Фрейлина, графиня Роксандра Эдлинг, по рождению — южанка. Место ее рождения — Константинополь, столица Оттоманской Порты. На свет она появилась 12 октября 1786 года. Ее родители принадлежали к молдавской знати. Отец — князь Скарлат Стурдза, был молдавским господарем, мать — княгиня Султана Стурдза происходила из рода князей Мурузи (ее отец также был молдавским господарем). Сложись жизнь по-иному, семья господаря Стурдзы (в ней было пятеро детей) так и владела бы землями в пределах Османской империи. Резкий поворот в ее судьбе произошел после завершившего русско-турецкую войну мирного договора 29 декабря 1791 года, заключенного в Яссах. Хотя граница Российской империи и была передвинута до Днестра, занятые русскими войсками Молдавия и Бессарабия возвращались Турции, ив 1792 году семья Скарлата Стурдзы покинула родину.

Роксандра в качестве причины эмиграции в Россию указывает на «нелады, возникшие между матушкой и ее старшим братом». Но что это за «нелады», она не открывает. Ясно, что ее дядя, князь Дмитрий Мурузи, как-то влиял на решения ее отца, князя Скарлата Стурдзу. С одной стороны, возможно, что два этих видных молдавских аристократа придерживались разной политической ориентации. Стурдза — пророссийской: ведь мемуаристка замечает, что ее отца русские «дипломаты и генералы» «приглашали» переселиться в Россию. Князь Мурузи же остался на турецкой территории. Кроме того, Роксандра дает повод предположить, что дядюшка не прочь был прибрать к рукам «огромное состояние» Стурдза в Молдавии. Речь шла, разумеется, о земельных владениях семьи. Недаром она отмечает, что хозяйство их, «будучи оставленным на чужие руки, в скором времени расстроилось».

Как бы то ни было, в 1792 году пятилетняя княжна Роксандра Стурдза, вместе с родителями, двумя братьями и двумя сестрами, прибыла в Россию. Семья вначале поселилась в Петербурге. Все свое движимое имущество Стурдза захватили с собой, но этого оказалось недостаточно для ведения петербургской столичной жизни семейством столь высокого уровня. Отец, князь Скарлат, явно не принадлежал к числу оборотистых дельцов. Роксандра отмечает его природную «склонность к меланхолии». Потеряв при вынужденной эмиграции свое политическое положение и большую часть состояния, Скарлат Дмитриевич «стал предаваться горести». Вначале он «для спасения остатков своего богатства пускался в дальние и трудные поездки». Но прошел год, «спасти богатство» не вышло, и князю стало ясно, что необходимо менять столичную жизнь на провинциальную, более дешевую. По всей вероятности, семья Стурдза не смогла адаптироваться к жизни в России в той степени, в какой рассчитывала при переезде. Не случайно Роксандра бросает в начале своего повествования многозначительную фразу: ее родители «потом нередко сожалели» об отъезде из Молдавии. Но пути назад уже были отрезаны!

Разумеется, кое-какие деньги (и, в общем, немалые!) у семьи остались. На них было куплено имение в Белоруссии, господаря, на восемь лет обосновавшись в деревенской глуши. Петербургский свет оценивал поступок Стурдза как «добровольное заточение», но сами они так не считали. Любопытно, что, описывая деревенскую жизнь, Роксандра как бы удаляет из нее отца. Непонятно даже, жил ли он в то время с семьей (возможно, «дальние и трудные поездки» по имущественным делам продолжались). Сообщив, что отец купил «красивую усадьбу», Роксандра пишет, что «матушка поселилась в этом поместье с пятью детьми». И далее все ее внимание сосредоточивается на матери — Султане Стурдза, о которой Роксандра отзывается с большим уважением и говорит, что она обладала «живым и настойчивым умом».

В имении княгиня Султана «принялась за новую для себя деятельность». Она увлеченно занималась садоводством, и вскоре ее «сады с произрастениями разных климатов» стали известны «в окрестных селениях», жители которых специально приходили, чтобы посмотреть на диковинные растения. Княгиня, хотя и могла похвастаться обширными познаниями в разных областях, в деревне продолжала заниматься самообразованием. Она сама обучала детей, а позже, когда дети подросли, им выписали лучших учителей, среди которых были и обязательные в то время французы-эмигранты.

Роксандра замечает, что пребывание семьи в «глуши» никак не отражалось на образовании и развитии способностей младшего поколения Стурдза. К своим учителям мемуаристка, уже будучи взрослой, продолжала испытывать благодарность, вспоминая, как их присутствием в доме «оживлялись даже долгие зимние вечера» (впрочем, о «великой северной природе» у нее, южанки по происхождению, тоже нашлись добрые слова). При этом всем в доме руководила мать; именно ее усилиями жизнь в доме текла «правильно».

