характера, в них есть свой особенный, сухой юмор...» А вот «герои Дюма — хвастунишки, но в них нет ничего подлого, ничего низкого».

В великосветском интеллигентском кружке часто вспыхивали споры о польском поэте Мицкевиче. Как утверждает Александра Осиповна, творчеством Мицкевича был «чрезвычайно увлечен» Вяземский. Пушкин называл польского поэта «великим лириком», но ему не нравилось, что он слишком подражал Байрону. Из русских авторов Александру Сергеевичу приходилось защищать Кондратия Федоровича Рылеева — между прочим, от нашей героини. Александра Осиповна не была почитательницей его творчества. Пушкин же доказывал, что в поэме «Войнаровский» «встречаются великолепные строфы». Кондратий Федорович «обладал огромным талантом, но подчинил вдохновение и воображение» своим политическим целям. Это последнее Александр Сергеевич считал ошибкой, ибо «историческая правда есть настоящая поэзия, заключающаяся в самой жизни» (этому правилу поэт, по его словам, всегда стремился соответствовать). Рос-сет была уверена, что Пушкин восхищается стихами Рылеева «по дружбе» к нему. По свидетельству самого Александра Сергеевича, они были с Рылеевым «в переписке». Конечно, Пушкин чтил память казненного поэта, но вряд ли он оценивал Кондратия Федоровича «по дружбе», а не по его таланту.

Не менее обстоятельно говорили и об истории. Надо сказать, что целого ряда сюжетов из отечественной истории касался в разговорах с Пушкиным Николай!. Император (неожиданность для многих наших читателей) высказывался отрицательно о законодательстве по крепостному праву, которое появилось во время правления Бориса Годунова при царе Федоре Ивановиче и во время царствования самого Годунова. Николай I «не разделял мнения Карамзина о необходимости этой меры» тогда. Вообще, утверждает Россет, император собирался выкупить крепостных у помещиков, но мероприятие это проведено не было.

Конечно, крепостное право в XIX столетии было тормозом социально-экономического развития страны. Но складывалось оно в средневековой России постепенно, по мере социально-экономического развития страны, и мнение Николая I о том, что его ненужно было «вводить» (если оно, конечно, передано верно), — по сути, антиисторично.

В присутствии Александры Осиповны император высказывал императрице свои впечатления о драме «Борис Годунов». Он не верил, что Лжедмитрием I был Григорий Отрепьев (этой версии придерживались Карамзин, Пушкин, да и придерживается большинство современных историков). Аргументы императора не лишены логики: «Невозможно, чтобы Отрепьев, воспитывавшийся в Москве, мог говорить по-польски и знать латынь. Он был послушник, а монахи тогда были совершенно невежественны». Кроме того, Отрепьева «хорошо знали в Москве». Самозванец, по мнению императора, «был литвин или галицкий авантюрист».

Как-то Александра Осиповна подробно записала за Александром Сергеевичем переданный им целый пласт рассуждений императора об истории XVIII столетия: о захоронении в Петропавловской крепости царевича Алексея Петровича и царя Ивана VI Антоновича, о происхождении так называемой княжны Таракановой, о двух детях императрицы Елизаветы Петровны от ее тайного брака с Алексеем Разумовским. Николай I советовал Пушкину «прочитать все воспоминания того времени о Петре Великом и его дневник... Он восторгался Петром Великим». Погибшего на плахе при императрице Анне Ивановне Артемия Петровича Волынского Николай I характеризовал как «человека способного, но дурно окруженного». Бирон же, по мнению царя, «отличался хитростью, постыдными пороками, страшною алчностью, холодною жестокостью и ненавистью к русским» и т. д. В оценке либерального реформатора М. М. Сперанского мнения Пушкина и Николая I сошлись. Поэт (как замечает мемуаристка, не любивший Сперанского) отдавал ему должное как человеку «умному, но с понятиями XVIII столетия». Император, который ненадолго приблизил к себе Михаила Михайловича, согласился с поэтом, сказав: «Я ошибся относительно него».

Царь часто беседовал с Пушкиным об отечественной истории после того, как назначил его «историографом». Николай Павлович, по свидетельству мемуаристки, поощрял интерес поэта к историческим изысканиям и написанию произведений на исторические темы. Вообще же из «Записок» Россет следует, что не только Николай I, но и его брат, великий князь Михаил Павлович, имели основательные познания в истории России и знали порой такие факты, которые были скрыты даже от таких ее «знатоков», как Карамзин и Пушкин. Члены императорской фамилии могли спокойно затребовать любой документ из архивов, да и в личных библиотеках у них имелось немало раритетов.

Александра Осиповна также приводит меткие наблюдения самого Пушкина об истории России и об исторических деятелях. Так, о русских князьях Владимире Святом, Владимире Мономахе, Ярославе Мудром, Александре Невском поэт «отзывался с большой похвалой». Ивана III Пушкин считал «страшнее своего внука (Ивана Грозного. — А. Д.). Женщины падали в обморок при виде его; и при этом он был под башмаком у своей гречанки». Александр Сергеевич имел в виду вторую жену Ивана III — Софью Палеолог и, надо признать, несколько преувеличивал ее влияние на политику мужа. Важная деталь: Александр Сергеевич справедливо указывал на то, что Иван III и Иван IV Грозный были не более жестокими и кровавыми правителями, чем их европейские современники XV–XVI веков: французский король Людовик XI и английский король Генрих VIII. В этот период и в России, и в европейских государствах происходил процесс укрепления монархической власти посредством наступления на права феодалов. Отсюда подчас изощренная жестокость и кровопролитие.

