Анна Федоровна Тютчева, дочь знаменитого поэта Федора Ивановича Тютчева, в течение тринадцати лет служила фрейлиной при русском императорском дворе, захватив правления Николая I и Александра II. Ее перу принадлежат краткие «Воспоминания», в которых она касается своего детства, отрочества и службы при дворе Николая I, а также «Дневник», который она вела с 1850 года. Хотя Анна и была дочерью знаменитого русского поэта Ф. И. Тютчева, но, как ни странно это может показаться читателю, православной и русской по языку и привычкам она стала не сразу. Поэт «всю свою молодость провел в Германии, на дипломатической службе». От его первого брака с Элеонорой Петерсон родились три дочери, старшей из которых и была Анна, появившаяся на свет в 1829 году в Мюнхене. Через двенадцать лет Тютчев овдовел и женился вторично на баронессе Эрнестине Дернберг, от которой у него родились два сына и дочь.

Воспитывалась девочка в семье тетки — сестры умершей матери (отец предпочитал, чтобы дочери от первого брака находились под опекой родственников покойной жены) и три года проучилась в так называемом «Мюнхенском институте». Когда Ф. И. Тютчев вернулся в Россию, он «выписал» сюда всю свою семью. Расставание с Германией, которую она воспринимала как родину, и с любимым Мюнхеном у восемнадцатилетней Анны «навсегда оставило грустное воспоминание». Она замечает, что «меня так внезапно, как бы с корнем, вырвали из того мира, в котором прошло все мое детство, с которым меня связывали все мои привязанности, все впечатления, все привычки, — для того, чтобы вернуть в семью, совершенно мне чуждую, и на родину, также чуждую мне по языку, по нравам, даже по верованиям».

Восемнадцатилетняя девушка, воспитанная в немецкой среде, не знавшая русского языка, воспринимала отъезд в Россию как личную трагедию. Она была православной по крещению, но православной себя не ощущала. У нее «сжалось» сердце, когда она оказалась на Английской набережной Петербурга. И это первое негативное впечатление от города также осталось с ней навсегда: «Тяжеловесные, каменные громады, всегда окутанные туманной мглой и сыростью, низкое небо, серое и грязное... Великолепная и мрачная столица». Обстановка гостиницы Демута, где семья вынуждена была прожить всю зиму, тоже совсем не радовала: «Помещение очень безобразное, грязное и вонючее, с окнами на не менее грязный двор, которое, однако, обходилось нам очень дорого». Анна сравнивает его с «просторными и светлыми залами... института в Германии, окруженного свежею зеленью сада с его липами и кустами роз». Контраст между Мюнхеном и тяжеловесным, туманным, холодным Петербургом был резкий. (Заметим, правда, что, по отзывам современников, Лондон 40-х годов XIX века тоже характеризовался и туманным, и холодным, и тому подобное. Вероятно, таково было восприятие путешественниками северных европейских столиц.) Учтем также замечание мемуаристки относительно «чуждой» ей семьи. Понятно, что мачеха не могла заменить юной девушке рано умершую мать.

Младшие сестры были устроены в Смольный институт благородных девиц. Сама же восемнадцатилетняя Анна стать институткой уже не могла по возрасту, да и нужды в том не было. Она постоянно навещала сестер, и впечатление от этого привилегированного женского учебного заведения у нее сложилось однозначно отрицательное. Наша героиня то и дело сравнивает его с Мюнхенским институтом. Она утверждает, что образование, получаемое в Смольном институте, «было вообще очень слабо, но особенно плохо было поставлено нравственное воспитание». Особенно много претензий девушка предъявляла к «религиозному воспитанию», точнее — к его фактическому отсутствию. Все сводилось лишь к «соблюдению чисто внешней обрядности». В то же время в Мюнхенском институте католические пасторы стремились «привить благочестие... фанатичное, очень ригористическое», что «внушало душеспасительный страх». Иными словами, отцы иезуиты старались своими проповедями овладеть душами воспитанниц, а православные батюшки удовлетворялись внешними проявлениями религиозности смолянок.

Не нравилось Анне и то, что расположение начальницы института завоевывали прежде всего «хорошенькие ученицы, которые лучше других умели танцевать и грациозно кланяться, умели причесываться со вкусом и искусно оттенять клюквенным соком бледность лица». А дочери «богатых и сановных родителей», так называемые «аристократки», вообще могли себя вести достаточно вольно и пренебрегать дисциплиной и распорядком дня. Впрочем, Анна замечает, что ее сестры «попали в категорию аристократок» благодаря «своим хорошеньким личикам и положению родителей, а главным образом благодаря протекции великих княгинь», по которой они и оказались в институте. При этом сестры Тютчевы выгодно отличались от сверстниц знаниями, полученными в Мюнхене. Но среда Смольного института их, по мнению Анны, могла испортить, и она всеми силами старалась противодействовать этому, не давая им читать «плохие романы» и поощряя «к серьезным занятиям».

Благодаря подобным признаниям образ восемнадцати — летней Анны Тютчевой складывается достаточно определенный. Это серьезная, умная, образованная девушка, получившая строгое религиозное воспитание и совсем не похожая на насаждавшийся в Смольном институте тип светской барышни. Картину довершает откровенная самооценка: «В течение всей своей молодости я никогда не стремилась ни к развлечениями, ни к нарядам... я никогда не находила удовольствия в французской литературе, в то время имевшей большой успех и оказавшей такое развращающее влияние на мысли многих молодых девушек». Размышляя над увиденным в Смольном институте, она приходит к мысли, что здешнее «поверхностное и легкомысленное воспитание» есть результат «показной цивилизации, лоск которой русское правительство, начиная с Петра Великого, старается привить нашему обществу». Это вывод уже вполне зрелого человека, равно как и утверждение, что «отсутствие воспитания нравственного и религиозного широко раскрыло двери пропаганде нигилистических доктрин, которые в настоящее время нигде так не распространены, как в казенных учебных заведениях».

Анна не просто интересовалась христианской религией, но и хорошо разбиралась в тонкостях вероучения. Она придерживалась христианско-консервативных взглядов, выросших на почве немецкой школы. По ее собственному признанию в Мюнхене «католические патеры» упорно хотели обратить ее в католичество. В чем-то они преуспели: внушили ей «несколько искусственную экзальтацию». Но в России Анна сделалась истовой православной, причем особенное воздействие на нее оказала брошюра знаменитого славянофила А. С. Хомякова. Она весьма сочувственно относилась к славянофильству (считая, правда, этот термин недостаточно корректным), считая, что оно стоит на страже самобытности России, которую только во вред «покрывать лоском английским, немецким или французским».

В течение пяти лет Анна Тютчева фактически была наставницей своих сестер, заменяя им мать. Об участии в их воспитании мачехи мемуаристка не говорит ни слова. Более того, отец, Ф. И. Тютчев, также как будто отстранился от этого процесса. К слову сказать, в дворянских семьях того времени воспитанием дочерей занимались матери или близкие родственницы, Мужчины, как правило, предпочитали не вмешиваться.

В эти годы Анна живет напряженной духовной жизнью, «боится» потерять хотя бы день (ведь его можно употребить на самоусовершенствование) и борется с ленью, которая побуждает ее к праздности, к «приятным мечтаниям», тогда как совесть «настойчиво напоминает, сколько меня ждет дел... она дает мне в руки самые умные и поучительные книги... мучит меня в двадцать один год переводами с русского языка и грамматикой... усаживает меня за шитье и вязание, хотя я питаю врожденную ненависть к иголке и ниткам».

Анна признается, что только в общении с сестрами ей «бывает хорошо». Но сестры обучаются в Смольном институте, свидания с ними редки, а наша героиня вынуждена жить вместе с мачехой в Москве или в имении Овстуг Орловской губернии, которым совместно владели отец и его брат. Сводные сестра и два брата были еще совсем маленькие, и Анна была второй взрослой (после мачехи) женщиной в семье. Основной лейтмотив ее дневниковых записей в это время — одиночество. «Теперь я совершенно одинока, без всякой человеческой поддержки», — пишет она. Иногда ей кажется, что она «очень несчастна».