Правда, Роксандра не удержалась и от критических замечаний по поводу полученного ею воспитания. Ничего хорошего не захотела сказать она о «мрачной восторженности», приобретенной отпрысками семьи Стурдза, которая «странно» противоречила «мягкости и подвижности их южного происхождения». И даже позволила себе сделать прямой упрек матери. Султана Стурдза направляла интеллектуальную жизнь их «мирка» в сторону бесконечных «с утра до ночи» толков о Французской революции — очевидно, высокообразованная матушка находилась под влиянием просветительских идей. Она живо интересовалась французскими событиями, устраивала диспуты с участием учителей, а дети все это слушали и впитывали. Роксандра замечает, что «заманчивые» разговоры, чтение философских трудов и книг по древней истории привели детей к «восторженному и неверному понятию о том, что происходило на свете». В результате старший брат, «сгорая славолюбием», возмечтал о военной карьере (очевидно, как Андрей Болконский в «Войне и мире» Л. Н. Толстого, он рассчитывал на «свой Тулон»); причем мать поощряла мечты сына, что не нравилось Роксандре, которая словно предчувствовала, что все это может привести к трагическому концу. Самое же большое несчастье она видела в том, что младшие Стурдза начали терять христианскую веру, в которой под напором идеологии Просвещения они стали «сомневаться вопреки самим себе». Это было следствием влияния именно матери, поскольку мемуаристка подчеркивает, что «искренне благочестивый отец наш с ранних лет внушал нам уважение к религии». Правда, с возрастом, «когда рассудок начал разгонять туманы, которыми были окутаны головы» Роксандры и других детей, они все, за исключением старшего брата, вернулись к вере.

Но вот добровольное восьмилетнее «заточение» семьи Стурдза закончилось, и в 1801 году она, «покинув мирную усадьбу», переехала в Петербург. Роксандра оценивает царствование Павла I как «мрачное и гибельное для России». В этом она имела, да и имеет сейчас, много сторонников. В то же время, когда император был убит, «люди честные», к которым она причисляет и себя, «оплакивали совершившееся преступление», хотя их сердца, да и сердце Роксан-дры, «отверзлись для радости и надежды». Понимание противоречивости начала царствования Александра I (к добру через зло) характерно для мемуаристки, которой в то время шел пятнадцатый год. Стурдза приехали в столицу уже при новом императоре, и характерная для части общества восторженность передалась и нашей героине, которая замечает, что «Александр I вступил на престол для счастия России и человечества».

Родители, по словам Роксандры, решили вернуться в Петербурге к светской жизни. Кроме того, и детей надо было ввести в свет, завершить их образование, а старшего брата определить на военную службу. Но беда в том, что Стурдза не сохранили нужных «связей» и им «пришлось заводить новые знакомства», от которых молоденькая Роксандра была далеко не в восторге. «Многочисленный» круг новых знакомых, по ее словам, «не отличался ничем замечательным». Стурдза, как она утверждает, было в петербургском свете «скучно». Трудно сказать, было такое восприятие столичного общества свойственно всей семье, или Роксандра приписала собственные впечатления всем остальным. Свет же упрекал Стурдза за «одичалость». Что ж, ситуация вполне понятна! Хорошо образованные молодые Стурдза, привыкшие к научным диспутам в деревне, конечно, не могли, по крайней мере сразу, стать своими в свете, который был занят в основном интригами и сплетнями. С другой стороны, у них не было светского лоска, они не имели привычки проводить время впустую, девушки не умели кокетничать. Роксандра считает все это свидетельством «изящества вкуса» семейства Стурдза. Впрочем, спустя два года жизнь в Петербурге наладилась, и Роксандра, по ее словам, «научилась познавать ничтожество жизни».

Но вот Стурдза решили поехать на лето в имение. Время шло «быстро и очень приятно», но тут неожиданно заболела и вскоре умерла старшая сестра Роксандры, самый близкий ей человек, «спутница жизни». Вокруг нашей героини «образовалась пустота». Она ощутила одиночество. Старший брат все внимание свое уделял военной службе, а младшие брат и сестра были еще очень молоды. Мемуаристка приоткрывает существенные черты своего характера, когда подмечает, что тогда она «находила себе отраду в грустных мечтаниях». Причем «к грусти примешивалась некоторая сладость, так как я страдала с самоотречением». Конечно, чувствительность и грусть были тогда в моде под влиянием романов, написанных в эстетике сентиментализма. Но у Роксандры подобные черты были наследственными — вспомним об ее отце, склонном к меланхолии. Впрочем, она, несмотря на все «самоотречение», все же хранила надежду на лучшее. И поскольку у нее не было обычной в таких случаях подруги-корреспондентки, поверяла свои «грустные мечтания» бумаге, не надеясь на благодарного читателя.

