Графиня София Шуазель-Гуфье была фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра I, и вдовствующей императрицы Марии Федоровны, матери Александра I. Историческая романистка, одна из первых писательниц в истории Литвы (правда, писавшая на французском языке), она оставила весьма интересные мемуары. Особый интерес представляют личные впечатления графини Софии от встреч с Александром I и Наполеоном.

Прежде всего отметим, что в 1812 году, когда София впервые была представлена Александру I, она носила девичью фамилию Тизенгаузен. Ее отец принадлежал к старинному голштинскому роду, переселившемуся в Прибалтику в самом конце XII века. В середине XVII века одна из ветвей рода получила от шведской королевы Христины баронский титул, а предок отца Софии в 1759 году был возведен римским императором Францем I в графское достоинство. Мать мемуаристки происходила из рода князей Радзивиллов, получивших свой титул в начале XVI века от римского императора Максимилиана I. То есть семья Софии принадлежала к польско-литовской знати, а титулы предкам давали императоры Священной римской империи (с 1809 года, под давлением Наполеона, они стали называться австрийскими императорами). Следовательно, благосостояние семьи изначально от русских государей не зависело.

София не посвящает нас в свое детство. Но очевидно, именно детство сформировало ее натуру, способность сопереживать несчастьям других и самой поддаваться романтическим порывам. Она признается, что была «очарована» романами Вальтера Скотта. Свои мемуары она начинает пересказом биографии Александра I в правление Екатерины II и Павла I, а затем останавливается на обстоятельствах переворота 11 марта 1801 года и первых годах его царствования. Поскольку сама она не могла быть очевидцем этих событий и пользовалась чьими-то рассказами, то ничего нового мы в ее повествовании не видим — оно содержит хорошо известные сведения и оценки.

С императором Александром I молодая графиня София познакомилась весной 1812 года в Вильно. Обстановка была напряженная, все ждали войны с Наполеоном. Сопровождавший брата-императора великий князь Константин расположился у Тизенгаузенов. Уступивший ему свой дом граф Тизенгаузен временно перебрался на жительство в другое место, а дочь отправил в имение друзей, графов Морикони, недалеко от Вильно. В пути София «была поражена бедностью сельских жителей», причину чего видели в неурожае и необходимости предоставлять провиант русской армии. У чувствительной девушки прямо-таки «сжималось сердце» от картин нищеты. Ее охватила «досада на императора»: «печальное зрелище» графиня связывала с военными приготовлениями Александра I.

Проживая «в тихом уединении», в имении Товяны, София «и ее приятельницы» узнали о том, что Александр Павлович должен здесь проследовать и, может быть, даже сделает остановку. Девушки стали свидетельницами необычайной суеты тех, кто по долгу службы заботился о путешествии государя — от генералов до курьеров и лакеев, и это их «крайне забавляло».

27 апреля 1812 года Александр I прибыл в имение. Его встречали престарелые граф и графиня Морикони, а также их молодые гостьи: две племянницы графской четы и София. Александр Павлович проявил обычные для него обходительность и любезность и сказал хозяевам несколько комплиментов по поводу их имения. А когда узнал, что девицы еще не бывали в Петербурге, тут же пригласил их в свою столицу. Молодая графиня Тизенгаузен подметила смущение императора от своего дорожного платья (ведь обитатели Товян встречали его в своих лучших нарядах). Хотя, может быть, сам факт «смущения» она несколько преувеличивает. Романтической девушке просто трудно было «представить себе государя в сюртуке». После дороги Александр Павлович выглядел слишком буднично, в нем не чувствовалось величия власти, а ведь именно величие казалось ей главным качеством государя.

Она пишет об обаянии императора, заключавшемся «в кротости выражения открытого, веселого лица». Красавцем Александр Павлович ей не показался. Девушка заметила «его плешивый лоб», некоторую близорукость и глухоту. Профиль его напомнил ей профиль бабки Екатерины II. Вообще София подробно останавливается на внешности государя, хорошо знакомой ей прежде по портретам.

В тот день Александр I пробыл в имении недолго, но через три дня приехал в Товяны ночевать. Во время второго визита разговор с обитателями имения отличался большей продолжительностью. Александр Павлович предстал меломаном, знатоком агрономии, внимательным путешественником. Когда он деликатно предложил не затягивать встречу под предлогом того, что хозяева, верно, желают отдохнуть, у Софии вырвалось восклицание, что государь считает их «совсем провинциалками» (ведь светские развлечения в столице обычно захватывали ночь). Государь ответил, что «в деревне благоразумно ложиться рано», но все же отужинал с обитателями имения, а после предупредил, что утром уедет не простившись, чтобы не утруждать престарелую графиню Морикони. Однако она и девицы в шесть часов утра уже ожидали выхода императора. София пишет, что вид у него был «очень величественный», а движения «полны достоинства и грации». На прощание Александр Павлович расточал любезности дамам и оставил тысячу рублей для прислуги.

Император отправился в Вильно, где проводил смотры войскам. Три «молодые особы», с которыми он познакомился в Товянах, произвели на него, видимо, самое благоприятное впечатление. Вскоре они были назначены фрейлинами при императрицах — при матери Марии Федоровне и жене Елизавете Алексеевне. Накануне этого события отец привез Софию в Вильно, где она впервые присутствовала при православном богослужении, которое произвело на девушку впечатление «величественности», «красоты» и «божественной простоты».

Перед ней открывалась возможность стремительной придворной карьеры. Не успела она стать фрейлиной, как обер-гофмаршал граф Толстой во время придворного обеда подошел к графу Тизенгаузену и сообщил ему, что государь вечером собирается «сделать визит» его дочери. Предполагалось свидание с молодой фрейлиной наедине: уж не пожелал ли император обзавестись новой фавориткой? Но похоже, «император при этом не принял в расчет хозяина дома». Во всяком случае, приехавшего вечером Александра Павловича у порога дома встретил отец, предупрежденный графом Толстым. Во время беседы с Софией в присутствии отца государь попросил ее приехать в Петербург. Барышня на приглашение ответила, что «сочтет это за счастье». Тут же, однако, сам Александр Павлович заметил, что сейчас ехать в столицу «не время», но обещал потом «доставить» барышне «разные развлечения».

Описывая беседу с императором, повернувшуюся к политическим темам, мемуаристка дает понять, что ее семья относилась к самым лояльным подданным (а мы знаем, что далеко не вся польско-литовская знать этим отличалась). Граф сказал Александру I, что «литовцы сожалеют» о тревожной политической обстановке, «не позволявшей им выказать всю их преданность его величеству», который, как они знают, «хочет быть отцом своих подданных».

В кругах, близких семейству Тизенгаузен, ловили каждое брошенное государем слово, которое могло подкрепить упования на полонофилию Александра I, и, когда присутствовавшая на представлении императору среди новоиспеченных фрейлин София сказала, что она пьет чай по-английски, Александр Павлович заметил: «Лучше бы по-польски», это было сразу подмечено.