Наблюдая жизнь, Анна все тверже приходит к выводу, что «дурна, презренна, низка и ничтожна человеческая натура без искупительной веры». «Я хочу любить Бога и следовать Его заповедям, — пишет она, — хочу непрестанно молить Его обратить и просветить тех, кто забыл Его». Порой ей хочется уйти в монастырь, «выполнять послушание, молиться, трудиться, блюсти молчание». Вместе с тем Анна подмечает «двойственность» своей натуры. С одной стороны, она поклоняется «сияющему свету» божественного, а с другой — ее привлекают «земные привязанности». Правда, «земная» жизнь в тот период особой радости не приносит: светские визиты «наводят на сердце тоску». В свете приходится говорить глупости, «упиваться болтовней и весельем, запрещать себе все серьезные и здравые мысли». Анна считает, что «нас оскверняет обыденная жизнь, мелкое, пошлое существование». Поэтому она подчас «завидует первым христианам, которые жили, как бы постоянно прощаясь с миром, с его привязанностями и тщетой».

Анна пишет, что «любит» мачеху, и в «Дневнике» называет ее не иначе как «мама». Причина этой любви ей самой не понятна. Ведь Анна «прекрасно знает, что она (мачеха. — А. Д.) не любит, не понимает и не знает» ее. Эрнестина Тютчева, по ее словам, «совершенно не умеет любить; она испытывает некоторую жалость, видя, как я люблю ее, но ей нечем мне ответить, и она раздражается против меня». Любовь падчерицы, похоже, тяготила мачеху, но Анна — видимо, тут повлияли и ее религиозные взгляды — ничего могла поделать со своей «любовью к ближнему», которая, стоило мачехе заболеть, стала просто-таки навязчивой.

Болезнь оказалась серьезной: врачи опасались чахотки. Для семьи это создало множество проблем, поскольку именно Эрнестина вела хозяйство. «Папа так беззаботен и несведущ в этих делах», — замечает Анна в «Дневнике». В числе достоинств Федора Ивановича Тютчева отсутствовало умение поддерживать благосостояние семьи. Несмотря на то что он был камергером и тайным советником, его жена и дети испытывали серьезные материальные затруднения. Им приходилось жить подолгу в деревне, поскольку это было дешевле.

Установить доверительные отношения с отцом у Анны не получилось. Она пишет: «...Никто не знает меня хуже, чем мой отец, он пытается судить меня по себе. Он желает меня убедить, будто я люблю свет, что я могу быть счастлива, только если устроюсь при дворе». Она же приходила «в отчаяние при одной мысли об этом». В 1852 году в семье все чаще возникают разговоры об определении Анны и ее родных сестер ко двору в качестве фрейлин. Отец вовсю хлопочет об этом, мачеха также желает «удалить» Анну из дома. Девушка горестно заключает: «...Я не люблю света, я нуждаюсь в ласке и в семейной жизни», но это, похоже, мало кого из ее родных волнует.

Последнее признание крайне важно для понимания двадцатитрехлетней Анны Тютчевой. В другом месте она сообщает в порыве откровения: «Я хочу любить, любить, любить, испытывать привязанность к самому малому предмету, самому ничтожному существу». Наша героиня преисполнена чувством любви. Собственно, и любовь к мачехе есть возможность хоть как-то проявить это чувство за неимением более достойного объекта. При этом Анна страдает от того, что «обречена» растрачивать свою любовь на мачеху, которая недостойна этого чувства. Читатель может заметить: «Почему же Анне Тютчевой родители не подыскали подходящего жениха?» Действительно, почему?!

В своем «Дневнике» она рассуждает о замужестве одной из своих подруг. Из этих рассуждений следует, что ей не хотелось бы «упасть на землю» после «долгого полета в голубом эфире», когда прелесть и возвышенность свиданий обратятся в прозу семейной жизни. При этом Анне вполне присуще женское желание нравиться мужчинам. Она заявляет, что «я ощущаю себя женщиной в полном смысле слова, я... бываю вполне довольна, только когда нравлюсь». То есть наша героиня отнюдь не отвергала замужества. Но отец считал, что счастье свое его дочь может найти только при дворе. Возможно, он был прав: только попав в высший свет, Анна могла рассчитывать на хорошую партию.

Она сопротивлялась отъезду в Петербург, отец и мачеха настаивали. Место фрейлины было одно. Анна считала, что ко двору следует пристроить кого-нибудь из ее сестер: совсем молодых, «хорошеньких, очень любящих свет и туалеты». Сама же она опасалась оказаться среди фрейлин «белой вороной». В сердцах она замечает: «Что за отвратительная у меня семья! У всех только одно желание — быть подальше друг от друга. А я, дурочка, все мечтала о семейной жизни, о привязанности, преданности — словом, об идиллии». Однако выбор цесаревны Марии Александровны (жены наследника престола Александра Николаевича) пал именно на двадцатитрехлетнюю Анну Федоровну Тютчеву.

Со слов Анны, «механизм принятия решения», как сейчас говорится, был таков: «Когда цесаревна узнала, что старшей из сестер Тютчевых двадцать три года, что она не хороша собой и воспитывалась за границей, то ее выбор остановился на мне». Мария Александровна не желала «иметь около себя молодых девушек, получивших воспитание в петербургских учебных заведениях»; красивые фрейлины с недавних пор Марии Александровне тоже были не нужны. Причиной тому явился громкий скандал с ее фрейлиной Юлией Гауке, ставшей любовницей брата цесаревны, принца Александра Гессенского. Заурядная внешность Анны Тютчевой служила залогом того, что на нее не позарится муж, цесаревич Александр Николаевич. Заграничное и, что особенно важно, немецкое воспитание Анны было большим достоинством в глазах немецкой принцессы Гессен-Дармштадтской, ставшей женой наследника российского престола.

Надо сказать, что двор Николая I пользовался весьма неоднозначной славой. В петербургском обществе ходили слухи о похождениях императора и великих князей, нередко выбиравших фрейлин в качестве своих пассий. До Анны Тютчевой они, конечно же, тоже доходили, и одна только мысль о возможном домогательстве членов императорской фамилии повергала ее в ужас.

Но выбора у нее не было! В Овстуг приехал отец, чтобы сопровождать дочь в поездке в Петербург. Однако когда наступила пора выезжать, с Федором Ивановичем «сделался припадок подагры, или, лучше сказать, его обуял ужас при мысли о необходимости исполнить роль компаньона и опекуна дочери, которую нужно было представить ко двору». Тут, в общем-то, частая история, когда выдающийся в своей области знания или искусства человек в семейной жизни проявляется совсем в другом свете. Вот и Федор Иванович Тютчев предстает в мемуарах своей старшей дочери не просто человеком непрактичным, легкомысленным, но и безответственным. В результате вышло так, что Анне пришлось одной ехать в столицу, дабы поступить на придворную службу, и самой себя представлять. В свете такая ситуация считалась «неприличной», и даже Эрнестина сочла возможным сказать об этом мужу. В ответ поэт разыграл сцену удивления: как это его любимая жена «не удерживает его после полугодовой разлуки?». Последовали «тяжелые объяснения супругов». И хотя Анна испытывала «величайшее отчаяние» от мысли, что ей предстоит, она, «не желая быть причиной размолвки» родителей, «настояла на том, чтобы ехать одной». 4 января 1853 года она покинула отчий дом.

Положение несколько смягчало то обстоятельство, что и отец, и Анна (в основном по переписке) были близки семейству Карамзиных, точнее — дочерям выдающегося литератора и историка Н. М. Карамзина, одна из которых была замужем за князем Мещерским. Между прочим, письма, которые Анна писала Карамзиным, были показаны ими цесаревне Марии Александровне, что также повлияло на выбор в ее пользу.