Несчастной оказалась судьба старшего брата Роксандры — Константина. Брат был личностью неординарной: хорошо воспитанный и образованный, благородный, он в то же время обладал пылким, «славолюбивым», впечатлительным и раздражительным характером. В 1805 году, находясь в Берлине, он застрелился. Что произошло, мы не знаем. Мемуаристка лишь замечает, что князь Константин Стурдза впал в меланхолию и в посмертной записке написал, что этот поступок спасет его честь. Роксандра осталась теперь «единственной опорой» для стареющих родителей. Отцу, князю Скарлату, сообщили о том, что случилось с сыном, но мать осталась в неведении относительно подробностей гибели Константина.

Две смерти близких людей выбили Роксандру из колеи. С тех пор ее жизнь «потекла в ежеминутных заботах и страданиях». По ее собственным словам, ею овладело «тяжкое уныние», она «таяла» на глазах. Но причиной этого была не только потеря близких. Жизнь, казалось, скользила мимо Роксандры, она жаждала деятельности, однако оставалась в стороне от каких бы то ни было событий. Ее родители все правильно поняли и выхлопотали ей место фрейлины при дворе. Так девятнадцатилетняя девушка вернулась в свет, но неожиданно, несмотря на знатное происхождение, столкнулась с серьезными проблемами. «Иноземка по происхождению», она быстро поняла, что, «не имея ни покровительства, ни богатства, ни замечательной наружности», будет играть в обществе «скромную роль». Честолюбивую девушку это «удручало». По своей должности фрейлины Роксандра появлялась при дворе раз-два в неделю. Служба необременительная, но и незаметная. Ее и в самом деле, казалось, никто не замечал...

На глазах Роксандра взрослеет. Она начинает понимать, что семья Стурдза «оставалась чужой в России» и от нее лично, как самой старшей из нового поколения, зависит будущность брата и сестры. Она ставит задачу «нажить себе благоприятелей» и сделать карьеру, чтобы затем уже покровительствовать младшим. Но как это сделать?! К счастью, ум и характер у нее имелись. Роксандра умела хорошо «осваиваться» в незнакомом обществе. Поведение и манеры ее подкупали: она была «благожелательна, откровенна и проста в обращении», никогда «не совалась вперед, но нередко привлекала к себе внимание удачным словом, движением, взглядом». Благодаря этим качествам Роксандра быстро овладела «искусством» «снискания уважения и дружбы нужных ей людей».

Не по годам проницательная, она «начала» с приобретения расположения «старухи графини Ливен». Оценивали графиню в свете по-разному, но то, что она в течение сорока лет была «гувернанткой императорского семейства» и одной из самых влиятельных придворных дам, говорило в пользу сближения с ней. Мемуаристка сообщает, что Ливен ей «нравилась и у нее можно было говорить обо всем». Девушка смогла создать о себе весьма благоприятное мнение, и старая графиня «отлично отзывалась о ней в обществе императрицы-матери» (Марии Федоровны). После этого Роксандру в толпе придворных девушек стали «отличать» великие княжны. Впрочем, она по-прежнему была одинока: не имела подруг, а среди знакомых отсутствовал мужчина, с которым было прилично появляться на придворных праздниках — по этикету такое сопровождение считалось обязательным. Отец ей сопутствовать не мог (Роксандра не сообщает, по какой причине, но, вероятно, дело было в болезни), и, значит, следовало каждый раз искать такую персону, которая не компрометировала бы молодую девицу.

Роксандра не посвящает нас в свои душевные тайны того времени. Она уже достигла брачного возраста, но о возможной партии — ни слова! Что же до мужчин, с которыми она тогда общалась, то первым Роксандра называет адмирала Павла Васильевича Чичагова, состоявшего в должности морского министра. Она знала адмирала с детства, поскольку он был соседом Стурдза по имению. Чичагов не скрывал (и это важный штрих к характеристике нравов высшего общества в начале александровского правления!), что является «горячим поклонником Французской республики и Наполеона». При этом флотоводец «не щадил» англичан, хотя сам был женат на англичанке. Русских, впрочем, адмирал тоже не жаловал — по словам мемуаристки, он «не скрывал величайшего презрения к своей стране и своим соотечественникам». Но для Роксандры все это имело мало значения, хотя она вряд ли одобряла революционную «франкофилию» Павла Васильевича (позже, как замечает Роксандра, побывав в Париже, он разочаровался и во Французской революции, и в Наполеоне). Она изображает адмирала человеком «замечательного ума», но при этом странным, непоследовательным, пылким, весьма неудобным в общении. Ценен он был девятнадцатилетней фрейлине прежде всего тем, что по должности министра принимал «общество» и у него в доме можно было познакомиться с «нужными» людьми.