Став фрейлиной и обретя при этом не самые обременительные обязанности, София окунулась в мир светских удовольствий. Шел бал в имении Закрет под Вильно, только что купленном Александром I. После двух танцев со светскими дамами, женами генералов Беннигсена и Барклая-де-Толли, государь танцевал с Софией. «Безграничная галантность государя не поддается описанию», — отмечает мемуаристка. В разговоре император осведомился, где она собирается жить в Петербурге, и бросил роковую фразу: «На месте графа (отца. — А. Д.) я никогда бы не расставался с вами». София сочла это прямым предложением стать фавориткой. А с государем, похоже, случился приступ романтизма. Когда гости оказались в саду, он заговорил о луне и сказал, что она — лучшая часть праздничной иллюминации, называя, впрочем, ее фонарем, что показалось Софии «весьма непочтенным».

Позже София узнала, что незадолго перед этим император получил известие о вторжении войск Наполеона в Россию. Может быть, война помешала состояться роману Александра I и графини Тизенгаузен? Во всяком случае, не видно, чтобы девушка решительно этому сопротивлялась, хотя ее отец явно этого не желал.

Через три дня Александр I покинул Вильно. Ушли русские войска. София пишет, что они отступили в полном порядке, и это «не было бегство, как уверяли некоторые». Двинулись на запад и многие русские с семьями. Тизенгаузены уезжать не собирались.

В Вильно пришла наполеоновская армия. И кого же София увидела первыми? Поляков! Они бежали по городу «с веселым видом, махая своими флагами национальных цветов». В городе царило ликование. Ее «преданность его величеству» тут же куда-то исчезла. «При виде этих истинных соотечественников сердце мое умилилось, — пишет София. — Я почувствовала, что родилась полькой». Дело в том, что род Тизенгаузенов, хотя и имел немецкие корни, за столетия жизни в Польско-Литовском государстве ополячился. Правда, София замечает, что «эта чудная минута промелькнула, как миг». Минутный ее порыв сник при виде вооружившегося виленского простонародья, увлеченного иллюзией восстановления независимости, — София называет ликующую толпу под окнами «подонками населения».

Здесь необходимо пояснение. Речь Посполитая как государство перестала существовать в 1795 году, когда ее земли разделили между собой Австро-Венгрия, Россия и Пруссия. София родилась незадолго перед этим, и вся ее жизнь протекала на территориях, перешедших к России. То есть всю свою сознательную жизнь она была российской подданной. Однако идея восстановления польско-литовского государства витала в воздухе. Ею и воспользовался Наполеон, чтобы привлечь на свою сторону поляков и литовцев и использовать их как «пушечное мясо». На землях, отобранных у Австрии и Пруссии, император французов образовал вассальное герцогство Варшавское. Более того, поход 1812 года на Россию официально им был назван Польской кампанией. Поэтому поляки и литовцы по численности стояли на третьем месте (после собственно французов и немцев из многочисленных государств) в его многонациональной «Великой армии». Именно они находились в авангарде наполеоновских войск, вошедших в Вильно.

Разумеется, отрезвляюще на девушку подействовал и отец. Граф Тизенгаузен, «мудрый и осторожный... основательно боялся этих патриотических движений». Он даже воскликнул: «Сумасшедшие! Безумцы!» И прибавил, что русские «в нескольких шагах» и все может перемениться. Через три дня у отца вообще «явились роковые предчувствия относительно исхода этой войны» при виде беспорядка и отсутствия дисциплины в наполеоновской армии. Бросалась в глаза «непредусмотрительность» ее вождей, скудость провианта и жизненных припасов.

В городе сразу же возник острый недостаток продовольствия. «Великая армия» не церемонилась с местным населением. Все годное для пропитания людей и лошадей реквизировалось. Обыватели, поначалу приветствовавшие наполеоновских солдат как своих освободителей, вслед за горечью разорения испытали горечь разочарования. Рассказы о мародерстве французов «ежедневно поражали наш слух и наполняли скорбью наши сердца», — пишет мемуаристка.

Наполеон, как ей кажется, «вступил в Вильно встревоженный и недовольный». Он полагал, что сразу же навяжет русским генеральное сражение. Но русские полководцы делали все, чтобы отдалить развязку. Русская армия отступала, и становилось ясно, что она выполняет какой-то план. А тут еще пришло известие, что русские заключили мир с Турцией, и Наполеон от него «пришел в бешенство». На торжественной аудиенции он «в бессвязных, туманных, неясных словах» объявил о восстановлении Польши и избрании короля.

Как видим, София без какого-либо пиетета описывает «владыку полмира». Более того, она позволила себе и фрондировать! На одном из вечеров после того, как местные дамы, развлекаясь, своими «избранниками» назвали Наполеона, его братьев и маршалов, наша героиня затруднилась в выборе, заметив, что не знает этих господ. Дамы были поражены ее «глупым ответом». В другой раз, если верить мемуарам, София позволила себе прилюдно другую «наивность», заметив, что счастливы те сельские обыватели, которые еще не видели французов, намекая на разорение тех мест, где проходила наполеоновская армия. Впрочем, мемуары писались после всех этих событий, когда Наполеон был разбит, и не исключено, что графиня просто пыталась представить себя в более выгодном свете.

София старается объективно оценить Наполеона. На торжественное представление императору французов в Вильно «литовских дам» графиня Тизенгаузен явилась с шифром фрейлины русского двора (то есть со знаком, представлявшим собой брошь в виде монограммы императрицы). Другие дамы стали уговаривать Софию снять шифр. Но она упорствовала, готовая к ответной, как она пишет, «резкой выходке» Наполеона. Как видим, фрондерство графини Тизенгаузен продолжалось. Но французский император никакой «выходки» себе не позволил и лишь заметил, что ее придворное отличие — «большая любезность со стороны императора Александра». «Можно оставаться хорошей полькой и носить шифр», — добавил он. София пишет: «Наполеон даже в женщине умел ценить проявления сильного характера». Она утверждает, что не испытала «внушительного впечатления» и «волнения» в его присутствии. Ведь ее романтическая натура представляла императора французов «в сверкающем образе гения», а увидела она «человека маленького роста, толстого, постоянно переминавшегося с ноги на ногу, с гладкими, прилизанными волосами, с довольно красивыми (хоть что-то хорошее сказано! — А. Д.) но маловыразительными чертами лица».