Уже в дороге Анна начала служить, точнее, «служила» ее должность. Бывший в числе сопровождавших ее слуг управляющий тютчевским имением Василий Кузьмич на почтовых станциях важно требовал лошадей для «ее превосходительства генеральши, фрейлины Тютчевой!». Поездка не обошлась без неприятного происшествия: подъезжая к Москве, возок с Анной перевернулся, но, к счастью, она отделалась легким ушибом. В первопрестольной наша героиня не задержалась и 8 января уже была в Петербурге.

Остановилась она у Карамзиных. Когда-то в знаменитом салоне Е. А. Карамзиной собирался цвет петербургского интеллектуального общества, но, к сожалению, Анна оказалась там в последние годы жизни хозяйки, когда уже ушли из жизни и Пушкин, и Лермонтов, и другие посещавшие его знаменитости. Правда, «традиции остроумной беседы и умственных интересов сохранялись по-прежнему». Салон, как и раньше, заполнялся «самыми хорошенькими и самыми нарядными петербургскими женщинами... вельможами, дипломатами, писателями, «светскими львами», художниками». Особенно сошлась Тютчева с дочерью Н. М. Карамзина от первого брака Софьей, которая была душой салона. Софья Николаевна Карамзина не отличалась красотой, но обладала «женственной грацией», умом, «детским характером, умевшим горячо и глубоко наслаждаться маленькими ежедневными радостями». Жаль вот только, что вскоре, уже в 1853 году, после смерти вдовы Карамзина, салон прекратил существование.

Был назначен день представления Анны Тютчевой ко двору. Подготовка к торжественному моменту началась загодя: были сшиты соответствующие туалеты, учтена «тысяча мелочей». Но вдруг выяснилось, что цесаревна желает видеть новую фрейлину прежде официального представления. Опять хлопоты, спешка... В том, что все было подготовлено в срок, большая заслуга Карамзиных. Во время разговора с великой княгиней Анна сильно нервничала. Но Мария Александровна успокоила ее доброжелательной беседой. Тогда же Тютчева была представлена цесаревичу Александру Николаевичу. В конце аудиенции Мария Александровна познакомила ее с, как она сказала, «будущей приятельницей» — фрейлиной княжной Александрой Долгорукой, которая, судя по всему, «не была в восторге» от знакомства. Но о Долгорукой речь впереди.

В следующие дни Анна Тютчева была официально представлена ко двору. Поначалу торжественность церемоний заставляла сердце новоиспеченной фрейлины «учащенно биться» — недавняя провинциалка, вероятно, излишне робела, когда ее представляли императору и императрице, но прошло совсем немного времени, и она освоилась. 13 января 1853 года она переехала в Зимний дворец, где ей отвели две комнаты в так называемом «фрейлинском коридоре» на верхнем этаже дворца. Кроме того, ей было положено вполне приличное жалованье — 4 тысячи рублей в год. Материально она могла считать себя вполне обеспеченной.

В качестве фрейлины Анна Тютчева ежедневно наблюдала Марию Александровну и дала в своих мемуарах подробный портрет великой княгини. Тогда ей было двадцать восемь лет, то есть Тютчева была ненамного моложе жены наследника престола. Но у той уже было пятеро детей. Анна же не изведала еще даже первой любви. Вот как она описывает Марию Александровну: «Она выглядела еще очень молодой... Несмотря на высокий рост и стройность, она была такая худенькая и хрупкая, что не производила на первый взгляд впечатления красавицы; но она была необычайно изящна... Черты ее не были правильны. Прекрасны были ее чудные волосы, нежный цвет лица, большие голубые, немного навыкат, глаза, смотревшие кротко и проникновенно. Профиль ее не был красив, так как нос не отличался правильностью, а подбородок несколько отступал назад. Рот был тонкий, со сжатыми губами, свидетельствующий о сдержанности, без малейших признаков способности к воодушевлению или порывам». Душа ее «была чрезвычайно искренняя и глубоко религиозная... была из тех, которые принадлежат монастырю». При этом Анна утверждала, что натура великой княгини «совершенно лишена темперамента... Ее много судили и много осуждали, часто без основания, за отсутствие инициативы». Мария Александровна в ее описании «осторожна до крайности», «нерешительна». Она «жила исключительно своей семейной жизнью».

Подчеркнутые Тютчевой особенности характера цесаревны не могли бесконечно долго удерживать цесаревича Александра Николаевича, будущего императора Александра II. Он обзавелся фаворитками, а затем, как увидит читатель, и второй семьей. В то время тридцатипятилетний Александр Николаевич, по свидетельству нашей героини, «красивый мужчина, страдал некоторой полнотой, которую впоследствии потерял. Черты лица его были правильны, но вялы и недостаточно четки; глаза большие, голубые, но взгляд малоодухотворенный; словом, его лицо было маловыразительно». «Внушительный вид», который старался принять на публике великий князь, придавал ему, по мнению мемуаристки, вид «плохой копии» его отца — императора Николая I, чьи «суровость и внушительность» были более естественны. Впрочем, Александр Николаевич обладал «добрым, горячим и человеколюбивым сердцем».

Каковы впечатления Анны Тютчевой о двух первых годах службы фрейлиной цесаревны? Ей приходилось сопровождать Марию Александровну при посещении церкви и театра, на дворцовых мероприятиях и прогулках, быть собеседницей и помощницей. Наша героиня балы не жалует: на них ею овладевала «какая-то тоска, чувство пустоты и одиночества». Светская жизнь, которой Анна вынуждена была «предаваться» по должности, казалась ей суетной — она «не извлекает из нее никакого удовольствия». После шести месяцев придворной службы наша героиня удивленно замечает, что «ничего выдающегося не заметила. Наряды, наряды и еще наряды». Искренняя христианка, Тютчева уязвлена поведением придворных на церковных службах, они ведут себя так, как будто для них это «театр»: «болтают, шепчутся, смеются»; при этом она отмечает примерное поведение членов императорской фамилии. Она признается, что «любит от всей души» цесаревну Марию Александровну и из всего придворного быта ей милее тихие вечера в обществе великой княгини. Через полтора года после начала своего фрейлинства Анна Тютчева почувствовала себя «в милости». Она пишет: «...Во время прогулок императрица и великие княжны часто делают мне честь разговаривать со мной; у меня составилась репутация говорить смешные и забавные вещи, и решено, что я занимательная». Все это «приятно щекочет тщеславие». Но, поразмыслив, она оценивает такой свой успех с иронией.

Отношение к мачехе у нашей героини не изменилось. Она восклицает: «Мне ужасно хочется видеть мама!.. Ее печаль, ее разочарованность жизнью, ее страстные сожаления о прошлом и отсутствие интереса к окружающему, словом, все, что мой рассудок в ней осуждает и что мое сердце так любит и так понимает, — это-то и создает в ней обаяние и притягательную силу, которые непрестанно влекут меня». В другом месте «Дневника» Анна снова вспоминает о мачехе: «Ах, если бы она любила меня не эгоистически и сожалела бы обо мне не ради самой себя». Таким образом она отвечает на письмо Эрнестины Тютчевой, в котором та, как мы понимаем, с известной долей лицемерия проявляла заботу о падчерице и сожалела о ее пребывании вдали от дома.

Тяготившая Анну светская жизнь исторгала из ее души вопль: «Ах, как я скучаю по Овстугу, милому Овстугу, единственному месту, где я была если не счастлива, то хотя бы спокойна!» Но в то же время хотя и редкие, но все же случавшиеся встречи с семьей в Петербурге рождают невеселые мысли: «Мое несчастье — это моя семья. В ней господствует дух уныния, отрицания и сплина, благодаря которым жизнь превращается в непрерывную пытку. Никто из нас не умеет пользоваться маленькими радостями жизни, но зато мы превосходно умеем, благодаря неуживчивости и резкости характера, превращать мелкие жизненные невзгоды в настоящие несчастия». Конечно, отсутствие простого семейного счастья — вина прежде всего отца и мачехи. Выдающийся поэт и государственный деятель Федор Иванович Тютчев совсем не походил на «доброго семьянина». Анна как-то изрекла, что ее отец «весь — воплощенный парадокс». Разумеется, мачехе жить с «парадоксом» было непросто. Но она сама, при «сильно развитом чувстве долга», отличалась «крайней слабостью воли и капризным характером» вкупе с «разочарованностью жизнью». Доставалось от нашей героини и сестрам: «Они, благодаря глупому воспитанию, ими полученному, воображают, что живут на свете исключительно ради удовольствий и ради удовлетворения своего тщеславия». Анна поднимается и до обобщения причин непорядков в семейной жизни, которые, скорее всего, приложимы и к другим подобным семьям: «Мы все очень умны умом нашего века, разлагающим, мятежным и презрительным; во всех нас очень мало преданности, очень мало участливости и полное отсутствие сердечной простоты». Она желает жить по-другому. «Из всех членов моей семьи я более других способна к привязанности», — пишет фрейлина цесаревны. А настоящую привязанность она испытывает к людям, «преданным долгу, искренно и без софизмов движущимся по пути исполнения своих обязанностей». Кстати, именно «сильно развитое чувство долга», присущее Эрнестине Тютчевой, привлекало к ней нашу героиню.