Особо теплого отношения Роксандры удостоились роялисты, графы Жозеф и Ксавье де Местр. Вообще она по своим взглядам тяготела к православному консерватизму (с «сомнением» времен ее деревенского детства было покончено), поэтому «дружба» с консервативным идеологом и литератором Жозефом де Местром была ей «приятна». Годившийся Роксандре по возрасту в отцы знаменитый философ неожиданно нашел в молоденькой девушке единомышленника. Правда, он был ревностный католик и мечтал об объединении церквей под эгидой папского престола, а для верной православию Роксандры это было неприемлемо. С сожалением она пишет, как пронырливые иезуиты, пользуясь попустительством властей, смогли заручиться высокими покровителями в петербургском свете и совращают в католичество «самых знатных дам». Причины успеха католической пропаганды она видела, с одной стороны, в галломании высшего света, а с другой — в пассивности и «бедности» русского духовенства. Но стоит заметить, что «совращение в католицизм» было характерно, скорее, для столицы, но никак не было замечено в огромной русской провинции.

У Чичагова Роксандра «ближе познакомилась» с французским послом, герцогом Арманом де Коленкуром. В отличие от де Местров, иммигрантов и сторонников поверженных Бурбонов, Коленкур представлял Наполеона. Странная на первый взгляд складывалась картина. Непримиримые враги посещали одни и те же гостиные в Петербурге и «дружески» беседовали. Коленкур импонировал девушке: он принадлежал к французской аристократии, был благороден и великодушен. Однако, по ее мнению, он вряд ли смог выполнить поручение Наполеона по изучению «свойств русских людей», самой России и ее государя, поскольку судил обо всем на основании салонных впечатлений, то есть поверхностно. «Не доискивающийся до истины» наполеоновский посланник в первую очередь был «занят любовными похождениями, своей конюшней и своим богатством».

Эти знакомства укрепили положение Роксандры в свете. Ее начинают считать своей, она теперь больше знает об окружающих, больше понимает и постоянно записывает свои наблюдения. В своих мемуарах она много внимания уделяет императорской чете: Александру I и Елизавете Алексеевне. В начале своей придворной карьеры двадцатилетняя Роксандра «питала восторженную патриотическую приверженность» к государю и сожалела, что он «не выражал ей своего внимания». Она обращается к детским и юношеским годам Александра I, пользуясь, разумеется, не личными впечатлениями, а рассказами знакомых ей лиц. Роксандра пишет, что молодой царевич, любимец бабки Екатерины II, имел с детства задатки «высоких доблестей и отличнейших дарований». Но как «возвышенная душа» он рано стал ощущать одиночество посреди екатерининского «испорченного двора». Александру приходилось скрытничать, угождать таким разным — и бабке, и отцу Павлу I, которого Роксандра считала негодным правителем и царствование которого «извиняла» лишь его «умственным расстройством». Существуя в такой атмосфере, натура «благожелательная, чистая и великодушная», Александр под воздействием окружавшего его «притворства и пронырства» стал «втихомолку питаться философскими химерами», под которыми Роксандра явно понимает просветительские идеи, которые внушал будущему царю его учитель швейцарец Лагарп. Правда, она признает пользу Лагарповой проповеди «отвращения ко злу» и «уважения к человеческому достоинству». Но либеральные взгляды швейцарца Роксандра одобрить не могла.

Неизвестно, с чьих слов наша героиня описывает начало супружества Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. Но ясно, что рассказы Елизаветы Алексеевны прямо отразились в мемуарах. Четырнадцатилетняя принцесса Баденская, обладавшая наружностью Психеи (Александра и Елизавету поначалу окружавшие так и называли: «Амур и Психея»), восторженная, любившая «историческую славу своей родины», буквально «трепетала от мысли, что ей придется подчинить свою будущность произволу молодого варвара». Елизавета Алексеевна якобы даже «силилась выскочить из кареты», увозившей ее в неизвестность, «в отчаянии простирала руки к прекрасным горам своей родины и раздирающим голосом прощалась с ними».