Спустя восемь дней пребывания Наполеона в Вильно графиня уже называет его армию «сбродом чужестранцев, которые шли на войну против собственного желания и ненавидели того, кто вел их». Она описывает бал, который ее двоюродный брат дал «в день польской конфедерации», и «роскошный пир», который посетил Наполеон, и пишет, что в это самое время «на улице человек умер с голода». В адрес кузена слов укоризны она не находит, этот резкий контраст ей важен для характеристики Наполеона — в нем она видит предзнаменование, что император французов вскоре «похоронит свои войска в снегах России». Появление Наполеона на балу дает графине повод сказать о нем еще более нелестные слова: она изображает его существом высокомерным, никогда «не пресыщавшимся» постоянными восхищениями льстецов в свой адрес. Трудно сказать, сразу ли, прямо тогда, или же по прошествии ряда лет, когда писались мемуары, София поняла, что национальные кокарды, надетые польско-литовской знатью, — это «патриотическая побрякушка», а ее надежды на дарование Наполеоном независимости — иллюзорны.

Позже, катаясь верхом в компании знакомых, графиня Тизенгаузен как-то посетила имение Закрет, где совсем недавно она была на празднике у Александра I — по ее мнению, «самого любезного из всех государей». Теперь прекрасный дворец представлял собой груду развалин. С ностальгией София пишет, что лошади «шагали по паркету, на котором я танцевала с императором Александром... Крапива и чертополох росли теперь в тех местах, где раньше цвели розы и спели ананасы...» И в этом тоже были виноваты французы.

На фоне этих печальных картин графиня с теплотой отзывается об Александре Павловиче. За то, что «чувствительный» император отказался последовать совету генералов при отступлении «опустошить всю Литву и вывести из нее всех жителей», она называет его «ангелом». Здесь она приводит мнение об Александре, сообщенное Наполеону «старым французским эмигрантом» и ректором Виленского университета, которые характеризовали русского царя самым положительным образом. Во всем этом ощущается явное восхищение Александром. Он «мудр и осторожен», но в самые тяжелые дни для страны «твердо» решает, что императорская семья останется в Петербурге, даже если над столицей нависнет французская угроза.

Разумеется, обитатели Вильно узнавали о событиях кампании 1812 года с опозданием. Французская администрация отнюдь не стремилась распространяться о неудачах своей армии. В городе «продолжались танцы, спектакли, развлечения, ибо французам прежде всего нужны удовольствия». Но вот стало известно, что мимо Вильно «секретно» проехал Наполеон, остановившись у городских ворот лишь для того, чтобы позавтракать. София описывает, как император шутит со свитой, а в это время правивший лошадьми ямщик мерзнет на морозе (вряд ли графиня лично наблюдала эту картину, но она ей понадобилась, чтобы лишний раз сказать о французском императоре недобрые слова). Для нее «хорошее настроение» Наполеона и все его поведение — верх жестокосердия: ведь три четверти французской армии погибли от истощения и холода.

Одетые кто как мог, чтобы уберечься от холода, солдаты разбитой «Великой армии», пишет графиня, «уже не признавали никакой власти». Отец Софии из «сострадания» приютил нескольких французов, но вскоре вынужден был бежать вместе с ними. Дело в том, что граф Тизенгаузен вошел при французах во временное правительство Литвы и теперь боялся расплаты. Еще раньше, опасаясь, что русские не простят им сотрудничества с французами, уехали братья Софии. Сама она, однако, осталась... В глубине души она была уверена, что ее кумир Александр I не допустит расправы над теми, кто пошел за Наполеоном.

Вступление русских войск в Вильно не вызвало серьезных проблем для графини. Разве что казаки хотели реквизировать карету, но стоило ей выйти к ним и повысить голос, как они оставили ее в покое. Через два дня в город приехал М. И. Кутузов, с которым графиня была «давно знакома». Фельдмаршал «очень хвалил» ее поведение на представлении Наполеону (оказалось, что слух об этом распространился в русской армии) и, между прочим, сказал, что напрасно граф Тизенгаузен «уехал и не доверился великодушию его величества». Мало того, Кутузов дал в честь Софии «вечер» и представил ее генералам, сказав: «Вот молодая графиня, надевшая шифр перед лицом Наполеона». Сама София называет свой поступок «простым и естественным», но окружающие явно склонны были его героизировать.

Война для обывателей Вильно закончилась, но еще долго напоминала о» себе. Полиция насчитала до 40 тысяч французских трупов в окрестностях города, да и на самих его улицах можно было увидеть замерзающих наполеоновских солдат, до которых победителям не было дела. В городе началась эпидемия. София проявляла сострадание к несчастным: она приютила сначала одного француза, затем целую семью — ведь за армией Наполеона в надежде на поживу ехали целые обозы гражданских, которые теперь, брошенные всеми, оказались в ужасном положении. Она негодовала на грубую предприимчивость казаков, которые к трофеям, захваченным у французов, приравнивали детей, потерявших при отступлении наполеоновской армии своих родителей, и устраивали ими бойкую торговлю.

На пятнадцатый день в город приехал Александр I. Девушка, узнав об этом, заплакала и воскликнула: «Ангел здесь! Мы все будем спасены!» И уже днем к ней явился граф Толстой и передал «благодарность нашего обожаемого государя». Граф спросил: может ли Александр Павлович навестить Софию вечером? «Я была счастлива при мысли, что опять увижу государя», — восклицает мемуаристка. Правда, ее «смущало», что отец и братья последовали за французской армией, но «ангельская доброта» явившегося в гости государя ее успокоила. Он сказал, что «признателен» ей за доказательство преданности — имея в виду, разумеется, все тот же шифр фрейлины русского двора при представлении Наполеону. София пишет, что «безбоязненно наслаждалась счастьем видеть и слышать» Александра Павловича.

Наша героиня весьма подробно передает «приятный» разговор с русским царем в тот вечер. Вначале он со свойственной ему деликатностью заметил, что не обвиняет литовцев в их увлечении идеей свободы. К тому же многие уступили силе, став сотрудничать с завоевателями (этим он оправдал поступок отца и братьев Софии). Император коснулся военной стратегии, заявив, что отступление русской армии было оправданно, поскольку ей противостоял очень сильный противник, ведомый прославленным полководцем. Интимность встрече придал рассказ о личных переживаниях. Александр признался, что «много перестрадал и сильно тревожился» — дескать, эта «несчастная кампания стоила ему десятка лет жизни». Мемуаристка подчеркивает, что император-победитель назвал победоносную кампанию «несчастной». Произошло это, по ее мнению, от «великодушного сердца», которое «не могло радоваться своими успехами при виде страданий всего человечества». Графиня пишет, что, когда Александр I видел поверженных врагов (от встреч с которыми его тщательно оберегала свита, но совсем уберечь не могла), он оказывал им всевозможную помощь — и тут же сравнивает его и Наполеона, разумеется, не в пользу последнего.