Осенью 1853 года на горизонте замаячила война, названная позже по главному театру военных действий Крымской. Находясь при дворе, Анна была в курсе основных политических событий, в ее присутствии подчас члены императорской фамилии читали вслух конфиденциальные дипломатические депеши и военные рапорты. Или вот занятный эпизод: она сопровождала членов императорской фамилии, когда они ездили в Ораниенбаумский дворец, откуда из подзорных труб пытались рассмотреть в июне 1854 года подошедший к Кронштадту британский флот.

Анна оценивает этот конфликт по самому большому счету, как столкновение Востока и Запада, славянского и латинского миров, православной церкви не только с исламом, но «и с прочими христианскими исповеданиями». В начале войны она пишет, что Россия, которая сражается «за вечные идеи», находится «на стороне правды и идеала» и поэтому ее поражение невозможно — правда в конце концов должна восторжествовать. Здесь Анна ссылается на своего отца, который «постоянно повторяет в стихах и прозе», что «Россия призвана воплотить великую идею всемирной христианской монархии». Придворная «молодежь» воодушевлена и рвется в бой, но от внимательной фрейлины не ускользнули сильная озабоченность Николая I и чрезвычайная грусть цесаревича Александра Николаевича. Тютчева заключает: «По-видимому, мы не уверены в себе, опасаемся неудач, не чувствуем себя достаточно подготовленными».

Наша героиня негодует по поводу позиции Австрии и Пруссии, объявивших нейтралитет, расцененный как враждебный, и выказывавших тем самым черную неблагодарность России в ответ на ее помощь в период наполеоновских войн и во время революции 1848 года. По мере того как военные действия развивались, но не так, как надеялись русские, у Анны Тютчевой крепли оппозиционные историко-философские взгляды. Приложил руку к этому и ее отец, но наибольшее влияние на Анну оказали труды профессора истории М. П. Погодина. Суть погодинской оценки внешней политики России в первой половине XIX века состояла в том, что Александр I и Николай I ошибались, считая, что задачей страны является поддержка старых монархий Европы «против либеральных стремлений народов». При этом «в жертву приносились интересы» России. А теперь вместо благодарности монархические режимы Европы объединилась против Николая!. Анна бичует действующего императора: «Вот 30 лет как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной». «В головах генералов... не оказалось ни военных познаний, ни способностей к соображению».

Резко критикует она канцлера, графа Карла Нессельроде, бессменного главу внешнеполитического ведомства, стоящего во главе придворной клики, которая «толкает императора на унизительные поступки... Если верить им... можно поистине думать, что призвание России — быть обществом страхования благосостояния Европы». Столь нелицеприятные оценки Анна Тютчева доверяла не только своему «Дневнику». В декабре 1854 года с легкой руки гофмейстерины княгини Е. В. Салтыковой по городу стали распускаться сплетни, в которых использовались резкие высказывания нашей героини о Нессельроде и его политике. Наверное, Тютчевой было бы несдобровать, поскольку против нее после этого ополчились влиятельные придворные силы. Но неожиданно умирает Николай!.

Прослужив при дворе Николая I два года, наша героиня составила собственное представление о его личности. Она пишет: «Никто лучше как он не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд — все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем земным божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее. Он верил в нее со слепой верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божьей власти, носителем которой он себя считал на земле. Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии — сохранить этот догмат во всей чистоте на святой Руси, а вне ее защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века — такова была священная миссия, к которой он считал себя призванным самим Богом и ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву... Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть». Консервативная политика Николая I, стремление к «охранительности» во внешних и внутренних делах вылились в поражение в Крымской войне, когда армия «оказалась без хорошего вооружения, без амуниции, разграбленная лихоимством и взяточничеством начальников, возглавляемая генералами без инициативы и без знаний». К своей жене, императрице Александре Федоровне, Николай I проявлял «страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому... Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке». Императрица любила, «чтобы вокруг нее все были веселы и счастливы... чтобы все женщины были красивы и нарядны, как она сама; чтобы на всех было золото, жемчуга, бриллианты, бархат и кружева». Словом, двор блистал не столько в переносном, сколько в прямом смысле. Тютчева отмечает, что вследствие неумеренных трат, в угоду Александры Федоровны, «мужчины разорялись, а иной раз крали, чтобы нарядить своих жен, а дети росли мало и плохо воспитанными, потому что родителям не хватало ни времени, ни денег на их воспитание». Как мы уже знаем, Анна Тютчева была противницей расточительной светской жизни и предпочитала живой блеск ума, а не бриллиантовый блеск туалетов.

Особенностью августейшей пары, Николая I и Александры Федоровны, было то, что, как утверждают современники, император, имея многочисленных любовниц (из числа великосветских дам, в том числе фрейлин, а иногда и простых актрис), поверял свои амурные тайны собственной жене. Долго длился роман Николая I и фрейлины Варвары Аркадьевны Нелидовой, к которой, надо сказать, Анна Тютчева относится с пониманием. Чувство к государю у Нелидовой было «глубоким, бескорыстным и искренним... хотя и греховным». Анне импонировало, что она не только «не выставляла напоказ» свой фавор, но и «тщательно скрывала его». Особенно подкупило Тютчеву поведение Варвары Аркадьевны в последние часы жизни и после смерти императора Николая. На лице фаворитки застыло «выражение ужаса и глубокого отчаяния». Тютчева замечает, что после смерти Николая I Варвара Аркадьевна «отослала в «Инвалидный капитал» те 200000 рублей, которые он ей оставил по завещанию, и окончательно удалилась от света».

19 февраля 1855 года цесаревич Александр Николаевич стал новым императором Александром II. Положение при дворе Анны Тютчевой сразу же изменилось: из фрейлины великой княгини она стала фрейлиной новой императрицы Марии Александровны. В «Дневнике» она подробно описывает прощание императорской фамилии и придворных с покойным императором. Обществу о смерти Николая I сообщили с изрядной задержкой, а доступ к телу государя был чрезвычайно затруднен. Все это породило различные толки вплоть до обвинений лейб-медика Мандта в отравлении монарха. Тютчева, обсуждая с приятельницами причины смерти Николая I, пришла к выводу, что «неожиданная и преждевременная кончина» стала следствием его тяжкого разочарования ходом дел, которое усугубилось инфекционным заболеванием (гриппом).

Современники отмечали, что Анна Федоровна Тютчева довольно быстро стала доверенным лицом Марии Александровны. Некоторые вообще называли ее положение при императрице «исключительным». Неудивительно поэтому, что, описывая происходящее при дворе, Тютчева считает своим долгом императрицу «защищать». Так, в одной из французских газет, в статье, напечатанной вскоре после воцарения Александра II, императрицу сравнивали с Екатериной II. Признавая, что Мария Александровна «очень умна; ум ее очень тонкий, очень чуткий, очень проницательный», Тютчева, однако, тут же расценила этот пассаж как попытку «внушить недоверие императору к императрице и подозрение, что она может воспользоваться своим умственным превосходством над ним, чтобы подчинить его и оказать влияние на дела». Она преданно служила своей патронессе и, когда ее назначили также фрейлиной вдовствующей императрицы Александры Федоровны, расценила это как попытку «отнять» у нее Марию Александровну и «пролила несколько довольно-таки глупых слез» по этому поводу.