Все это выглядит слишком театрально. Современный читатель это чувствует. Но в то время воспитанные на сентиментальных романах и рассказчица Елизавета Алексеевна, и передавшая ее рассказ Роксандра ничего «ходульного» ла мемуаристка, принцесса Баденская «не была равнодушна к соблазнам величия, возвышенная душа ее была создана для престола». И вот в 1793 году состоялось бракосочетание четырнадцатилетней Елизаветы и шестнадцатилетнего Александра. С сочувствием Роксандра описывает первые годы их супружеской жизни. Сердце Александра «было заполнено» юной Елизаветой, «он сгорал потребностью любви». Но «романически воспитанная» великая княгиня не могла удовлетворить всех «потребностей» своего супруга, который «заводил шалости» на стороне.

Мемуаристка не говорит прямо, но мы знаем, что великий князь Александр Павлович в молодости искал и находил любовные приключения и при дворе, и вне его в компании с молодыми аристократами. Все это «омрачало благополучие» Елизаветы Алексеевны. Вместе с тем наша героиня не преминула отметить благородные порывы Александра. Так, его огорчил и даже вызвал «отвращение и негодование» раздел Польского государства. «Негодование» вызвало якобы и намерение бабки, Екатерины II, передать ему престол в обход отца. Будто бы Александр даже намеревался бежать с женой в Америку. Вступление же на престол отца повлекло для Александра Павловича «многие горестные испытания». Павел I «управлял своей семьей столь же насильственно, как и своей империей». Он не только намеревался заточить в крепость свою жену, но «едва не погубил великую княгиню Елизавету», которую, по словам мемуаристки, спасло исключительно «благородное сопротивление» Александра.

Говоря о приходе Александра Павловича к власти, Роксандра не обходит вниманием личную трагедию, которая преследовала его до конца жизни: ведь он оказался «в среде губителей своего отца». В первые месяцы на троне ощущение причастности к смерти Павла I у Александра было крайне обострено. Мемуаристка передает слова самого Александра I, сказанные ей позже, что, когда ему становилось совсем невыносимо, он запирался в отдаленной комнате дворца и там, «предаваясь скорби, испускал глухие стоны, сопровождаемые потоками слез». В эти тяжелые дни Александр Павлович пытался сблизиться с женой, «высказаться и поделиться горем». Однако Елизавета Алексеевна «не поняла его». Вероятно, молодая императрица не смогла отрешиться от обид, причиненных мужем в период его бурных любовных увлечений. Женской чуткости Елизавете недоставало. И вот тут-то государь нашел утешение у другой: его «оскорбленное сердце отдалось Нарышкиной», и Мария Антоновна Нарышкина на долгие годы стала фавориткой Александра!.

При всем сочувствии государю Роксандра совсем не жаловала его окружение первых лет царствования. Близкие ему «молодые люди», по ее мнению, были лишены «дарований и опытности». Особенно отрицательно она относится к князю А. А. Чарторыйскому и Н. Н. Новосильцеву: упрекает их в «напускной» значительности и отказывает им в государственном уме, сетуя при этом на превозносившее их в те годы общественное мнение. Эта оценка не случайна. Консервативные взгляды Роксандры, естественно, повлияли на ее отношение к деятелям «либерального» периода царствования Александра!. Однако ее отношение к самому государю оставалось неизменным всегда, что подтверждается «искренним негодованием», обращенным против тех, кто критиковал Александра за Тильзитский мир 1807 года с Наполеоном.

А что же личная жизнь нашей героини, которой перевалило за двадцать? Адмирал Чичагов с женой уехали в Париж, и Роксандра уже не могла пользоваться их домом как «площадкой» для общения и «нужных» знакомств. Но в это время ее родители стали дважды в неделю «давать обеды», и молодая фрейлина получила возможность принимать гостей. Роксандра отмечает, что бывавшие в их доме лица отличались и любезностью, и нравственными достоинствами. Двух из них, южан, она выделила особо. Родственник Стурдза, сын валашского господаря князь Александр Ипсиланти, одноле-Роксандра относилась к нему как старшая сестра, «журила» его за легкомысленные шалости и «леность», уживавшиеся с «живым умом и превосходным сердцем». Молодые люди увлекались модной тогда идеей освобождения Греции от османского ига. Их «восторженные чувства» в этом вопросе разделял граф Иван Антонович Каподистрия, грек на русской дипломатической службе, — позже он даже руководил Министерством иностранных дел. Роксандра явно увлеклась Каподистрием. Она пишет, что знакомство с таким человеком «составляет эпоху в жизни». Иван Антонович получил великолепное образование, имел «прекрасную наружность, отмеченную печатью гения», ясный и тонкий ум, отличался добротой, кротостью и «благоволением». В семье Стурдза Каподистрию окружали «лаской и расположением» — ведь он, как и они, оказался на чужбине, вдали от семьи и родных. Как знать, может быть, Роксандра увлеклась графом как мужчиной? Но никакого намека на роман в своих мемуарах она себе не позволяет.