Разговор продолжался. Александр Павлович стал расспрашивать Софию о Наполеоне. Он отметил «удивительную смелость» девушки, не побоявшейся того, «перед кем дрожали даже мужчины». На это наша героиня ответила, что для нее «было счастьем» дать Александру Павловичу «единственное доказательство преданности, которое было в моей власти». Внешность Наполеона молодая фрейлина назвала не соответствующей его гению. Император заметил, что такое же впечатление вынес и он. Тут барышня пококетничала: «Несмотря на чрезвычайную доброту вашего величества, я испытываю бóльшую робость в вашем присутствии, чем когда меня представили Наполеону». Александр Павлович подхватил игру: «Как... неужели я внушаю вам страх?» София продолжала: «Да, ваше величество, страх заслужить ваше неодобрение».

Затем государь стал говорить о «непредусмотрительности» императора французов, который вторгся в «опустошенную страну с шестьюстами тысячами человек без всякого провианта и жизненных припасов», что вызвало повальное неповиновение и мародерство. Досталось Наполеону и за его заблуждение, что он сможет «легко поднять русский народ, соблазнив его в разных прокламациях перспективой свободы», и за попустительство оскорблениям религиозных чувств православных. Упомянул августейший гость и о зяте Наполеона маршале Мюрате, пожурив его за пристрастие к причудливым одеяниям, а затем вынес ему приговор: императору французов, сказал он, следовало расстрелять Мюрата за то, что он «уничтожил французскую кавалерию» (под этим подразумевалась нераспорядительность маршала, который командовал резервной кавалерией и допустил повальный конский падеж).

София замечает, что, пока они говорили, она «щипала корпию». Во время войны это занятие, состоявшее в выщипывании из тряпок волокон, использовавшихся затем в качестве ваты, было чуть ли не обязательным для светских дам. Следя за ее руками, император сказал: «Хотелось бы быть раненым, чтобы пользоваться этой корпией». А чуть позже позволил себе такой пассаж: «Не знаю... что мне вздумалось читать курс морали, беседуя с хорошенькой женщиной». Брошенные как бы невзначай, эти фразы трудно истолковать иначе как попытку сблизиться с молодой собеседницей. Свидание за чашкой чая тридцатипятилетнего императора и двадцатидвухлетней графини вообще было полно прозрачных намеков на возможное развитие отношений...

Хотя это, наверное, все-таки не было главным в их беседе. София утверждает, что государь продемонстрировал хорошее знакомство с трудами мыслителей эпохи Просвещения и выказал себя «философом на троне» (так Александра I назвал Наполеон, и с этим мемуаристка согласна), который помнит об ответственности перед Богом за жизни своих подданных и печется о благе всего человечества. В то же время он не кривит душой, когда говорит: «Престол — не мое призвание». Между прочим, Александр Павлович сказал собеседнице, что «всем государям и европейским народам нужно сговориться между собой, чтобы любить друг друга и жить в братстве».

Несколькими днями позже графиня Тизенгаузен была приглашена к фельдмаршалу Кутузову на вечер, куда приехал и Александр!. Кутузов сообщил Софии, что государь подписал указ об амнистии жителям Литвы, сотрудничавшим с наполеоновской властью. Таким образом, подданным, которые предались врагу, было обещано «забвение и прощение».

Графиня описывает свои последующие беседы с императором. Они касались посещений госпиталей. Александр Павлович пугал свою собеседницу жуткими картинами штабелей из трупов. У Софии «кровь леденела в жилах». Ее восхищало, что государь считал для себя подобные испытания обязательными. Вообще во время пребывания в Вильно русский император всячески укреплял свой светлый образ в глазах подданных: он и отец солдатам, и бесстрашный посетитель госпиталей, не боявшийся «зловредного, заразного воздуха», и попечитель пленных.

Их разговоры опять и опять касались личности Наполеона. Более всего в них затрагивались вопросы политические. Император говорил, что Бонапарт «мог дать Европе мир», но не захотел этого. Теперь же он сам намеревался как можно скорее замирить континент. Необходимо было, считал он, предотвратить восстановление мощи наполеоновской армии и решить, какой будет Франция после Наполеона.

Иногда, однако, говорили и о личном. Александр Павлович как-то раскрыл свои сокровенные мысли: «Вы не можете себе представить... до какой степени испорчены у нас нравы. Никто не верит в истинную дружбу, в бескорыстное чувство к женщине». Конечно, он вынес подобные впечатления прежде всего из великосветских гостиных. Собеседники касались и «тяжелой» для графини темы ее семьи. Вероятно, по совету императора София написала письмо отцу, в котором советовала ему вернуться. Но граф Тизенгаузен последовал дальше за отступавшими французами.

Последняя из этой серии встреч царя и графини завершилась характерными фразами. Император «самым мягким тоном» сказал: «Вспоминайте иногда обо мне». — «О, боже мой, — воскликнула я, — я это делаю во все мгновения моей жизни!»

Русское командование выделило графине Тизенгаузен охрану из казаков, и она отбыла из Вильно в имение. София испытывала тревогу, подогреваемую окружающими, что имение может быть секвестровано властями, поскольку отец все не возвращался. Однако благодаря вмешательству графа Толстого дело было улажено.

Находясь в Литве, графиня жадно интересуется пребыванием своего кумира в Париже. Пользуясь доходившими до нее рассказами, она говорит о «большом мужестве» Александра I и опять-таки о его великодушии по отношению к поверженному врагу, в том числе и в занятой войсками союзников Франции. Парижане, пишет она, приняли Александра как «возлюбленного монарха», с искренним восторгом — тем большим, что русский император настоял на предоставлении французам наиболее выгодных из возможных условий мира. Графиня объясняет это, разумеется, природным великодушием царя. Кроме того, всем членам временного литовского правительства, оказавшимся в Париже, Александр разрешил вернуться на родину и «вступить в пользование своими имениями». Словом, мемуаристка не устает приводить примеры благородства и скромности русского императора в ответ на звучавшие в его честь здравицы «восстановителю европейского мира».

Бурный энтузиазм местного населения Александр I встретил и в Англии, куда направился вместе с прусским королем. Народ, когда он сошел с корабля, даже отпряг лошадей и на себе довез экипажи до резиденции. К «великому разочарованию» англичан августейшие путешественники дальше в Лондон отправились инкогнито, чтобы избежать повторения «энергичных демонстраций» восхищения. В английской столице Александр Павлович периодически вынужден был выходить на балкон, чтобы «удовлетворить желание толпы, жадно стремившейся созерцать восстановителя европейского мира». Конечно, у англичан были веские причины для восторга при виде монарха, возглавившего антинаполеоновскую коалицию. Ведь Наполеон всегда подчеркивал, что его главный враг — Англия, Доходило до того, что продавались билеты на места вдоль улиц, по которым Александр проезжал. София отмечает разницу в приеме государя в Париже и в Лондоне. Французы были искренне признательны великодушному победителю, а англичане пышностью и великолепием подчеркивали свое тщеславие. При этом перо графини продолжало славить обожаемого государя. Он был столь скромен и деликатен, что на обратном пути, в Литве, подвез в своем экипаже вдову, которая приняла его за простого офицера. У одного дворянина, тоже его не узнавшего, Александр Павлович пил пиво и удостоился дружеских объятий. Что и говорить: русский император любил путешествовать инкогнито, без свиты, и запросто общался с обывателями.