Близость к императрице нередко использовалась ею для передачи Марии Александровне различных проектов, выходивших из кружка Ф. И. Тютчева, которые касались преимущественно вопросов внешней политики. Считалось, что содержащиеся в них мысли дойдут таким путем до самого императора. Но «доверительные» отношения накладывали и строгие обязательства, вынуждали вести себя определенным образом, и в какой-то момент Тютчева примечает, что «уже вступает в категорию царедворцев, которые проводят всю жизнь в воскурении фимиама государям для того, чтобы пользоваться их милостью, и у которых не хватает смелости даже в интересах этих государей пойти на опасность произвести на них неблагоприятное впечатление». И дальше замечает: «В свете... меня считают важной особой, ищут моего общества, спрашивают моего мнения и придают мне то значение, коего я не имею». Может быть, действительно, в свете преувеличивали влияние нашей героини на императорскую чету?

Как бы то ни было, Анна Тютчева делала явные успехи в придворной карьере, но характер ее не менялся, и служила она не ради «милости», а прежде всего из чувства долга. При этом она по-прежнему ощущала себя одинокой: «Одиночество во дворце, среди толпы и среди придворных интересов, одиночество несчастной фрейлины, которая проводит двенадцать часов в четырех стенах своей комнаты или же одиноко шагает по правильным и усыпанным песком аллеям, для того чтобы на час появиться за императорским чайным столом с любезной улыбкой, остроумной шуткой, не проявляя ничем ту смертную скуку, которая тяготеет над ней целый день, — такого рода одиночество имеет на нравственное состояние очень вредное влияние».

При дворе Анна не смогла ни с кем подружиться — во-первых, слишком высоки были ее интеллектуальные и нравственные запросы, во-вторых, она очень трудно сходилась с людьми. Правда, это не мешало ей ценить тех, кто, на ее взгляд, отличался высокими нравственными качествами. Так, например, она «любила и восхищалась» Эдитой Федоровной фон Раден — фрейлиной великой княгини Елены Павловны. «Это совершенно исключительная натура, которая кажется не на месте в банальной и пошлой придворной среде. Исключительный ум, большое образование... глубокое и искреннее религиозное и нравственное чувство... Я люблю быть с ней, хотя хорошо сознаю, до какой степени она выше меня, так что равных отношений между нами быть не может. Но она внушает мне желание стать лучше».

Связанная с патриотическими кругами, Анна Тютчева не упускала случая прямо говорить императрице Марии Александровне о необходимости отставки наиболее одиозных министров прежнего царствования, виновных в той тупиковой ситуации, в которой оказалась Россия к середине XIX века. Анна была «в восторге» в 1855 году от отставки графа Клейнмихеля, управлявшего путями сообщения. О нем наша героиня говорит, что «благодаря ему у нас нет ни шоссейных, ни железных дорог, и в этой области администрации совершаются невероятные злоупотребления и хищения». В 1856 году Тютчева приветствовала отставку министра иностранных дел графа Нессельроде и военного министра князя Долгорукого, «деятельность которых привела к бедствиям этой войны и к позорному миру». Она имела в виду Парижский мирный договор, подписанный 18 марта 1856 года, и была не одинока в его оценке. По этому договору России запрещалось иметь военный флот и военно-морские арсеналы на Черном море, она уступала устье Дуная и часть Южной Бессарабии Молдавскому княжеству, которое, как и Сербия, оставалось в составе Турции; кроме того, провозглашалось свободное плавание по Дунаю. Наконец, только что захваченная крепость Карс возвращалась Турции в обмен на Севастополь и уход союзников из Крыма.

Еще только получив сведения о подготовке Парижского договора, Тютчева пишет, что она «в состоянии полного отчаяния» и «совсем несчастна». Она несколько раз откровенно говорила о своем недовольстве происходящим императрице, называя это «отголоском общественного мнения». Тютчева пыталась доказать, что Россия может и должна продолжать военные действия, чтобы довести дело до более выгодных условий мира. Мария Александровна слушала фрейлину «терпеливо и кротко без раздражения и волнения». Она была в курсе обстоятельств, в которых ее муж император Александр II принимал решения, — и обстоятельства эти были весьма серьезны. Анна передает ответ императрицы. Во-первых, Мария Александровна сказала, что ее суждения «пристрастны», а во-вторых, заметила, что у страны нет ресурсов для продолжения войны. На это Анна возразила, что подобные выводы внушили государю негодные министры. Она прямо обвинила Нессельроде и Долгорукого в предательстве, ибо видела, как оба «с радостным видом» поздравляли придворных дам, что наконец-то можно будет снова посещать Париж и Италию. Когда мир был подписан, Тютчева воскликнула в «Дневнике»: «Россия опозорена и кем же? Теми, кого я любила всеми силами своего существа!» Ниже она признается: «Я больше не горжусь тем, что составляло мою гордость: Россией, государем, государыней».

Подобное настроение Анны, казалось бы, должно было привести ее к полному разрыву с императорской четой и, как следствие этого, к отставке. Но об этом она и не помышляет. Вероятно, гневная запись в «Дневнике» была сделана под влиянием момента. Для нее вообще характерны резкие перемены в оценках. То Анна утверждает, что у Марии Александровны «появилось какое-то высокомерие... Теперь мы не находим общего языка». И далее: «Государыня не слишком добра теперь ко мне... Я уже давно чувствую по ее манере держаться, что она хочет удалить меня от себя». То пишет об откровенных и задушевных беседах с императрицей и признается ей в любви. В общем, при всем своеобразии взглядов, которые, очевидно, могли раздражать Марию Александровну, Анна весьма ревниво следила за отношением к себе императрицы и, вероятно, в этом смысле мало отличалась от других придворных.

Надо сказать, что близость к патриотическому лагерю, деятелей которого принято было называть славянофилами, имела и свои минусы. Недоброжелателей у славянофилов хватало. Еще не потерявшие влияния деятели прежнего, николаевского, царствования призывали Александра II бороться «с нашими московскими господами славянофилами». Тютчева пишет, что «лица, участвующие в правительстве, называют... красным, революционером» А. С. Хомякова, который, как и другие славянофилы, никогда не выступал за революцию, но призывал «объединиться вокруг государя» ради проведения необходимых реформ (отмены крепостного права, демократизации общественной жизни и т. п.). «Хороша же была власть, — скажем мы, — которая не отличала славянофилов от революционеров, последователей А. И. Герцена и Н. П. Огарева...»

Любопытно отношение нашей героини к определению «славянофилы». Она считает, что его «применяют к людям самых разнообразных мнений и направлений. Достаточно того, чтобы человек имел сколько-нибудь определенную индивидуальность, сколько-нибудь оригинальную мысль, чтобы он имел смелость быть самим собой, а не бледным сколком с иностранного образца, и он будет причислен к славянофилам». Видно, что и Тютчева не видит разницы между русскими патриотами и славянофилами. Она противопоставляет их «другого рода людям», тоже «культурным», которые читают иностранные газеты и французские романы, ведут светскую жизнь, а потом «уезжают в Германию на воды и, наконец, обретают центр равновесия в Париже». Мы ждем, что она вот-вот употребит слово «западники». Но этого не происходит...

26 августа 1856 года Анна Тютчева присутствовала в Москве на коронации Александра II и Марии Александровны. Она описывает поведение присутствующих в Успенском соборе: «Никто не молился; смеялись, болтали, шептали, расспрашивали друг друга о назначениях и милостях, которые должны были быть дарованы по случаю коронации. Некоторые даже взяли с собой еду, чтобы подкрепиться во время длинной службы». Словом, у ближайшего окружения императорской четы она не находит никакого религиозного чувства. Это и подобные наблюдения привели ее к чрезвычайно важному выводу: «Какое будущее ожидает народ, высшие классы которого проникнуты глубоким растлением, благодаря роскоши и пустоте, и совершенно утратили национальное чувство и особенно религиозное сознание, которое одно только может служить ему основой, низшие же классы погрязают в рабстве, в угнетении и систематически поддерживаемом невежестве». Под этой сентенцией — разве что исключив «религиозное сознание» — подписались бы и тогдашние революционеры-демократы!