Особенно Пушкин ценил Петра Великого (в этом, как мы видели, он был солидарен с Николаем I): «Он был гениален во всем, что имело отношение к будущности страны... и совершенно сын своего века в исполнении, в мелочах и в нравах». Вяземский же «с горечью порицал приемы Петра и превозносил Екатерину II». Пушкин возражал: «Я ничего не отнимаю от нее... но она явилась позже... я не могу простить ей разорение духовенства, закрепощение малороссов и то, что, когда она согласилась на раздел Польши, она не взяла Галицию и Галицкую Русь с другими русскими провинциями». Относительно оценки роли Петра Великого Александр Сергеевич часто спорил с известным славянофилом А. С. Хомяковым. Мемуаристка замечает, что Хомяков «нападал на Петра» в основном за то, что «он задавил национальную гордость, национальное чувство». Пушкин ответил: «Ты не убедишь меня в том, что Петр не был патриотом. Я нахожу его голландское платье матроса не менее русским, чем восточные костюмы и азиатские привычки Ивана IV или чем византийский этикет старой Москвы». Наконец, Хомяков выпалил: «Он убил своего сына (царевича Алексея. — А. Д.), заточил в монастырь свою жену (Евдокию Лопухину. — А. Д.) и женился на маркитантке (Екатерине Скавронской. — А. Д.)». Поэт стоял на своем: «Сын его изменил России; это был негодяй. Жена его тоже была негодной женщиной... а маркитантка спасла при Пруте русскую армию, и ей мы обязаны окончанием Петербургской академии... Алексей и Дуня Лопухина не стоили Екатерины Скавронской».

Александр Сергеевич, когда однажды зашла речь о знаменитых придворных английской королевы Елизаветы I, высказался, что при дворе императрицы Елизаветы Петровны также имелось немало «личностей выдающихся и полезных, в особенности Шувалов (граф Петр Иванович. — А. Д.)». Хорошо известно пристальное внимание Пушкина к пугачевскому восстанию. Оно отражено в его творчестве («Капитанская дочка» и «История Пугачевского бунта»). Александре Осиповне он прямо признавался, что «влюблен в «маркиза» Пугачева» («маркизом» крестьянского предводителя называла Екатерина II. — А. Д.). Правда, позже поэт сказал ее мужу, что он согласен с императором, который заметил как-то, что Степан Разин и Емельян Пугачев, «в сущности, не имели ни истинных целей, ни политической задачи; задача заключалась в грабеже, в бесцельном беспорядке».

Пушкин, по словам Россет, точно подмечал, что «во всех тайных записках о России XVIII века говорится о наших варварских нравах и обычаях; они конечно не были утончены, но двор Фридриха-Вильгельма (прусского короля. — А. Д.) был отвратителен». Александра Осиповна подробно записала часовую «лекцию» о русской истории, которую фактически прочитал Александр Сергеевич французскому посланнику де Баранту. Последний, по свидетельству Россет, «был в восторге». Пушкин особенно остановился на царствовании Бориса Годунова, приходе к власти Романовых, Петре Великом и Екатерине II. Он говорил о боярской думе как «совете аристократов», которая вела свое начало со времен первых князей, о земском соборе — «вроде русских Генеральных Штатов» (то есть парламента. — А. Д.), о крепостном праве, начавшем оформляться законодательно с правления Бориса Годунова, о «служилом дворянстве» во времена Петра Великого и т. д.

Остро стоял в то время русско-польский вопрос. Александр Сергеевич говорил о нем в историческом ключе: «Задолго до пожара 1812 года поляки осаждали, грабили и жгли Москву, отнюдь не менее татар»; не «мы одни учинили раздел Польши», — подчеркивал он. Поэту приходилось отстаивать свое мнение, поскольку не всем его знакомым нравились стихи «На взятие Варшавы» и «Клеветникам России» (ответ Пушкина на польское восстание 1830–1831 годов). Александра Осиповна Россет была в этих спорах на стороне Пушкина. Между прочим, она довольно подробно описала, как в России воспринимались польские события 1830–1831 годов. О польском восстании она, фрейлина и доверенное лицо императрицы, знала из первых рук, от членов императорской семьи. Когда пришло сообщение о взятии Варшавы, все искренне радовались, что дело идет к концу. Николай I заметил, что «поляки очень храбры». Оплакивали смерть известных лиц: «Умер Дибич, скончался от холеры и великий князь Константин Павлович» и т. д.

Александр Сергеевич как-то спросил Россет о наиболее интересующих ее исторических личностях, и она назвала тех европейских деятелей, в которых, по ее мнению, было «нечто живописное, поэтическое, героическое»: Баярда, Ричарда Львиное Сердце, Людовика Святого, Генриха IV, Карла I, Марию Стюарт, Густава Вазы и др. Поэт заметил, что все они — «легендарные герои... Современники, сложившие о них легенды, видели их такими в своем восприятии; хотя почти во всех этих легендах есть доля истины». Когда же зашел разговор о роли женщин в истории, он сказал, что «во все времена женщины, бывшие на престоле, отмечались необычайными дарованиями: Семирамида, Клеопатра, Мария Терезия, Елизавета Тюдор, наша Елизавета, Екатерина II и даже Екатерина Скавронская, Кристина Шведская» и др. Вообще же поэт свободно рассуждал об особенностях феодальной европейской монархии, европейскую Реформацию XVI века называл «настоящей и истинной революцией» и высказывал мнение, что изгнание гугенотов из Франции, ослабив страну, привнесло «новую промышленность в Англию» и дало «много пользы Швейцарии, Голландии, а особенно Пруссии». Интересен взгляд Александра Сергеевича на Наполеона: французский император, «быть может, и любил Францию, но он смешивал ее с собственной особой, Франция — это был он. Вот почему он не понял патриотизма испанцев, русских, немцев, англичан, того патриотизма, который наконец победил и уничтожил его». А о прусских королях он высказывался следующим образом: «Фридрих Великий создал Пруссию при помощи пушечных выстрелов, а отец его — палочных ударов, под барабан».