Скромен был государь и во время возвращения в Петербург: отверг торжественное публичное чествование своей персоны, не принял поднесенного ему высшими государственными учреждениями титула «Благословенный» и не разрешил соорудить себе в столице памятник.

Графиня Тизенгаузен особо подчеркивает великодушие, скромность и любезность императора Александра, когда он, направляясь на Венский конгресс, останавливался в Варшаве и в имении князей Чарторыйских. Среди «многих знатных лиц» на приемах и балах оказалось немало родственников Софии. Но сама она почему-то отсутствовала. Одним из результатов работы Венского конгресса стало принятие Александром Павловичем титула польского короля (с присоединением части территории бывшей Речи Посполитой с центром в Варшаве к Российской империи). «В истинно польских сердцах», утверждает мемуаристка, приписывая полякам собственное отношение к русскому царю, эта новость вызвала «радость» и «общее ликование».

Александру I снова пришлось покровительствовать французам и противостоять «алчности» союзников, когда Наполеон, покинувший остров Эльба ради ста последних дней властвования, был окончательно побежден. Графиня даже утверждает, будто ему пришлось прозрачно намекнуть монархам Австрии и Пруссии, что он готов помочь Франции силой оружия отстоять ее статус великой державы. Под впечатлением от поступков русского императора она сочинила молитву за него, в которой просила Провидение хранить государя, поддерживать и в битвах, и в управлении империей, а также хранить от опьянения властью — столь рокового для всех правителей.

Когда в октябре 1815 года Александр I въехал в Варшаву, чтобы короноваться польским королем, он вполне ощутил энтузиазм местных жителей. В Варшаве чередой шли «блестящие празднества», где собиралось «самое избранное общество». Мать Софии жила в это время в городе и была представлена царю. Поляки имели причину радоваться: русский царь, он же новый король, даровал им конституцию, «основанную на кодексе Наполеона», сенат и право созыва сеймов (парламентов). Заметим, что русские земли Российской империи такого подарка не удостоились.

Новая встреча Софии с Александром Павловичем состоялась в Вильно. Вначале заговорили о городах. Тут выяснилось, что Варшава «не удовлетворила ожидания» императора: «Неправильно построенные здания, грязные улицы». Не лучше и Париж: «Грязный город как в нравственном, так и в физическом отношении». В Лондоне, сказал император (разумеется, в передаче графини), «нет прекрасных зданий, украшающих Париж, но там несравненно больше порядка, аккуратности и чистоты». С восхищением государь отзывался и об английских парках. Лестных слов императора удостоились поляки и польское общество. Александр Павлович даже посетовал, что еще «не выполнил... всех... обещаний по отношению к ним». Он прямо заявил, что австрийцы и пруссаки противились его планам в отношении Польши. Их же император ругал за «остервенение и жадность», за желание «воспользоваться правом мести» по отношению к поверженным французам и при этом добавил, что «надо мстить, лишь воздавая добром». В общем, сыпал сентенциями, которые боготворящая его графиня называет «прекрасными словами в устах величайшего государя в мире».

В это время в Литве стали распространяться слухи об образовании в Петербурге «русской партии, недовольной тем вниманием, которое государь оказывал полякам». Графиня Тизенгаузен была в числе тех, кто воспринял это со всей серьезностью. Она даже упрекнула Александра Павловича в том, что «он закрывал глаза на огонь, тлевший в его собственном государстве». Действительно, преимущественное внимание Александра I после победы над Наполеоном к европейским делам, его частые заграничные вояжи, вовлеченность в дела Священного союза, заключенного с Пруссией и Австрией, а также предоставление таких политических прав Польше и Финляндии, о которых не могли мечтать коренные территории империи, — все это вызвало ропот части русского общества.

На балу они танцевали вальс; впрочем, тура с императором удостоились и некоторые другие дамы. После бала наша героиня с тетушкой и зятем сразу отправились в Товяны, чтобы подготовиться к приезду туда Александра. Граф Тизенгаузен, слишком долго колебавшийся в своих привязанностях, был холодно принят государем, а потому счел за благо дочь не сопровождать. София же, всегда готовая замолвить словечко за близких, не имела возможности попросить за отца и братьев ни в Вильно, ни в Товянах, поскольку все ее разговоры с Александром Павловичем происходили в присутствии третьих лиц. Из-за этого она была не в духе, и даже в какой-то момент, когда показалось, что дело с отцом совсем плохо, ей «едва не сделалось дурно». Ее «глаза были красны от слез», и некоторые присутствующие тут же поспешили сделать ошибочные выводы о взаимоотношениях Софии и императора. Александр же сделал вывод, что она не здорова, и помнил об этом даже спустя год, при следующей встрече.

Закрывая тему 1812 года, мемуаристка пишет о распоряжении царя разжаловать в солдаты генерала Тухлова, позволившего себе в 1812 году «грабить в Литве». Разумеется, это нашло одобрение у польско-литовской знати. Не обошла она вниманием и такой чувствительный для католической Польши вопрос, как удаление из империи иезуитов. Православная церковь давно уже была недовольна их активной пропагандой, особенно в высшем свете. «Многие придворные дамы, — пишет София, — тайно от своих семейств перешли в иезуитство».

В 1816 году наша героиня снова встретилась с Александром Павловичем — на балу в Варшаве. Танцуя с ней, государь вдруг пожелал нанести ей визит. Графиня сказала, что вряд ли сможет принять его, поскольку занимает в городе «плохое помещение», но заметила, что ее мать, чьи апартаменты (заметим, в том же доме) значительно лучше, «будет счастлива заменить» ее. Можно представить изумление императора, когда он услышал это. Разумеется, он желал встретиться тет-а-тет с молодой графиней, а не с ее пожилой матерью.

Но Александр Павлович проявил настойчивость. На следующий день, приняв парад войск, он неожиданно приехал к графине. «Несколько смущенная», она надеялась, что император все-таки направится к матери. Но не тут-то было! Государь «одним прыжком с подножки кареты» вошел «в комнату рядом с моей спальней», — пишет София. «Он рассмеялся при виде моего смущения, попросил извинения за свою нескромность и сказал, что ему сообщил мой адрес его лакей». Видя нерешительность девушки, государь подал ей руку, прося указать ему дорогу. «Волей-неволей пришлось вести его в комнату, где царствовал полный беспорядок». В общем, Александр Павлович явно претендовал на интимное свидание, хотя София и пишет — вероятно, чтобы не дать повода подозревать ее в особых отношениях с императором, — что «Александр ради развлечения любил делать утренние визиты дамам, не предупредив их заранее».