10 августа 1858 года придворная карьера Анны Тютчевой испытала новый поворот: она стала гувернанткой дочери императора — великой княжны Марии Александровны, которой было пять лет. Этот вопрос не раз обсуждался с нею императрицей Марией Александровной, которая, как видно из записей «Дневника», давно уже решила поручить воспитание дочери своей фрейлине. Ждали только, когда великая княжна достигнет определенного возраста. Анна была рада принять на себя эти обязанности. По своему положению фрейлины она не могла выйти замуж и, следовательно, иметь семью. Однако неутоленное материнское чувство требовало выхода наружу, и ее фразы о маленькой великой княжне, ее поведении, шалостях наполнены умилением и обожанием. Вместе с тем эта должность, желанная и «более серьезная, чем должность фрейлины», высветила и женскую трагедию Анны. Вот как сама она об этом пишет: «Уже давно я простилась с надеждой на личное счастье, такое, как бы я желала, но сегодня я как бы подписала свое полное отречение. Отныне я уже не буду принадлежать самой себе, я буду отдавать свою жизнь и свои силы другим, которые, вероятно, за это ничего мне не дадут и даже не будут знать, что я чем-нибудь для них жертвую. Но пусть — лишь бы я, наконец, обрела на этом пути мир и внутреннее удовлетворение, которое я так давно ищу».

«Дневник» Тютчевой не содержит каких-либо интимных подробностей ее жизни. Мы не знаем о ее женских радостях и разочарованиях. Но из этой фразы ясно, что счастья Анна уже не ждет. В соответствии с ее самоотверженным, христианским образом мысли она готова на «жертву». Под «другими» же следует понимать императорскую семью. Анна как бы наперед знает, что жертвенность ее вряд ли будет оценена. Единственная надежда — на «удовлетворение» от своих обязанностей, которые теперь состояли в воспитании маленькой Маши, в участии в ее играх, прогулках, в чтении, в сопровождении ее во время официальных церемоний. Кроме того, Тютчева возглавила штат прислуги, состоявший из камер-фрау, двух девушек, двух камердинеров, трех лакеев и двух истопников; также она «руководила расходами» на нужды подопечной.

Как натура образованная, творческая и самостоятельная Анна имела свои взгляды на воспитание детей. Так, она была противницей роскоши, которая окружала отпрысков императорской семьи, и считала, что хлопоты вокруг них целого штата прислуги только во вред. Она предпочитала оставаться с великой княжной наедине, в ситуации, в которой их отношения «просты и естественны». Свою задачу фрейлина-воспитательница видела в том, чтобы девочка не стала избалованной эгоисткой и в общении с детьми придворных не «помыкала» ими.

В том же 1858 году на должность фрейлины взяли сестру нашей героини — Дарью, чтобы, как пишет Анна, «заменить» ее. Это, добавляет она, вызвало «много зависти и недоброжелательства... и много неприятных разговоров по поводу оказываемых мне милостей и моих интриг». А как же еще в свете могли расценить появление при дворе еще одной Тютчевой? Кстати, в это же время Федор Иванович Тютчев стал, как пишет Анна, «председателем петербургского комитета цензуры иностранной», то есть получил в свое ведение издание в стране иностранных авторов.

После записей Анны в «Дневнике» за 1861 год следует перерыв до 1865 года. Причиной тому, как можно предположить, стало окончательное охлаждение к ней императрицы Марии Александровны; при этом Тютчева продолжала пестовать великую княжну Марию и одновременно была назначена гувернанткой младших сыновей императорской четы — великих князей Сергея и Павла Александровичей. К слову сказать, современники, имевшие возможность наблюдать Анну Тютчеву при дворе, признавая ее определенное влияние на императорскую чету как выразительницы славянофильских воззрений в период подготовки реформ 60-х годов XIX века, отмечали прямоту и чрезмерную резкость мнений, которые она порой обрушивала на императора. Придворным, бывшим свидетелями ее эскапад, становилось не по себе, но Александр II ценил эту черту Тютчевой и не ограничивал ее в высказываниях, считая, что таким образом до него доходит общественное мнение. Но очевидно, прямота и невоздержанность в суждениях могли все более и более раздражать императрицу. Так что почти наверняка к охлаждению Марии Александровны «приложила руку» и сама Тютчева.

Между тем в это время (на рубеже 50–60-х годов XIX века) разворачивался роман императора Александра II с фрейлиной княжной Александрой Долгорукой. Об императоре Анна отзывается тепло и говорит о его «добром и горячем» сердце, которое, как считала она, подвигло государя освободить крестьян, осуществить судебную и другие реформы. С княжной Долгорукой Анне пришлось годами ежедневно общаться на фрейлинской службе. Ее она определяет как «один из самых сложных и самых непонятных характеров», какие ей пришлось встретить «в течение всей жизни». Внешность княжны не производила «на первый взгляд» особого впечатления. «Но как только она оживлялась под влиянием разговора, танцев или игры, во всем ее существе происходило полнейшее превращение. Все ее существо проникалось неуловимым и поистине таинственным обаянием, которое подчиняло себе не только мужчин, но и женщин». Долгорукая была, по мнению Тютчевой, «надменной, капризной и своевольной», но при этом «изумительно одарена. Совершенно бегло, с редким совершенством говорила она на пяти или шести языках, много читала, была очень образованна». Тютчева заключает свою зарисовку с натуры утверждением:

«Понятно, что ее не любили». Сама она тоже «сдержалась» от дружбы с Долгорукой, хотя княжна «употребила много усилий к тому, чтобы пленить» ее.

В своем «Дневнике» Тютчева прямо не пишет о романе императора и княжны. Но отдельные намеки на необычные отношения между ними она все-таки делает. Вот 20 ноября 1855 года княжне «сделалось дурно», и государь проявил к этому «слишком большой интерес», а императрица перелистывала книгу с подчеркнуто «полнейшим спокойствием». Известно, что императрица Мария Александровна была в курсе этого увлечения своего мужа. 8 октября 1858 года Долгорукая позволила себе рисовать карикатуры на официальном списке приглашенных в Гатчинский дворец, а «государь бросил его в камин». Упоминая о вечере 20 ноября 1858 года в тесном кругу приглашенных к императорской чете, Тютчева после фразы «княжна Долгорукая играет в карты с государем» ставит многоточие...

В обществе утверждали, что Александра Долгорукая имела влияние на государя в период подготовки и проведения реформ 60-х годов XIX века. Вообще Александр II имел привычку советоваться при принятии того или иного политического решения с близкой ему в то время женщиной: будь то жена или фаворитка. Эта особенность государя раздражала его мужское окружение, которое всячески старалось скомпрометировать близкую к царю особу. Вначале подобной мишенью была императрица, но император вскоре охладел к жене. Затем стрелы полетели в сторону Александры Долгорукой, и в конце концов фаворитка получила «отставку». Возможно, правда, в расставании княжны и царя решающую роль сыграли не столпившиеся у трона мужчины, а она сама с ее, по словам Тютчевой, «озлобленным умом». Спустя некоторое время после этого княжна вышла замуж за генерал-адъютанта П. П. Альбединского, назначенного варшавским губернатором. Считается, что Александру Долгорукую вывел в своем романе «Дым» И. С. Тургенев в образе «светской львицы» княжны Ирины Осининой.