Александра Осиповна вспоминает, что она неоднократно обращалась к членам императорской фамилии за историческими справками, о которых ее просил Пушкин. В основном речь шла о малоизвестных фактах царствования Александра!. Особенно осведомленным оказался великий князь Михаил Павлович. Он рассказывал об отношении Александра I к Наполеону («был им очарован, но ненадолго»), к французскому министру иностранных дел Талейрану («он предал всех, кому служил»), австрийскому и английскому министрам иностранных дел Меттерниху и Кастельри (государь их не любил: «Если бы не Россия и не посредничество государя, они в 1815 году разорвали бы Францию на части») и т. д.

В обществе носились слухи о том, что Пушкин — чуть ли не безбожник. «Записки» Россет доказывают обратное. Так, она как-то раз сказала поэту: «Уверяют, что вы неверующий». Он расхохотался и сказал, пожимая плечами: «Значит, они меня считают совершенным кретином». О Евангелии Александр Сергеевич говорил так: «Вот единственная книга в мире: в ней все есть». После этих слов Александра Осиповна записала: «Я думаю, что он серьезно верующий, но он про это никогда не говорит». С ней был согласен и Жуковский, заметивший: «Пушкин... несравненно более верующий, чем я». О постоянном чтении Священного Писания поэт говорил сам: «Я читал Библию от доски до доски в Михайловском, когда находился в ссылке... но и ранее я много читал Евангелие». Веру в Бога поэт почитал глубоко «народным» чувством, поскольку «инстинкт веры присущ каждому человеку». Вообще же «вера, надежда, любовь — естественные чувства для человека... Он чувствует, что Бог существует, что Он есть высшее существо вселенной».

Мемуаристка приводит в «Записках» слова де Баранта, сказанные великой княгине Елене Павловне, что Пушкин — «великий мыслитель, он мыслит как опытный государственный муж». Возникает вопрос: если даже внимательные иностранцы видели в Пушкине таланты «государственного мужа» (а его друзья — и подавно), то что мешало хорошо относившемуся к поэту, как это видно из текста «Записок» Россет, Николаю I назначить Александра Сергеевича на какой-нибудь видный пост? Когда делались подобные оценки, Пушкину было уже за тридцать. В то время не так уж мало было людей, которые достигли к этому возрасту генеральских рангов на военной и гражданской службе. А Пушкин всего-то успел стать камер-юнкером, над чем многие посмеивались. Ведь были прецеденты, когда крупные литераторы занимали весьма значительные должности, — достаточно назвать имена И. И. Дмитриева, Г. Р. Державина да и В. А. Жуковского. Вероятно, сам Александр Сергеевич отнюдь не стремился сделать карьеру. Но то, что Николай I назначил его историографом и при этом не предложил должность с соответствующим рангом (камер-юнкер — это скромный придворный чин), свидетельствует о совсем непростых отношениях поэта и власти. Приходится признать, что Александра Осиповна Россет вольно или невольно пытается сгладить имевшиеся противоречия.

В ходе одного из разговоров зашла речь о судьбе. Пушкин сказал: «Я имею предчувствие, что умру молодым». А когда Вяземский вспомнил о его «железном здоровье», Александр Сергеевич заметил, что «любимцы богов умирают молодыми». Конечно, поэт отлично осознавал свое великое предназначение. Предчувствие его не обмануло: он погиб тридцатисемилетним. Александра Осиповна уверена, что причины гибели Пушкина кроются в интриге великосветских врагов поэта и губительном для него поведении его близких. Вот Жуковский выражает мемуаристке недовольство «всеми окружающими Пушкина, его семьей... отец его им гордится, но он не понимает, что роль управляющего не к лицу его сыну, что Пушкин в этом ничего не смыслит и что это его даже раздражает... Семья Натали живет фантазиями, она воображает, что раз Натали бывает при дворе, она может выдать замуж своих сестер». Россет приводит слова одного из родственников Пушкина: «Державин был министром, хотя и писателем, ему бы (Пушкину. — А. Д.) следовало также писать, но он пишет вещи бесполезные, так как не продвигается по службе, он не имеет высокого чина. Теперь он историограф, это хоть что-нибудь; но Карамзин достиг высоких чинов, имел ордена, а Пушкин только камер-юнкер». Как видим, отец великого поэта вынуждал его заботиться об управлении имениями, а кроме того, требовалось зарабатывать деньги, думать, как пристроить замуж двух сестер жены... Неудивительно, что Пушкин, вынужденный во все это вникать, «раздражался»...

Отношения с женой Натальей Николаевной представляли собой отдельную проблему. Известно, что Пушкин ее горячо любил (это отмечает и Россет). Но Александра Осиповна пишет, что Наталья Николаевна «находится под очень дурным влиянием... Многие стараются возбудить ее ревность, а у нее так мало проницательности, что она верит всему, что ей рассказывают... Их хотят поссорить». Россет показывает, как опытные интриганы отравляли жизнь великого поэта, используя его недалекую жену. Нам нет нужды описывать известные читателю обстоятельства, приведшие к дуэли Пушкина с Дантесом. Все это есть и в «Записках» Александры Осиповны. В тот момент, когда разыгралась трагедия (зима 1836–1837 годов), ее в Петербурге не было. Она находилась с мужем, дипломатом Николаем Михайловичем Смирновым, за границей, во Франции, и судила о событиях в столице по письмам своих знакомых.