Войдя в комнату, августейший гость «шутливо подал стул... собачке, которую он очень ласкал, говоря, что по справедливости она должна участвовать в нашей компании». Судя по всему, император находился в прекрасном расположении духа и был настроен довольно игриво. Он начал разговор с «любезного» выговора графине, которая, посетив за прошедшее время Европу, так и не съездила в Петербург. «Я математически докажу вам, — сказал Александр Павлович, — что вы сделали более длинный путь, чем отсюда в Петербург, где вы были бы приняты с распростертыми объятиями». И тут же прямо заявил, что в последний раз заезжал в Вильно только для того, чтобы видеть Софию.

Возможно, все шло к решительному объяснению, однако оно не состоялось, поскольку интимную обстановку нарушило появление матери нашей героини. Когда девушка назвала «разнос», учиненный императором командованию Виленского гарнизона, «прекрасно разыгранной сценой», Александр Павлович обратился к матери и сказал: «Вы видите, как ваша дочь смеется надо мной». Та ответила: «Ваше величество, вы слишком ее избаловали».

Император стал весело рассказывать, как его старая знакомая, тетушка Софии, княгиня Радзивилл, ему «делала знаки из окна». «И в ту самую минуту», пишет София, в комнату (легка на помине!) вошла княгиня Радзивилл и начала упрекать Александра Павловича, что он не посетил ее. Завязался «забавный спор». Замечание тетушки, что он «пожаловал в такую гадкую комнату», император парировал недвусмысленной фразой: «Ведь я приехал не для того, чтобы любоваться комнатами», — явно намекая на желание «любоваться» Софией. Уезжая, Александр Павлович пообещал прислать из Петербурга «маленький приказ», чтобы тетушка приехала туда с племянницей (то есть с нашей героиней).

Следующая их встреча состоялась на «самом удачном и хорошо организованном» варшавском балу в доме сенатора, графа Станислава Потоцкого. Они вновь танцевали вместе и много разговаривали: о том, какие впечатления на местную публику производят войсковые маневры, и о том — тут солировала графиня, — что в «преданности» императору «литовцы ни в чем не уступают полякам». Но надо полагать, «политическая» тема была в их беседе далеко не самой главной. Собеседники порой просто болтали и даже по-свойски обсуждали присутствующих дам. Так, они отметили немолодую госпожу Замойскую, «владевшую чарами» своего возраста так, что «всегда принимали ее за молодую девушку-невесту». «Свежей как роза» была названа княгиня Яблоновская и подмечено, что будущая княгиня Лович прекрасно танцует. Словом, Александр Павлович и София предстают в мемуарах друзьями накоротке.

Уезжая из Варшавы, Александр I «соблаговолил» специально проститься с графиней Тизенгаузен и просил напоследок «всегда считать его своим старым другом». Затем последовал вопрос, которого она не ожидала «и который страшно смутил ее». Александр Павлович спросил, не собирается ли она выйти замуж? Император проявил в этом деле неожиданную осведомленность. Оказывается, он имел беседу с тетушкой, которая сетовала, что София «отвергла все представлявшиеся партии», а Александр ответил ей, что фрейлина императрицы «имеет право быть разборчивой».

Этот последний варшавский разговор Софии и императора кажется немного странным. Он сказал, что желал бы видеть ее «счастливой», а она отозвалась «страшной глупостью» (мы, правда, так и не узнаем, в чем эта «глупость» заключалась). Александр опять пригласил ее в Петербург, а София это приглашение отвергла — на том основании, что она «существо бесполезное» (мол, будь она мужчиной, тогда другое дело — она «с радостью отдала бы свою жизнь...»). После этого император, настроенный в этот раз совсем не так беззаботно, скучно заметил, что «при добродетельном поведении за женщинами обеспечена... благородная роль. Своим примером, своими добродетелями они могут приносить обществу столько добра!». И некоторое время продолжал в таком же духе наставлять собеседницу. София завершает пересказ этого разговора сентенцией: «Без сомнения, Александр, как и многие великие люди, имел свои слабости; но душа его проникнута была чистыми идеями нравственности и религии». А у читателя создается впечатление, что они внутренне уже отдалились друг от друга...

На этом закончился целый период в жизни Софии Тизенгаузен. Она так и не стала фавориткой Александра Павловича, хотя в какие-то моменты для этого достаточно было сделать один шаг. Во всяком случае, если судить по ее мемуарам, царь не раз прозрачно намекал, что хочет этого. Но что-то, несмотря на все ее преклонение перед Александром, мешало. Не исключено, что София сомневалась в его чувствах: ведь император вообще был склонен любезничать с женщинами. Можно также предположить, что препятствием стал польско-литовский «гонор»... Однако «гонор» не помешал Марии Антоновне Нарышкиной (урожденной княжне Святополк-Четвертинской, также принадлежавшей к польско-литовской знати) долгое время быть государевой фавориткой. А может быть, все дело в характере самой Софии. Она не была заражена честолюбием, не стремилась влиять на политику и меньше всего хотела быть в центре внимания. Ее все устраивало в Литве, и она вполне была довольна жизнью в Вильно и Варшаве — провинции с точки зрения петербургского света. Фрейлина императрицы, она так и не приехала в Петербург и, пребывая, в сущности, в бессрочном отпуске, не приступила к назначенным ей обязанностям.

В 1818 году София Тизенгаузен лишилась фрейлинского статуса, поскольку вышла замуж за камергера русского двора графа Антония-Людвига-Октавия Шуазель-Гуфье. Граф оказался в России мальчиком, когда сюда во время Французской революции эмигрировала его семья. Александр I, узнав о замужестве Софии, написал ей письмо с пожеланием счастья. После свадьбы молодая чета отправлялась на родину мужа, во Францию, но эта страна, вожделенная для многих, мемуаристке не понравилась. Парижское общество, склонное к «искусственным потребностям» и «ненасытной алчности», источало «холодный эгоизм и тон ледяного равнодушия». В сравнении с русскими и поляками, которым, по мнению графини, была свойственна «ласковая рыцарская приветливость», оно явно проигрывало. Она принялась уговаривать мужа покинуть Францию, и граф Шуазель-Гуфье стал хлопотать о месте посланника в России. Однако добиться желаемого ему не удалось, а тут еще в Литве против него начался «очень несправедливый процесс» — по поводу имений, пожалованных еще его отцу Павлом!.Суть в том, что граф, хотя и был пэром Франции, не владел там никаким имуществом — все его богатое состояние (правда, обремененное большими расходами на многочисленных родственников) было сосредоточено в Российской империи.

В 1820 году, узнав, что Александр I находится в Варшаве, графиня отправилась туда, чтобы «просить его покровительства и правосудия». Они встретились как добрые друзья, и император не только продемонстрировал «искреннее участие», когда дело дошло до семейных проблем графини, но и принял на себя обязанность быть ее «адвокатом». Кроме того, он пообещал графине — тоже, разумеется, по ее просьбе — содействовать графу Шуазель-Гуфье в получении хорошей должности во Франции. И свои обещания сдержал. Он предписал Виленскому генерал-губернатору прекратить процесс против графа (таким образом, он смог распоряжаться своими имениями и получать с них доход) и направил соответствующие рекомендации в Париж.