Дневниковые записи Анны Тютчевой за 1865 год целиком посвящены обстоятельствам болезни и смерти в апреле в Ницце цесаревича Николая Александровича. Болезнь наследника престола заставила собраться там всю императорскую семью. Анна Тютчева, по должности гувернантки, сопровождала великую княжну Марию. Наша героиня обвиняет окружение цесаревича, и прежде всего его «попечителя» графа С. Г. Строганова, в долгом сокрытии от императора и императрицы тяжелого состояния здоровья их старшего сына. При этом как искренняя христианка Тютчева рассматривала смерть наследника престола как проявление Божьего гнева: «вся Россия», молившаяся о здравии Николая Александровича, не смогла его «отмолить». Она пишет: «...Я чувствовала тогда, что Господь наказывает нас за нашу пустоту и легкомысленность, за пренебрежение к нашей церкви и нашей державе». В этом «пренебрежении» она упрекает именно верхи общества, особенно придворных, о формальном отношении которых к вере говорила уже не раз. Здесь же Анна говорит вполне определенно о своих отношениях с императрицей: «За долгие годы наша пути разошлись, я растеряла то страстное юношеское чувство привязанности к ней, наши характеры слишком различны, чтобы мы могли не отдалиться».

В этом же 1865 году начался роман императора Александра II с фрейлиной княжной Екатериной Михайловной Долгорукой (с дальней родственницей Александры) — роман, который завершился морганатическим браком и принес государю настоящее человеческое счастье. Но Анна Федоровна не удостаивает его упоминания. Впрочем, ни слова не говорит она и о важнейшем событии в собственной жизни: в 1866 году она покинула придворную службу и вышла замуж за славянофила Ивана Сергеевича Аксакова. Они сошлись прежде всего на идейной почве. Вряд ли тридцатисемилетняя Тютчева, находившаяся, как тогда говорили, в «бальзаковском возрасте», воспылала романтической страстью к сорокатрехлетнему общественному деятелю. Анна Федоровна описывает в «Дневнике» <их встречу 28 февраля 1858 года: они долго беседовали как о творчестве отца Ивана Сергеевича, известного писателя С. Т. Аксакова (и Анна говорила о том, что является горячей поклонницей его трудов), так и «о многих крупных событиях... о лицах, игравших в них роль». То есть ни намека на флирт! Это был «всего лишь» заинтересованный разговор двух близких по духу людей о серьезных материях.

Современники отмечали, что при всей «страстной любви» к мужу Анна Федоровна «во многом с ним не сходилась», в частности, не во всем была привержена славянофильской доктрине. Кроме того, долго живя при дворе, она невольно восприняла привычки высшего света. Аксаков подчеркивал свою русскость, а с его женой «надобно было вести беседу на французском языке», так как она «плохо говорила по-русски». В чем супруги безусловно были близки, так это в искренней приверженности православию.

В 1870 году взяться Анну Федоровну за перо заставило важнейшее событие в сфере внешней политики: Россия объявила, что больше не считает себя связанной Парижским мирным трактатом 1856 года, в особенности в части запрета иметь военный флот на Черном море. Если петербургское общественное мнение сразу поддержало это заявление (в частности, Ф. И. Тютчев даже посвятил канцлеру князю А. М. Горчакову восторженные стихи), то московские деятели (а Анна Федоровна жила в Москве) были более осторожны. Ф. И. Тютчев даже прислал зятю из Петербурга письмо, в котором удивлялся столь «равнодушной» позиции Москвы, где высказались опасения (Иван Сергеевич и Анна Федоровна Аксаковы их разделяли), что русское правительство к такому шагу подтолкнула в своих видах Пруссия, а Англия, Австрия и Турция могут начать войну, к которой Россия была, по общему мнению, не готова.

С некоторым опозданием Московская городская дума все же поднесла Александру II адрес по поводу столь важного внешнеполитического решения. Причем его автором стал И. С. Аксаков. И тут случился страшный скандал. Документ был составлен во вполне верноподданническом духе, в нем выражалась уверенность, что Россия «тесно сомкнется вокруг престола», но содержалась просьба к царю даровать народу свободы слова, совести и религий. По сути, речь шла о конституции. Это вызвало крайнее возмущение императора. Он даже запретил жене, которая ехала в Петербург из Ливадии, надолго останавливаться в Москве. Тем не менее Мария Александровна все-таки нашла время, чтобы принять Анну Федоровну. Встреча началась «очень ласково» — очевидно, по старой памяти, но прощание прошло «сухо». Анна Федоровна старалась всячески уменьшить негативное впечатление императорской семьи от адреса, написанного мужем, и тем, видимо, опять вызвала раздражение императрицы. Закончилась эта история тем, что адрес был возвращен Московской городской думе с объявлением, что причиной сему является превышение думой своих полномочий, так как она затронула «вопросы управления» страной. Кто-то из придворных (Анна Федоровна не называет его имя) передал ей в конфиденциальном разговоре слова, сказанные Александром II в сердцах, что «во всем виноваты Аксаков и Самарин», то есть ее муж и близкий ему общественный деятель.

После шестилетнего перерыва, в 1876 году, Анна Федоровна снова обращается к «Дневнику». 18 августа, когда поезд императрицы, в котором вместе с ней ехала дочь Мария (когда-то воспитанница Анны Федоровны, а теперь герцогиня Эдинбургская) с двумя своими маленькими детьми, проезжал через Москву в Ливадию, Анну Федоровну пригласили к государыне. В это время императрица Мария Александровна уже была серьезно больна. По словам мемуаристки, ее «сильно удручала политическая обстановка». Южные славяне, находившиеся под владычеством Турции, усиливали борьбу за независимость, Россия традиционно им покровительствовала, и императрица боялась нового возможного конфликта. Беспокойства ей прибавляла протурецкая политика Англии, что было особенно «больно» для государыни, так как Мария уже два года как была замужем за английским герцогом Альфредом Эдинбургским.

Общение Анны Федоровны со своей бывшей воспитанницей, которой уже исполнилось двадцать три года, принесло сплошное разочарование. Она вложила столько сил и душевного тепла, чтобы придать «правильное» направление ее мыслям, но повзрослевшая Мария Александровна вела себя, «как балованное дитя». Главной ее заботой было, чтобы ничто «не нарушало покой и безмятежность существования». Ко всему, что не касалось лично ее, она демонстрировала черствость и равнодушие.

В это время в Сербии воевало против турок множество русских добровольцев. Общественную поддержку им в России оказывал Славянский комитет, в котором видную роль играл Аксаков; поэтому наша героиня была в курсе событий на Балканах. Анна Федоровна критикует русское правительство за его нежелание по политическим соображениям открыто вмешаться в конфликт, за его «неуклюжие и неловкие меры». Дело доходило до того, что казна тайно направляла деньги на поддержку Сербии через частные банки Москвы, чтобы показать, что подобная помощь есть проявление общественной инициативы. «Нельзя обмануть Европу», — писала Анна Федоровна. В конце концов, там все знали, что Россия не может бросить на произвол судьбы братьев-славян. Доставалось от нее Англии и Австрии, «готовым ради своих корыстных интересов задушить любые действия, направленные на обретение славянами свободы и независимости».

Бичуя власти за предательскую политику, Анна Федоровна в то же время пишет, что «весь народ поднялся, как один человек, трепеща от священного негодования перед лицом страданий наших братьев по крови и вере, избиваемых подлой Турцией». Действительно, в русском обществе наблюдался активный праславянский настрой. И еще, уже личное: «Я горжусь тем, что мой муж стоит во главе этого прекрасного движения и дал ему толчок своими замечательными посланиями», — отмечает Анна Федоровна. Аксаков развил весьма бурную деятельность в рамках Славянского комитета и стал с точки зрения общественного мнения центральной фигурой в деле поддержки сербов. Анна Федоровна, как могла, поддерживала мужа. Ею овладевает двоякое чувство: с одной стороны, она боится, что сложность и трудность «дел», за которые взялся муж, могут обернуться против него, а с другой — не понимает, почему правительство не берет в свои руки дело поддержки сербов, если «вся страна... движима поразительно единым порывом» в осуществлении помощи единоверцам. С горечью она пишет, что Александр II и Мария Александровна и их окружение «мало... понимают серьезность положения, размах народного движения в России». И заключает: «...Власть и народ... разделяет непонимание».