Высший петербургский свет после трагической дуэли поделился на два противоположных лагеря: на тех, кто оплакивал Пушкина и требовал наказания Дантеса, и тех, кто Дантеса оправдывал и во всем винил поэта. В нашем случае имеет значение позиция женщин, принадлежавших к разным лагерям. Поклонницы пушкинского гения — корреспондентки Александры Осиповны — не жалели черных красок в передаче «прегрешений» Натальи Николаевны. «Бедная Натали не была ни хитрою, ни тонкою кокеткой; она передавала Пушкину все пошлости, которые ей расточали, и это невыразимо мучило его», — пишет Россет. И далее: «Ослепление Натали привело в итоге к дуэли и смерти ее мужа». Однако Александра Осиповна не была склонна винить только Наталью Николаевну. Вот какой тирадой она разразилась: «Как ненавистен мне этот беспечный свет с его насмешливостью, этот свет, где посредственность всегда права, где сплетники всегда находят потворствующих слушателей». Россет указывает на «завистников» и «сплетников» из высшего света, но прямую вину за гибель Пушкина возлагает на «троих наиболее виновных». Это «старый Геккерен» (нидерландский посланник), отличавшийся «цинизмом поседевших развратников прежних времен», его приемный сын Дантес («проходимец», нахальный «хлыщ», «тщеславная, мелочная натура») и «хромоногий» (такую обидную кличку Пушкин дал за его физический недостаток князю П. В. Долгорукому).

Между прочим, Александра Осиповна осталась верна своему принципу: изображать Николая I горячим почитателем

Пушкина. Она передала слова императора о дуэли и смерти поэта: «Его принудили. Я видел письма, я все знаю теперь. От меня хотели скрыть истину, но она часто выходит наружу. Знай я, что происходит, я отослал бы Дантеса в 24 часа за границу и просил бы отозвать Геккерена». В свете «передавали», что государь «глубоко чувствует эту смерть».

Свидетельством подлинного расположения Николая I к Пушкину Россет считает распоряжения государя, касающиеся семьи покойного поэта: заплатить долги, очистить от долгов заложенное отцовское имение, выплачивать «пенсион» вдове и дочерям до замужества, сыновей принять «в пажи» и выплачивать им по полторы тысячи рублей до поступления их на службу, издать «на казенный счет» сочинения поэта «в пользу вдовы и детей» и выдать единовременное пособие семье — 10000 рублей.

В другом месте Россет приводит рассказ генерала Г. Перовского, который невольно стал свидетелем заступничества Бенкендорфа перед Николаем I за Дантеса. Император как-то заметил, что мог бы упечь Дантеса в тюрьму на десять лет, но ограничился его разжалованием и высылкой за границу. А все благодаря Бенкендорфу, которого называли посланником петербургских великосветских «обожательниц» убийцы Пушкина. Вот только не вполне понятно: почему, как пишет Россет, «государь выдавал (Дантесу. — А. Д.) пенсию из собственной шкатулки»? Она повторяет эту фразу в «Записках», но никак ее не комментирует...

Другой крупнейший представитель русской литературы, с которым у Александры Осиповны Россет была тесная связь, — Николай Васильевич Гоголь. Но ее отношение к Гоголю было иное, нежели к Пушкину. С провинциалом Николаем Васильевичем — «хохлом», как она его называла, — Россет обращалась снисходительно, особенно на первых порах.

В поле зрения Александры Осиповны Гоголь появился в 1830 году. Интерес нашей героини к писателю подогревался тем, что он был «малорос». Николая Васильевича впервые привели к Россет Пушкин и Жуковский. Ольга Смирнова пишет: «Пушкин и Лермонтов родились в этом кругу, они были в нем своими людьми. Гоголь... был дружески принят там с тех пор, как Жуковский, Пушкин и Плетнев признали его талант». Александра Осиповна отмечает, что Пушкин «сильно повлиял на склад воззрений Гоголя»; ей вторит Ольга: «Влияние Пушкина пронизало глубоко душу Гоголя и всецело охватило ее». И еще она же: «Достаточно Пушкину обратиться к Гоголю, чтобы тот просиял».

Россет пишет, что Гоголь слушал Пушкина «молча, от времени до времени занося услышанное в карманную книжку. Жуковский сказал ему: «Ты записываешь, что говорит Пушкин. И прекрасно делаешь. Попроси Александру Осиповну показать тебе ее заметки, потому что каждое слово Пушкина драгоценно»». По совету Пушкина Гоголь много читал классических авторов — Монтеня, Паскаля, Монтескье, Расина, Корнеля, Лафонтена, Мольера, Шекспира, Гете.

Пушкин и Жуковский взяли на себя роль наставников молодого Гоголя и направляли его каждый по-своему. Россет пишет: Жуковский «тревожится теперь по поводу Рудого Панька (псевдоним Гоголя. — А. Д.), озабочен тем, что о нем скажут. Он подбадривает Гоголя. Пушкин толкует другое и говорит ему: «Если вас разбранят, тем лучше. Это докажет, что у вас есть будущность и что их беспокоит появление нового, многообещающего писателя»».

Самыми известными критиками, от которых доставалось и Пушкину, были в те годы Булгарин, Греч и Сенковский. Александра Осиповна не жалеет резких слов в их адрес: «Я видела Булгарина; мне показали это сокровище; у него препротивная физиономия. У Греча и Сенковского скучные лица педантов. Вот люди, с которыми нет охоты знакомиться. Троица скучнейших и неправдивых людей, всегда идущих кривыми и окольными путями». Пушкин называл их «вредоносной кликой». Вяземский, в свою очередь, замечал, что «вся клика, которая ненавидит Пушкина, бьет тревогу против Гоголя». Что до самого Гоголя, то он тогда был очень застенчив и «колебался ходить» в гостиную Александры Осиповны. Она даже специально просила приводить его и говорила, что ей «так хочется поговорить с хохлом, с настоящим, слышать хохлацкий говор. Это напомнит бабушку, Гамаклею, детство». Россет казалось, что в Петербурге Николаю Васильевичу неуютно: «Северное небо давит Гоголя, как свинцовая шапка».