В 1808 году ее брат, семнадцатилетний Александр, поступил на службу в российский МИД, ему покровительствовал сам канцлер граф Н. П. Румянцев. Но вот длительная болезнь младшей сестры (видимо, нагнавшая страху на семью из-за воспоминаний о ранней кончине старшей дочери) и отъезд в русское посольство в Вену графа Каподистрии не лучшим образом повлияли на самочувствие Роксандры. Она замечает, что без Ивана Антоновича в их доме «стало пусто» и сама она ощутила одиночество. Это чувство заставило нашу героиню искать новое поприще для деятельности. И тут она сближается с графиней Варварой Николаевной Головиной. У той было подруга, в свое время бывшая придворной дамой казненной французской королевы Марии-Антуанетты, — принцесса Л. Э. Тарант. Надо сказать, что обе эти женщины были намного старше Роксандры: Головина на двадцать, а Тарант — на сорок с лишним лет. То есть первая годилась ей в матери, а вторая — в бабушки.

к тем, кто старше ее. Она как будто не слишком привечает ровесников. С другой стороны, двадцатидвухлетняя фрейлина, уже знакомая с петербургским светом, не могла не знать о неоднозначной оценке в обществе поведения графини Варвары Головиной. Она прямо пишет о «привязанности» Головиной к императрице Елизавете, даже об «обожании и любви», и что их отношения расстроили «придворные происки». Головиной и императрице Елизавете Алексеевне даже приписывали скандальную связь, и Александр I имел по этому поводу «крупный» разговор с женой. Возможно, конечно, что все это досужие сплетни, но кружок Головиной — Тарант ординарным явно не назовешь. Роксандра пишет, что Головина привлекла ее внимание «любезностью, изяществом и дарованиями». Тарант же была «странной женщиной», в наружности и приемах которой «было что-то отталкивающее», а «сильный характер соединялся с самым узким умом».

Поведение и «слава» этих дам отнюдь не коробили молодую княжну Стурдза. Что было больше в мотивации ее поведения в их обществе: искреннего интереса или расчета? Как нам представляется, имело место и то, и другое. Роксандра утверждает, что «приноровилась» к склонной к «предрассудкам» принцессе, поскольку «питала уважение к ее несчастиям и верности королевскому семейству». «Восторженная» Головина казалась ей и трогательной, и смешной, и забавной. При этом единственным практическим результатом общения с ними мемуаристка представила возникший у нее глубокий интерес к императрице Елизавете Алексеевне. Протекции знакомых помогли молодой фрейлине «поместиться» при жене Александра!. Роксандра замечает, что графиня Ливен легко могла бы определить ее на место при императрице-матери Марии Федоровне. Но Роксандра, оказавшись перед выбором, который она называет «трудным», захотела быть фрейлиной Елизаветы Алексеевны. Она объясняет это чисто моральными причинами, стремлением помочь «несчаст-тических мечтах девушка желала стать Елизавете Алексеевне «другом» и «готова была посвятить себя ей».

Время, проведенное ею при государыне в качестве фрейлины (1811–1816 годы), — самое важное в ее жизни, а наблюдения, сделанные и занесенные в дневник, — самое ценное, что в нем есть.

При всей мечтательности Роксандры мы не можем не обратить внимания на ее практицизм. Чуть раньше сообщения о своем романтическом порыве она пишет, что ее родители уехали в деревню, а младший брат остался на службе в Петербурге. Молодой и неопытный, он нуждается в поддержке старшей сестры, которой, в свою очередь, дабы эта поддержка была действенной, следует занять при дворе более прочное положение, что и определило необходимость стать приближенной одной из императриц. Трудным же выбор «патронессы» был потому, что придворные обеих императриц соперничали между собой, равно как и соперничали свекровь и невестка, в том числе и во влиянии на Александра!. Ливен, давняя знакомая Роксандры, была подругой императрицы-матери и «выразила свое огорчение», когда узнала, что Роксандра хочет стать фрейлиной императрицы-невестки. С ее подачи Мария Федоровна желала видеть княжну Стурдза в своем окружении. В то же время Елизавета Алексеевна благодаря рекомендациям Головиной тоже пожелала приблизить к себе нашу героиню и, по словам Роксандры, «была очень довольна» тем, что смогла опередить свекровь. Возможно, борьба за Роксандру двух императриц несколько преувеличена, но ясно, что даже намек на нее «льстил» самолюбию фрейлины.