Ну как Софии было не «испытать чувство умиления добротой этого ангела»? Стоит ли удивляться, что вылепленный ею образ Александра I почти идеален? Она и ее мать молили Бога, чтобы он ниспослал Александру Павловичу долгие лета. При этом она заметила в поведении государя очевидные изменения: «Уже не проявлялось той беззаботной веселости, которая раньше одушевляла его...»

Добившись своего, София возвратилась во Францию. Видимо, под влиянием мужа, заседавшего в палате пэров, к этому времени она стала интересоваться политикой. В то время в центре внимания Европы был греческий вопрос, и София, как и многие, надеялась, что Россия выступит в защиту «братьев-единоверцев». От Александра I ожидали «благородного» поступка, но он обманул ожидания. Графиня Шуазель-Гуфье объясняет это тем, что в греческом восстании был «роковой революционный дух», ломающий престолы. А как раз для защиты престолов и был создан при активном участии Александра I Священный союз европейских монархов. Мемуаристка не порицает русского государя за невмешательство в греческие дела — она словно входит в его положение. Но в то же время она избегает обычных для себя восхвалений в его адрес.

Весной 1822 года, через шесть месяцев после рождения сына, София приехала в Вильно по семейным делам. Тогда же — видимо, не случайно она оказалась в этот момент в городе — сюда прибыл Александр Павлович, дабы проинспектировать войска. Император узнал о приезде графини, послал спросить: «Не обеспокоит ли он ее своим посещением?» — и получил приглашение. Первым делом при встрече государь задал вопрос о ребенке. Оказывается, после родов София написала Александру Павловичу письмо с просьбой быть заочно крестным отцом. Император «со свойственной ему добротой» согласился, поручив представлять себя русскому посланнику графу Шувалову. Однако католическое духовенство воспротивилось такому обряду. Графиня очень сожалела, что побоялась взять с сына с собой и теперь «не может повергнуть его к стопам» своего государя.

Они немного поговорили о внутриполитической обстановке во Франции, а затем София все-таки упрекнула Александра за то, что он не вмешался в греческие дела, дабы «совершить великое завоевание и избавить Грецию от тяготеющего над нею ига». Император заметил, что не мог сделать этого, поскольку великая Россия и без того «возбуждает внимание и зависть других европейских держав». К тому же образ действий греков противоречил принятой им системе и неизбежно нарушил бы с большим трудом водворенный в Европе мир. Да и, по мнению императора, турки уничтожили бы все греческое население прежде, чем русская армия успела подойти.

Дальше произошло нечто неожиданное. «После этой интересной, серьезной беседы государь вдруг перешел к колким шуткам по поводу нежных чувств французского короля к одной придворной даме». Он с нажимом произнес, что у шестидесятисемилетнего Людовика XVIII есть «любовница»! София заметила, что «это любовь платоническая». Александр Павлович парировал: «Я и этого не допускаю. Мне сорок пять лет... а я все это бросил». Известно, что после сорока лет Александр I перешел к «платоническим» отношениям с женским полом. Словно подтверждая это, София пишет, что в последние годы Александр ведет примерный образ жизни и госпожа Н. (то есть М. А. Нарышкина) давно уже находится в Париже. Тем не менее, как видим, император не преминул придать разговору интимный характер. И в конце его опять, в который раз, посетовал, что София до сих пор не побывала в Петербурге. Она подчеркивает: император «ничего не позабыл из того, что близко касалось меня». Последняя фраза, сказанная Александром, была такой: «Будьте уверены... что в моих чувствах к вам нет ничего личного и что дружба, которую вы мне внушаете, вполне чистая и бескорыстная».

Любопытно, что на балу в честь Александра I София видела великого князя Николая Павловича (будущего Николая I) и записала свои впечатления: «Я была поражена изяществом и необыкновенным достоинством его манер и разговора, и, по правде сказать, я нашла, что молодой великий князь смотрится еще более величественным, чем сам государь, который был гораздо красивее его». Надо отметить, что и наместника в Царстве Польском великого князя Константина Павловича графиня Шуазель-Гуфье описывает в самом выгодном свете. То ли все братья Романовы, вращаясь в избранном кругу, подавали себя с самой лучшей стороны, то ли графиню очаровывала уже сама их принадлежность к императорской фамилии. Ведь известно, что современники часто критически отзывались об этих персонах.

1824 год стал весьма важным в жизни графини Шуазель-Гуфье. Начался он тревожно: зимой опасно заболел ее герой — император Александр I. Врачи даже предполагали, что придется ампутировать ногу — опасались гангрены. Но все обошлось, и государь выздоровел. Когда он впервые показался в Петербурге после болезни, «народ везде при его проезде становился на колени... и благодарил Небо, сохранившее ему отца». В первых числах июня София с мужем и сыном приехали в Петербург. Окрестности его, с множеством загородных усадеб, поразили путешественницу «великолепием». Она не преминула отметить, что «прекрасные здания, порожденные богатством или прихотью, построены на плохой почве, представлявшей некогда обширное болото». «Равным образом» наша героиня оказалась «поражена величественной и правильной красотой Петербурга». София подробно описывает достопримечательности города: по ее мнению, он не уступает Парижу (в столице Франции только больше «величественных» зданий).

Узнав, что Александр I находится в Царском Селе, графиня решила отправиться туда — с сыном, но без мужа, который остался в Петербурге. Ехала она, «охваченная чувством робости и смущения» и желанием «повергнуть... верноподданнические чувства перед обожаемым государем», что, однако, не мешало иметь и вполне рациональную цель: у Софии были к царю житейские просьбы.

Пустынный вид императорской резиденции (Александр Павлович жил тогда очень уединенно) навеял на нее мысль о возможной холодной встрече — не такой, какими были их свидания в Товянах, Вильно и Варшаве. Опасаясь неудачи, София прибегла к посредничеству близких знакомых, графа и графини Ожаровских — граф состоял при особе императора генерал-адъютантом. Он и посоветовал нашей героине встретиться с императором во время его прогулки в царскосельском парке как бы случайно.

София так и поступила, и тут выяснилось, что ее опасения ничего не стоили. Александр I, изумленный внезапной встречей, пожурил графиню за то, что она «не отнеслась к нему как к другу» и не предупредила о своем приезде, а затем, по обыкновению, принялся расточать «разные любезности». Узнав, что София остановилась в гостинице, он предложил ей разместиться в Царскосельском дворце и сделал соответствующие распоряжения. Переселившись на следующий день во дворец, графиня вдруг обнаружила, что он предоставлен в ее полное распоряжение — в нем, если не считать слуг, кроме нее и сына, больше никто не жил... Александр Павлович, впрочем, счел нужным поинтересоваться — довольна ли она предоставленным помещением и достаточно ли оно просторно, чтобы в нем поместился и ее муж.