Но вот 31 октября императорская семья приезжает в Москву (теперь проездом из Ливадии в Петербург). Анна Федоровна получает приглашение к императрице и сначала разговаривает с Марией Александровной в присутствии императора и цесаревича с супругой, а затем и наедине. Как пишет она, государь «с очень ласковым видом» сказал ей «вполголоса», что он «полагается» на ее мужа в том, что «русские добровольцы не будут ни в чем нуждаться в Белграде». Позже, во время торжественного выхода в Кремле, Александр II произнес одобрительную в отношении московского общества речь и заверил присутствующих, что будет помогать сербам. Из личной беседы с Марией Александровной Анна Федоровна вынесла мнение, что императрица «видит почти так же ясно, как и мы... все слабые стороны правительственной деятельности... но сохраняет свою обычную сдержанность и осторожность».

Все эти встречи, однако, мало повлияли на отношение властей к ее мужу, который, по сути, сделался выразителем славянских симпатий русского общества и своей активной общественной деятельностью нажил себе немало врагов. В 1877 году он был назван автором якобы готовящегося очередного адреса Александру II от московской общественности, и из Петербурга пришла телеграмма от государя с грозным требованием «прекратить всякое действие под строгою угрозою за будущее». Анна Федоровна, которая начисто отвергает сам факт существования идеи такого адреса, помчалась в Царское Село и провела там неделю. На какие «пружины» она там воздействовала с целью смягчить царский гнев — нам неведомо. Известно только, что она выяснила, откуда дует ветер, — это недруги мужа в высших сферах во главе с министром внутренних дел А. Е. Тимашевым воспользовались циркулировавшими по Петербургу слухами и передали их императору.

Но гроза над Иваном Сергеевичем все равно разразилась. В 1878 году Аксакова отправили в ссылку, и Анна Федоровна пожелала разделить его судьбу. Поводом к столь жестокому наказанию стала весьма резкая речь, произнесенная Аксаковым 22 июня в Москве, хотя и перед «весьма малочисленной публикой», но получившая большой резонанс. Позицию «не могу молчать» он занял после просочившихся в европейскую печать (русским газетам обсуждать это было строжайше запрещено) сведений о секретных переговорах русской делегации в Берлине с английскими, австрийскими и турецкими дипломатами. Сан-Стефанский мирный договор, заключенный Россией и Турцией 3 марта и завершивший Русско-турецкую войну 1877–1878 годов, был с радостью встречен русской патриотической общественностью. Но Англия и Австро-Венгрия, опасаясь резкого усиления России, отказались его признать. Вновь запахло порохом. Александр II понимал, что воевать с этими странами сразу после только что завершившейся войны с Турцией Россия не может, и ему пришлось согласиться с предложением Германии устроить в Берлине конгресс, где условия Сан-Стефанского договора подверглись корректировке. После совещаний, которые продолжались в течение месяца, был подписан трактат, согласно которому территории Болгарии, Сербии и Черногории сильно урезались, Австро-Венгрия получала Боснию и Герцеговину, а Англия — остров Кипр.

Уступки русской стороны в Берлине, о которых сообщали иностранные газеты «с наглым ликованием», были восприняты Анной Федоровной и близкими ей по духу людьми как следствие «безволия, глупости и, возможно, предательства» русских дипломатов. Мемуаристка бичует их в своем «Дневнике»: князь Горчаков — в ее описании — старик, «наполовину впавший в детство, для которого его общеизвестное тщеславие всегда стояло выше серьезных соображений и патриотических чувств», граф Шувалов — «хитрый мошенник... который гораздо больше озабочен тем, чтобы снискать милость Европы, чем постоять за интересы своей страны». Досталось, как всегда, и петербургским «высшим сферам», которые ради «привычного... праздного и роскошного существования» не хотят бороться за интересы братьев-славян. Хотя справедливости ради надо сказать, что критиковавшие императора и правительство за уступчивость не до конца учитывали реальные военные и политические возможности России.

Иван Сергеевич Аксаков «глубоко переживал» происходящее. Положение лидера общественного Славянского комитета обязывало его реагировать на подобную ситуацию. Он, конечно, понимал, что его открытое выступление может иметь самые серьезные последствия, и прежде чем выступить, попросил совета у жены. Анна Федоровна ответила, что России необходим его «честный, неподкупный, мужественный голос, протестующий против постыдного безволия властей» и теперь настал «момент истины», пусть даже они «могут... подвергнуться ссылке», которая будет означать, разумеется, и потерю места в банке, дававшее семье средства к существованию.

Александр II воспринял речь Аксакова как оскорбление. Ее было строжайше запрещено печатать, Аксакова сняли с поста руководителя Славянского комитета, да и сам комитет через несколько дней распустили. А 23 июля Аксакову было предписано отправиться в ссылку в имение. Анна Федоровна пишет, что «обстоятельства вынудили» их с мужем «продать земли» и пришлось ехать в поместье сестры Анны Федоровны во Владимирской губернии. Тут мимоходом она упоминает о приюте для детей-сирот, открытом ею, который необходимо было теперь, в связи с отъездом, передать в надежные руки. Одну из девочек она взяла с собой в ссылку. Что ж, не имея собственных детей, Анна Федоровна продолжала дарить ласку и внимание чужим!

Очевидно, опала с Аксакова была окончательно снята только после гибели 1 марта 1881 года Александра II — с вступлением на престол Александра III. Аксаков, когда узнал об убийстве императора, выступил с речью, «клеймившей... преступление» и предупреждавшей против «неразумных и преступных поползновений и стремлений лжелиберализма, который хочет толкнуть Россию на ложный путь конституционных реформ». Иначе говоря, патриотические консервативные круги, к которым принадлежали Иван Сергеевич и Анна Федоровна, были против либерализации страны по европейскому образцу.

Анна Федоровна сообщает, что они с мужем специально приехали в Петербург, чтобы проститься с покойным императором. В этом месте «Дневника» она впервые говорит о морганатическом браке Александра II с княжной Долгорукой, который был заключен в 1880 году, сразу после смерти императрицы Марии Александровны. Известно, что императорская фамилия осуждала Александра II за этот поступок. Анна Федоровна знала это из первых уст, поскольку общалась на этот счет со своими бывшими воспитанниками, герцогиней Марией Александровной и великим князем Сергеем Александровичем. Они подтвердили, что узнали о морганатическом браке отца как о свершившемся факте. При этом самый младший из детей Александра II, великий князь Павел Александрович, тоже бывший воспитанник мемуаристки, узнав всю правду о давней связи отца с Долгорукой, у которой уже было от царя трое детей, по ее словам, «опасно заболел».

Идеи Ивана Сергеевича Аксакова оказались созвучны царствованию Александра III. Во всяком случае, Анне Федоровне в личной беседе молодой император сказал: «Я сочувствую идеям, которые высказывает ваш муж» — и назвал Аксакова «честным и правдивым человеком... настоящим русским». Знавшая императора с восьмилетнего возраста, пятидесятидвухлетняя бывшая фрейлина «изумилась» «полнейшей перемене», которая произошла в его поведении. Тридцатишестилетний Александр III поразил ее «спокойным и величавым видом, полным владением собой... твердостью и ясностью в словах... — одним словом, свободным и естественным величием», чего ранее не наблюдалось. Сравнивая сына Александра III с отцом Александром II, она явно отдает предпочтение сыну.

«Дневник» Анны Федоровны Тютчевой (Аксаковой) завершается записями 1882 года о знакомстве ее и мужа с героем Русско-турецкой войны 1877–1878 годов генералом М. Д. Скобелевым. Скобелев считал, что новый император может подпасть под влияние прогерманских кругов. Наша героиня этого не допускала (заметим, совершенно справедливо). В 1886 году Анна Федоровна лишилась супруга, а в 1889 году в возрасте шестидесяти лет скончалась сама.

Анна Федоровна Тютчева являла собой пример образованной, мыслящей, глубоко верующей женщины. Она родилась, выросла и получила образование в Мюнхене, но, оказавшись на русской почве, вдруг ощутила себя русской. Нелицеприятный, подчас суровый критик власти, она всю жизнь хранила верность патриотическим убеждениям, мечтала о величии и стремилась к благу России.