Пушкин, предрекавший большое будущее Гоголю-писателю, был поражен, «как много наблюдений Гоголь сделал уже на пути от Полтавы до Петербурга». Как-то он заметил: «Он будет русским Стерном; у него оригинальный талант, он все видит, он умеет смеяться, а вместе с тем он грустен и заставит плакать. Он схватывает оттенки и смешные стороны; у него есть юмор, и раньше, чем через десять лет, он будет первоклассным талантом. У него есть и драматическое чутье». Пушкин восторгался, слушая, как Гоголь читает свои сочинения. Так, когда Гоголь представил «Тараса Бульбу», «Пушкин взял его за голову, поцеловал в лоб и сказал: «Пиши, пиши, думай, работай; все, что в этой голове, должно из нее вылиться»». Послушав начальные страницы «Мертвых душ», Александр Сергеевич, ходивший по комнате взад и вперед, «остановился перед Гоголем, положил ему обе руки на плечи, долго смотрел на него и сказал: «Умница!», затем поцеловал его в лоб в знак одобрения».

Александра Осиповна подтверждает, что сюжеты «Ревизора» и «Мертвых душ» были подсказаны Гоголю Пушкиным. Сама она пишет о «Ревизоре»: «Монологи Хлестакова и Осипа заставили нас смеяться до слез... Гоголь, читая, забыл все: свою робость, своих слушателей. Какой бы из него вышел актер!» После знакомства с «Шинелью» Александра Осиповна говорила, что «всякий раз, когда я вижу на улице бедного писаря, я вспоминаю Акакия Акакиевича».

Поклонником творчества Гоголя, по свидетельству Россет, был великий князь Михаил Павлович. Александра Оспиповна «представила «хохла» великому князю Михаилу; он был очень любезен и доволен вечером. Гоголь читал «Майскую ночь»». Именно Михаил Павлович, когда над «Ревизором» нависла угроза запрещения, посоветовал Александре Осиповне на одном из «вечеров» у императрицы, в присутствии Николая I, завести разговор об этой пьесе. Причем предварительно Михаил Павлович охарактеризовал императору «Ревизора» «совершенно необыкновенным произведением». Николай I пожелал услышать отрывки пьесы, и Россет по памяти представила самые выигрышные из них. Как она пишет, «государь расхохотался, и я поняла, что пьеса спасена». Мемуаристка подметила, что царь при знакомстве с автором «был очень милостив к Гоголю». О том же пишет и Ольга Смирнова: «Император ценил... автора «Ревизора» и «Мертвых душ»».

Гибель Пушкина Гоголь воспринял как личную трагедию. Он тогда находился за границей, в Риме, и прислал оттуда Александре Осиповне «в отчаянии» письмо. Николай Васильевич заключил: «Мое солнце угасло». Вообще между ним и Россет происходила интенсивная переписка. Гоголь пишет ей, что много работает над «Мертвыми душами», гуляет по Риму, «переболел лихорадкой», но главное в том, что он «каждый день думает о Пушкине».

Позже Александра Осиповна встречалась с Николаем Васильевичем в Риме и Ницце. Она отмечает: «...Он был для меня незаменимым спутником и часто очень строгим советчиком... Наша дружба скорее исходит из души, чем из ума и сердца». Ольга Смирнова, вспоминая встречи семейства с Гоголем за границей, пишет: «Он был для меня свой человек». По ее словам, к писателю «в Риме привязалась малярия. После лета, проведенного им в Германии, при возвращении в Рим, с ним сделались особенно сильные припадки римской лихорадки и тот ужаснейший припадок в Неаполе, когда он чуть не умер... С 1846 года здоровье Гоголя уже не поправлялось».

Касаясь смерти Николая Васильевича, Россет начисто отвергает слухи, что он «из мистицизма уморил себя голодом».

На самом деле, утверждает она, припадок лихорадки, «осложненный гастритом, и свел его в могилу».

С Михаилом Юрьевичем Лермонтовым Александру Осиповну познакомила Софья Карамзина (дочь историка). Россет сообщает: «Жуковский находит в нем замечательный лирический талант. Он подражает Байрону и Шиллеру, даже написал как-то немецкие стихи — странная фантазия для русского поэта». Внешность Лермонтова и его манеры отнюдь не располагали: «Он некрасив: громадная голова на маленьком, плохо сложенном туловище; во всем его облике есть что-то странное. Он очень застенчив и, чтобы скрыть это, напускает на себя иногда небрежно-дерзкий вид, что, пожалуй, и не лишнее в нашем насмешливом обществе... Лермонтов — неловок, в нем нет еще простоты. Он служит в лейб-гусарах. Нельзя сказать, что это хорошая школа для поэта, там позволяют себе большие вольности и шалости». Далее следует многозначительная фраза: «Единственное, что может его спасти, — это его преклонение перед Пушкиным».

Александра Осиповна сообщает, что она «долго разговаривала с Лермонтовым. Он очень собою недоволен, жалуется, что не может сосредоточиться, так как слишком много вращается среди беспечной, легкомысленной толпы; конечно, в этом виноват он сам, но ведь он так молод».