Вот как передает наша героиня свои первые впечатления о Елизавете Алексеевне, которую имела возможность наблюдать в течение целого дня. Утром обязательны были длительные пешие прогулки, а по вечерам в покоях собирались приглашенные. Елизавета Алексеевна предстала перед княжной натурой противоречивой: «воображение — пылкое и страстное, а cердце — холодное и неспособное к настоящей привязанности». Из-за этого, по мнению Роксандры, императрица не могла «возвратить» себе супруга-императора. Роксандра же «в молодых мечтах» надеялась на примирение августейшей четы, хотя реальный взгляд на вещи побуждал ее признавать невозможность такого примирения. Александр I вообще «любил общество женщин», «любезничал» со всеми представительницами прекрасного пола. Его избранница Мария Антоновна Нарышкина затмевала всех своей «идеальной красотой», достойной кисти Рафаэля. Подчеркнуто просто одетая, она «украшалась лишь собственными прелестями».

Роксандра утверждает, что за эту связь государя в обществе «осуждали», а его супругу — «жалели». Мемуаристка считает, что «народ» желал видеть в Александре I и Елизавете Алексеевне «счастливую семейную пару, окруженную детьми». Мы понимаем, что «народ» в представлении княжны Стурдза — это все то же петербургское общество. Но вся трагедия этой семьи в том, что рождавшиеся дети скоро умирали. То же можно сказать о детях Александра I от Нарышкиной. Можно предположить, что «виной» тому был сам император. С годами он стал воспринимать это как Божью кару за свою вовлеченность в заговор против отца. Елизавета Алексеевна могла бы попробовать «вернуть» мужа, проявив чуткость, отзывчивость. Но государыня была горда, неприступна, не желала сделать первый шаг в нужном направлении, к тому же на нее оказывали «дурное влияние» придворные кумушки из ее окружения.

Наступил 1812 год, началась война с Наполеоном. В Турции по обвинению в связях с Россией были казнены дяди Роксандры, князья Дмитрий и Пайонт Мурузи. Брат Александр был причислен к свите адмирала Чичагова, отправившегося командовать Молдавской армией. Вместе с Чичаговым в армию отбыл и князь Скарлат Стурдза. Роксандра осталась в Петербурге одна (мать и младшая сестра находились в имении). Она жила на так называемой «летней даче», во дворце на Каменном острове, где находилась резиденция императрицы Елизаветы Алексеевны. Роксандру поражали простота дворца и его живописные окрестности. Для нее было странно, что «дача» не охранялась и «злоумышленники» при желании легко могли проникнуть в помещение.

«Общительная и словоохотливая» государыня делилась со своей фрейлиной тревогой по поводу отступления русских войск. «Недостаток равновесия в характере императрицы» порой передавался и ее собеседнице. Роксандра очень боялась за мать и сестру, поскольку боевые действия приближались к их имению. В конце июля в Петербург вернулся из армии Александр I. Именно в эту пору состоялся первый разговор Роксандры с государем, пожелавшим познакомиться с новыми лицами, живущими на каменноостровской даче. Как всегда, Александр Павлович был любезен. Молодой фрейлине запомнились его слова о недостатке у него «опытности и нужных дарований» для руководства военными действиями. Зато император не сомневался в наличии у себя «твердой воли», желания «не падать духом», что, вкупе с народным «усердием к великодушным жертвам», должно победить наполеоновское нашествие. Этот первый разговор Роксандры с императором возвел ее в число «самых чистых» приверженцев Александра I на все последующие годы.

Однако были люди в императорской семье, поведение которых Роксандра не одобряла. Вот великий князь Константин Павлович, испытывавший «ужас» от приближения наполеоновской армии, твердил, что надо немедленно заключать мир с французами. Вообще мемуаристка весьма жестко отзывается о государевом брате, не только увлекавшемся в молодости «оргиями» и связанном с «людьми без правил», но и страдавшем «полным отсутствием отваги», испытывавшем «отвращение» к своей стране. В суровые дни Константин, «одинаково боявшийся и неприятеля, и своего народа», неожиданно заговорил о вероятности восстания, в ходе которого престол может перейти от Александра I к его де не, императрице Елизавете. И только вмешательство Александра I урезонило его брата. Питавший к невестке «постоянное отвращение», великий князь, по словам Роксандры, после этого стал к ней очень внимателен. Не столь резко, но все же критично Роксандра оценивала поведение в эти дни и государевой любимой сестры — великой княгини Екатерины Павловны (герцогини Ольденбургской), проживавшей в Твери. Отдавая дань ее уму и талантам, она подчеркивает, что Александр I поступил правильно, когда не поддался ее уговорам покинуть столицу и укрыться в провинции.