София не оставила идею крестить сына в православии и вновь обратилась к императору с просьбой быть крестным отцом. А когда он подтвердил свое согласие, завела речь о тяжелом материальном положении, в котором оказалось семейство Шуазель-Гуфье. Речь шла о ссуде из государственного банка на более выгодных, чем установленные правилами, условиях. Император терпеливо выслушал историю о том, как граф Шуазель-Гуфье разделил свое состояние между детьми от первого брака, оставив лишь средства для уплаты долгов. Таким образом, ему было дано понять, что у графа «нет ничего», а у его старой знакомой — «очень мало». В этой ситуации будущему крестному отцу не оставалось, видимо, ничего иного, как «обнадежить» Софию своим «неизменным участием» и попросить предоставить ему соответствующую записку. Что ж, графиня делала все, чтобы извлечь выгоду из своего положения в интересах семьи, дела которой оказались расстроенными...

Покончив с делами, заговорили о Петербурге. Выслушав комплименты в адрес своей столицы, Александр Павлович сказал, что при всем ее великолепии графиня не найдет здесь блестящего парижского общества. На это София, которая, как мы уже знаем, недолюбливала Францию, поспешила ответить, что парижское общество, «разъединенное столь различными интересами и взглядами... представляет собой мало привлекательного... демон политики овладел всеми французами». Вслед за этим София выдала новую серию комплиментов — на этот раз царскосельскому парку, за которым, как сообщает она в записках, ухаживала тысяча человек. Здесь же имелась ферма, где был собран крупный и мелкий рогатый скот лучших пород. Ферма слыла «одним из любимых развлечений императора», да и за полевыми работами Александр Павлович наблюдал обычно с большим интересом.

В Царском Селе Александр I вел деревенский образ жизни: двор при нем отсутствовал, а штат слуг был самый минимальный. Уединенно, отдельно от мужа, жила там и императрица Елизавета Алексеевна: при ней состояла лишь одна фрейлина и она никого не принимала. Однако для графини Шуазель-Гуфье было сделано исключение. Стройная, хорошо сложенная, сорокапятилетняя императрица «благосклонно» встретила Софию. Отмечено было «достойное» ее поведение в 1812 году (Елизавета Алексеевна, вероятно, опять вспомнила про шифр) и упомянуты сочинения нашей героини из польско-литовской истории. Императрица заметила, что прочла их с удовольствием. Собеседницы нашли общий язык: обе увлекались литературой, в частности романами Вальтера Скотта. София так расчувствовалась, что «со слезами на глазах» сказала бывшей при государыне фрейлине: «Она так заслуживала быть счастливой», то есть позволила себе прямо намекнуть на давнее отчуждение Александра I и его жены.

Позже графиня Шуазель-Гуфье была представлена в Павловске императрице-матери Марии Федоровне. О ней, как и о других членах императорской фамилии, в мемуарах повествуется в превосходных тонах: добродетели матери Александра I, по мнению графини, «служат примером и гордостью всей ее семьи», она «сохранила благочестивую и нежную память о своем несчастном августейшем супруге (Павле!. — А. Д.)». У Марии Федоровны хранились «чудные коллекции великолепных гравюр» и имелась богатая библиотека, в которой, как с удовольствием замечает София, было два ее собственных романа. Самое благоприятное впечатление на графиню Шуазель-Гуфье произвели подведомственные императрице-матери женские учебные заведения — Екатерининский и Смольный институты, к которым она проявила пристальное внимание и даже отведала тамошнюю еду.

Любезного приема удостоился и муж мемуаристки. Александр I принял графа «так приветливо, что он проникся чувством восхищения и благодарности государю». Императрица Мария Федоровна, тоже давшая графу аудиенцию, вспомнила его отца, который часто бывал во дворце при Павле!. Наконец, 22 августа 1824 года крестили сына Софии, и, таким образом, она и Александр Павлович стали кумовьями.

Самая последняя их встреча состоялась накануне отъезда Александр I в Сибирь. Император обрадовал графиню удовлетворением просьбы о займе на выгодных условиях, но вот другую ее просьбу отклонил. София пыталась выхлопотать пасынку, который служил в России, место флигель-адъютанта при особе государя. Александр объяснил ей, что не может это сделать в обход других, более старых и заслуженных офицеров. А кроме того, ему, вероятно, несколько надоели меркантильные просьбы, исходящие от четы Шуазель-Гуфье.

Когда речь зашла о будущем путешествии, графиня стала развивать мысль о возможном расширении границ Российской империи. На это царь ответил, что Россия и так чересчур велика. Обширность ее территории, замедляющая сообщение между частями страны, по мнению императора, «тормозила укрепление общего порядка».

Наблюдая, как ласково Александр разговаривал со своим новоиспеченным крестником, София мысленно посочувствовала тому, что у него нет детей. Две девочки, рожденные в венценосном браке, умерли в младенчестве, а совсем недавно, 18 июня, император потерял дочь от М. А. Нарышкиной. Причем утешала Александра Павловича в этом горе его жена, Елизавета Алексеевна. Вопреки общему мнению, что она не любила своего мужа, София была «убеждена в обратном».

Эта встреча Александра I и его несостоявшейся фаворитки носила налет неподдельной грусти. Когда графиня пожелала государю счастья, «печальное выражение» его лица «болезненно поразило ее сердце». Случилось так, что они уже никогда больше не встретились.

В июне 1825 года Александр Павлович, будучи в Варшаве, навестил мать Софии. Никто не мог предвидеть, что через пять месяцев он умрет.

Для графини Софии Шуазель-Гуфье Александр I — «герой», «великий человек», «ангел», пусть даже и не лишенный человеческих слабостей. Она с первой же встречи представила себя восторженной подданной императора и такой осталась навсегда. Читатель, конечно, может упрекнуть графиню в наивности и недостатке проницательности, но, как бы то ни было, ее мемуарам нельзя отказать в искренности. Да и так ли уж обманывалась она насчет характеров императоров Александра, Николая и великого князя Константина? Надо помнить, что графиня Шуазель-Гуфье принадлежала к избранному кругу лиц, близких к императорской фамилии, и все события видела под определенным углом зрения. Отец ее мужа, французский эмигрант, был обласкан Павлом I и получил от него богатые имения. Муж с его большой родней жил на доходы с них. Отец Софии, несмотря на службу Наполеону, не подвергся никакому наказанию. Сама София встречала только самый любезный прием у августейших собеседников и постоянно пользовалась этим, чтобы улаживать свои семейные дела. И пусть ее рассказ о русском императоре больше походит на панегирик, но при этом он содержит интереснейшие факты из жизни Александра Павловича и служит ценным свидетельством о времени его правления.