Находясь в армейской среде, Лермонтов не мог не «гусарить», то есть совершать нелепые шалости, а положение обязывало его принимать «небрежно-дерзкий вид». Надо сказать, что сводный брат Александры Осиповны — Александр Арнольди, тоже гвардейский офицер, близко сошелся с Лермонтовым и, как считает она, оказывал благотворное влияние на поэта. По словам Россет, он говорил Лермонтову: «У тебя много таланта, но ты бестолков, не сознаешь этого. Честное слово, если бы я был на твоем месте, то творил бы шедевры». Лермонтов и Арнольди доверяли друг другу «свои взаимные увлечения и изредка совершали вместе разные глупости». Так, их как-то посадили под арест на десять дней за то, что они устроили в загородном кабачке шутливые танцы с дочками простолюдинов, сами будучи при этом в гвардейской форме. Когда Россет обратилась к великому князю Михаилу Павловичу с просьбой о смягчении им наказания, тот заметил, что в форме такие развлечения строжайше запрещены.

Читателю хорошо известно, что громкую славу Лермонтов приобрел откликом на гибель Пушкина — стихотворением «На смерть поэта», за которое был сослан на Кавказ. Вскоре после его возвращения из ссылки состоялась ссора и дуэль с де Барантом-младшим (сыном посланника). Эта история получила громкую огласку. За Лермонтова, арестованного за сам факт дуэли, вступился великий князь Михаил Павлович, который, по словам Россет, «был очень добр» к нему. Поэта она называет «безумцем», поскольку он заявил, что «убьет француза» (это была его месть французам, ведь Дантес — убийца Пушкина — француз!). История закончилась новой ссылкой на Кавказ в действующую армию, и эту весть Александра Осиповна встретила положительно: «Я надеюсь, что война на Кавказе несколько успокоит Лермонтова. Ему будет там гораздо лучше, чем в Петербурге. Какой талант у него! Что мог бы он сделать, если б только захотел работать серьезно!»

Она часто сравнивает Лермонтова с Пушкиным — разумеется, не в пользу Лермонтова: «У Лермы (прозвище Лермонтова. — А. Д.) чудные глаза, но выражение их совсем иное, чем у Пушкина. У него нет его поэтичного, глубокого взгляда, ни его доброй, открытой, а иногда и немного насмешливой улыбки. В нем меньше души. Глаза Лермонтова грустны, во взгляде иногда сверкает презрение. Я часто спрашиваю себя, добр ли Лермонтов; может быть, его презрительная манера есть не более, как желание скрыть застенчивость и недоверчивость».

В какой-то момент Михаил Юрьевич, беспрестанно увлекавшийся петербургскими барышнями, увлекся и Александрой Осиповной. Как-то он написал ей стихи, «но не осмелился показать... Он написал их в альбом Пушкина, лежавший на одном из столиков в маленькой гостиной». Разговаривая с Россет, Лермонтов «краснел», «смущался» и говорил, что перед нею он «более робеет, чем перед государем».

Александра Осиповна наставляла молодого человека, чтобы он был серьезнее и больше работал над стихами. Когда он прочитал своего «Демона», она восторгалась: «Вот истинная поэзия, почти совершенство! По-моему, это лучшее, что он создал». Лермонтов читал Россет также «Княжну Мэри», «Бэлу», «Тамань». Видимо, между ними произошло некоторое сближение, Россет замечает: «Мне удалось его приручить»... Далее она пишет: «Я много рассказывала Лермонтову о Пушкине. Он весь оживляется, лицо его принимает другое выражение... Он (Пушкин. — А. Д.) был бы Жуковским Лермонтова, имел бы на него нравственное влияние». Лермонтов «любил» Пушкина, «пожалуй, это даже единственный человек, которого он так сильно любил и смерть которого была большим горем для Лермы».

Но вот пришло известие о гибели Лермонтова в Пятигорске на дуэли с Мартыновым. Россет восклицает: «Бедный Лерма! Я точно предчувствовала, что окончит как Печорин или как Ленский». Лермонтов-дуэлянт в ее глазах напрочь уступал дуэлянту Пушкину: «Пушкин мстил за свою честь, а главное, за честь жены. Лермонтов оскорбил товарища; вина, увы, на его стороне». И уже посмертное сравнение Лермонтова с Пушкиным: «Нашего дорогого Пушкина жалели как поэта и как человека. У него были друзья, а враги его были посредственности, педанты, легкомысленные людишки. Лерма не имел друзей, оплакивают только поэта... сам по себе человек не внушал истинной симпатии». Как обычно, Александра Осиповна указывает на самое доброжелательное отношение членов императорской фамилии к великому поэту. Будто бы Николай I говорил ей по поводу стихотворения «На смерть поэта»: «Стихи прекрасны и правдивы; за них одних можно простить ему все его безумства. Я не за это ссылал его, а за много другое, предшествовавшее стихам». (Откровенен ли был царь с Россет и точно ли так сказал?) Михаил Павлович тоже «жалел Лермонтова, хотя последний и оскорблял все военные идеи великого князя».

Из литераторов второго плана в «Записках» Александры Осиповны наибольшего внимания удостоился Василий Андреевич Жуковский. Она не раз подчеркивает, что «Жуковский в высшей степени добр». В кружке великосветских интеллигентов его обычно называли «бычок». Россет часто именовала его «жук». Ольге Смирновой Василий Андреевич запомнился «очень высоким, очень полным, добрым, веселым, приятным, ласковым». Как и Пушкин, Жуковский был близким другом Александры Осиповны. Эта дружба подпитывалась и тем, какое место Василий Андреевич занимал в судьбе Пушкина — истинного кумира нашей героини: Александр Сергеевич называл Жуковского «отцом-кормильцем своей юной музы». Именно Жуковский пестовал юного и молодого поэта, именно он, человек влиятельный в придворных кругах, поддерживал Пушкина (и Гоголя, да и других), когда на них обрушивалась «клика» литературных критиков или ими было недовольно «начальство». Россет прямо говорит, что Жуковский «любит своего феникса (Пушкина. — А. Д.), как сына». Василий Андреевич сильно беспокоился, когда возникали «споры» Александра Сергеевича с Бенкендорфом. Россет приводит слова Василия Андреевича, что если бы он и другие близкие друзья Пушкина знали о дуэли с Дантесом, то они «пошли бы на все», чтобы ее предотвратить.

Наша героиня подмечает духовную близость Жуковского и Пушкина. Жуковский «смотрит на него с нежностью, он наслаждается всем, что говорит его феникс; есть что-то трогательное, отеческое и вместе с тем братское в его привязанности к Пушкину, а в чувстве Пушкина к Жуковскому оттенок уважения даже в тоне его голоса, когда он ему отвечает». В многочисленных салонных спорах оба они часто придерживались единого мнения.

Влияние Василия Андреевича Жуковского при дворе основывалось на том, что он был воспитателем наследника престола, великого князя Александра Николаевича (будущего императора Александра II). Как заметила мемуаристка, «государь быстро оценил его», то есть Николай I понял, что лучшего наставника для старшего сына ему не найти. В «Записках» встречаются реплики императора, что Жуковский — человек «верный» и что он и императрица его «очень уважают». Неслучайно Николай I приказал разобрать бумаги Пушкина после его смерти именно Жуковскому. Последний передал Александре Осиповне слова императора по поводу кончины великого поэта: «Его смерть — национальное горе. Для меня это страшная потеря». Жуковский отметил: «Никогда я еще не видел государя таким... с этой минуты государь стал для меня совсем особой личностью, хотя и раньше я его любил и уважал».

Читателю необходимо также познакомиться с мужем нашей героини. Им стал Николай Михайлович Смирнов. В шестнадцатилетнем возрасте, после смерти отца (мать его умерла еще раньше), дядя отправил Николая за границу путешествовать в сопровождении «менторов-эмигрантов». Юноша очень рано познакомился с Европой и европейской культурой и при этом «прекрасно говорил по-русски». Любопытно, что Смирнов был давним знакомым Пушкина (они в одно и то же время поступили на службу в Министерство иностранных дел). Александр Сергеевич говорил о нем с Александрой Осиповной. Смирнов служил по дипломатической части и долго отсутствовал на родине, но как только вернулся в Петербург, сразу же органически вошел в кружок великосветских интеллигентов, поскольку был очень образован и считался одним из лучших ценителей европейского искусства и музыки.

Пушкин так представил его заочно фрейлине: «Смирнов мне очень нравится; он вполне европеец, но сумел при этом остаться и вполне русским. Восемнадцати лет он поступил в дипломатический корпус и прожил, счастливец, очень долго в Италии». Собой пушкинский протеже представлял «тип англичанина «или шведа». Александр Сергеевич сообщил Россет, что завтракал у дипломата, «смотрел его картины, его коллекцию редкостей искусства, его библиотеку». Оказывается, «Смирнов должен бы быть шафером Пушкина (на его свадьбе. — А. Д.), но ему пришлось уехать в Лондон курьером». Ольга Смирнова тут же приписала: «Таким образом, Пушкин заранее познакомил мою мать с моим отцом. Встретились они у Карамзиных». Отношение Пушкина к будущему мужу Россет хорошо передает его ответ на кокетливое замечание Александры Осиповны по поводу достоинств этого человека. Наша Героиня притворно удивилась: «Отчего боярин, милорд, итальянец и русский — все зараз?» Поэт пояснил: «Оттого, что он говорит в совершенстве по-итальянски, что у него наружность англичанина и притом он хороший русский, потому что обожает, как и я, Петра Великого и был бы таким же прекрасным представителем просвещения в боярской думе, как и ваш покорный слуга». То есть Александр Сергеевич ясно дал понять нашей героине, что Смирнов близок ему духовно. А это, как мы понимаем, для Россет значило много.

Весьма любопытен один откровенный разговор Пушкина с Россет. Поэт приехал к ней с поздравлениями после объявления ее и Смирнова невестой и женихом. Пушкин, разумеется, одобрил ее выбор. При этом он проявил осведомленность в том, Что Александра Осиповна отказалась от ряда предложений, которые сулили и «хорошие», и даже «выдающиеся партии». Поэт подчеркнул: «Я вас очень уважаю за то, что вы отказали очень блестящим женихам, потому что вы не имели к ним симпатии и слишком прямодушны, чтобы лгать... Я уважаю Смирнова, это джентльмен, у него много сердца и деликатности, и я очень доволен вашим решением». «Очень тронутая» этим обращением Пушкина, Россет сказала ему: «Смирнов вас так любит, он мне говорил, что он никого так не любил в своей жизни». Поощренный таким поворотом разговора, Александр Сергеевич решился на «нескромный» вопрос: «Почему вы отказали моему другу, Жуковскому?» «Несколько смущенная», наша героиня ответила: «У меня была такая сильная, братская дружба к Жуковскому, что мне было бы невозможно выйти за него замуж». Поэт все сразу понял и заметил: «Дружбу зовут любовь без крыльев... Любовь еще может превратиться в дружбу, но дружба не превращается в любовь». Для Пушкина было важно, что Александра Осиповна выходила замуж по любви. То же характеризует, как мы знаем, его женитьбу на Гончаровой.

Став в замужестве Смирновой, Александра Осиповна продолжала участвовать во встречах кружка великосветских интеллигентов как в своем доме, так и в гостях. Но теперь непременным участником этих встреч был Николай Михайлович. Смирнов со знанием дела говорил о политике, в этой сфере у него был свой конек: политическое устройство и история Великобритании. Он также много рассказывал о культурной жизни Италии, где провел шесть лет на дипломатической службе. Россет отмечала, что чаще всего ее муж и Пушкин соглашались в своих взглядах на политику и культуру. Не имевший возможности выехать за границу, Александр Сергеевич «заставлял Николая рассказывать массу подробностей о Байроне, Шелли, друзей которого он встречал в Тоскане, о Сицилии и ее соборах, о театре в Турине, о Сиракузе, Неаполе, Помпеях, Риме» и т. д. Смирнов при этом неподдельно сожалел, что Пушкин не мог все это увидеть собственными глазами. Николай Михайлович прямо высказывался за отмену крепостного права и при этом высмеивал русских сторонников английского парламентаризма, не знакомых с его историей. В своем имении он отменил барщину и брал с крестьян оброк, который не увеличивался со времен его отца. Смирнов не вмешивался во внутреннюю жизнь крестьянской общины, и это вызывало жалобы его крепостников-соседей.

По сообщению Ольги Смирновой, ее отец «оплакивал всю жизнь» смерть Пушкина. Когда это произошло, Смирновы находились в Париже, куда Николай Михайлович получил назначение в посольство. Александра Осиповна передает разговор своего мужа и русского посла Киселева, состоявшийся вскоре после получения известия о гибели поэта. Николай Михайлович сказал, что «он отдал бы все на свете, чтобы быть в то время в Петербурге», на что Киселев заметил: «А я очень рад, что тебя там нет, ты убил бы Дантеса и старика Геккерена».

Спустя семь лет после возвращения в Россию, в 1838 году, Смирнов был назначен калужским губернатором и прослужил в этой должности шесть лет. Он имел тогда чин действительного статского советника, то есть штатского генерала. Естественно, семья жила с ним в Калуге. Губернаторство отца, по воспоминаниям Ольги Смирновой, не было простым. Оно совпало с сильной эпидемией («холера в Калуге была ужасная»), сопровождавшейся поджогами и грабежами. Смирнов предпринял энергичные меры: закрыл кабаки, «бродяг» заставил работать и «одел их за свой счет», и т. д. Местное купечество обвинило губернатора в превышении власти, но, когда эпидемия пошла на спад, всем стала очевидна благотворность принятых мер. О своих отношениях с мужем Александра Осиповна прямо не говорит, но тональность ее «Записок» свидетельствует, что жила она в ладу с Николаем Михайловичем и этот брак, давший жизнь двум дочерям, можно назвать счастливым.

Выйдя замуж, Россет покинула, согласно правилам, место фрейлины. Она могла теперь целиком сосредоточиться на муже, семье, общении с близкими по духу людьми. Впрочем, она продолжала часто бывать при дворе, встречалась в тесном кругу с императором, императрицей, великим князем Михаилом, была свидетельницей многих придворных событий.

В 1842–1844 годах Александра Осиповна путешествовала по Европе и, будучи за границей, не переставала быть в центре культурной жизни: она там встречалась с Листом, беседовала с Мериме и другими знаменитыми в то время деятелями культуры, а вернувшись в Петербург, все так же покоряла свет красотой и грацией. Она была звездой придворных костюмированных балов; сохранился ее портрет в одеянии гречанки. В «Записках» она пишет, что Николай I велел «играть на придворных балах полонез и мазурку из «Жизни за царя»», и отмечает, что император высоко ценил творчество Глинки. С Глинкой Александру Осиповну связывала дружба. Тесно общалась она и с Листом, когда тот приезжал на гастроли в Петербург. Лист, записала она, «имеет бешеный успех... С ним интересно разговаривать, он умен за четверых, оригинален и никогда не позирует перед истинными любителями музыки».

В «Записках» нашлось место и деятелям культуры новой генерации. Мемуаристка наводила справки о В. Г. Белинском (хотя знакома с ним не была), о молодом И. С. Тургеневе заметила, что у него «многообещающий талант», историка С. М. Соловьева назвала «вполне серьезным человеком и усердным тружеником». Поэт Ф. И. Тютчев — «прелестный талант, но какая лень; вот уже ультрарусский и в то же время какой европеец». Поскольку он не очень заботился о сохранности своих стихов (листки, на которых они были, он «комкал и бросал в корзинку под письменным столом»), то его творчество дошло до нас во многом благодаря его родственникам и знакомым, сохранившим тютчевские строчки. Любопытны ее характеристики мыслителей-революционеров: «Герцен умен, но ум его парадоксален и ложно направлен. Своими парадоксами он ослепляет. Бакунин — большой чудак, соединение беспорядочного Прудона со слишком развязным русским. Огарев, составляющий трио с Герценом и Бакуниным, — только эхо и посредственный ум». Несколько неожиданно доброе отношение Россет к чете Нессельроде. Ведь министра иностранных дел, графа Карла Нессельроде обычно изображают ловким интриганом и человеком малоприятным. Наоборот, Александра Осиповна, однако, находила, что граф бывал в разговорах с ней «прелестен». Он доверял ей конфиденциальную информацию, считая своим человеком (может быть, из-за ее близости к императорской фамилии). А с графиней Нессельроде наша героиня была и вовсе в близких отношениях. Между прочим, Александра Осиповна начисто отрицает участие четы Нессельроде в травле Пушкина, а графиня в своих письмах к ней в Париж после смерти поэта неподдельно скорбит об этой трагедии.

Ольга Смирнова пишет, что Николай I был очень высокого мнения о ее матери. Он называл ее «джентльменом», что в «его устах была громадная похвала, так как он хотел этим отметить рыцарскую черту характера... как означающую человека, никогда не идущего на компромисс с принципом чести, правды, прямоты, честности, искренности, преданности».

Александра Осиповна Россет (Смирнова) прожила долгую и интересную жизнь и скончалась в 1882 году в семидесятитрехлетнем возрасте.