Напряжение было велико. Смена главнокомандующего (М. Б. Барклая-де-Толли на М. И. Кутузова) не привела к прекращению отступления. Когда же в Петербурге узнали о сдаче Москвы, то, по словам мемуаристки, «дворянство винило Александра в государственном бедствии» и «сильный ропот» заставлял «ждать волнений». 15 сентября, в день коронации, который обычно торжественно отмечался в стране, кареты государя и сопровождавших его лиц были встречены «несметной и мрачно-молчаливой толпой». В эти трудные для Александра I дни даже жена потеплела к нему и старалась его утешить. «Нежность и предупредительность» супруги тронули государя и как-то поддержали его душевные силы.

Роксандра по поручению Елизаветы Алексеевны включилась в агитационную работу по опровержению в обществе «нелепых слухов» о дворе и императорской семье. Вести ее было тем легче, что поведение Александра I было безукоризненным. Внешне он излучал спокойствие и твердую уверенность в победе над врагом. Но Роксандра, наблюдавшая государя вблизи, подметила сдвиг в его духовном мире именно летом 1812 года. По ее словам, воспитанный на идеологии Просвещения, император до этого момента «оставался деистом», но под влиянием «гибели Москвы» обратился к «истинному православию». В известном смысле этому способствовал друг юности Александра Павловича — князь А. Н. Голицын, с которым они в свое время предавались всевозможным забавам. Князь «остепенился и стал читать Библию» — вот и Александр I как-то попросил супругу дать ему Библию, чему та несказанно удивилась. Собственноручные пометки на полях книги и позже слышанные мемуаристкой личные признания императора свидетельствовали, что чтение Священного Писания «укрепило» дух и «сделало христианином» русского царя.

Известие об освобождении Москвы и отступлении Наполеона захватило «сердце и голову» Роксандры. Она «трепетала», волнение ее «облегчалось потоками слез». Глубокое потрясение двадцатишестилетней фрейлины выплеснулось в «чувство благородной любви к отечеству». Она рассказывает о разговоре с Александром I перед его отъездом в действующую армию. Государь, по словам Роксандры, сам пожелал побеседовать с ней, оценив ее достойное поведение в тяжелые летние дни 1812 года. После рассуждений о противоречивом характере Наполеона, с которым русский император познакомился в 1807 году в Тильзите, Александр Павлович высказал твердое намерение закончить войну в Париже.

В 1813 году Роксандра хотя и жила «уединенно», но по своим обязанностям продолжала состоять при императрице Елизавете Алексеевне. Продолжались их долгие прогулки, но уже по царскосельским окрестностям. Кроме того, государыня занялась благотворительностью, в частности вспомоществованием размещенным в окрестностях столицы военнопленным наполеоновской армии. Роксандра предпочитала устраниться от взаимных «пикировок» дворов Елизаветы Алексеевны и Марии Федоровны (последняя проживала в Павловске). Она признается, что свет ей внушал чувство «горечи». Ее «сердце... мало-помалу вяло», ей приходилось расставаться с дорогими ей мечтами. Кроме того, семейство «было совсем разорено войною». К довершению напастей отец, получивший было должность бессарабского губернатора, тяжело заболел. Тут опять проявился практицизм Роксандры. Пользуясь близостью ко двору, она сумела выхлопотать у Александра I «пенсион» для отца и место в русском посольстве в Вене для брата.

Жизнь ее текла скучно. Единственным «увлечением» в это время стала дружба с Софьей Петровной Свечиной, которая в ранней юности была фрейлиной императрицы Марии Федоровны, а позже прославилась литературными трудами и тем, что, позже приняв католичество, исключительно ревностно исповедовала новую веру, и, когда она умерла, ходили слухи о ее канонизации католической церковью. Почти ровесницы, они ощутили «согласие вкусов и наклонностей, взаимное сочувствие, сладостное созвучие душ». В заботах, выпавших тогда на долю Роксандры, эта дружба ее «утешала». А забот хватало: осенью того же года в Петербург приехали отец и мать. Родители дряхлели, отец с трудом ходил. Все хлопоты по уходу за престарелыми родителями легли на плечи Роксандры.

Ее положение при дворе становилось «нерадостным». Вокруг были интриги, придворные недолюбливали ее за близость к императрице и делали все, чтобы настроить Елизавету Алексеевну против нее. Роксандра утверждает, что из-за этого «пошатнулось» ее здоровье и она даже стала подумывать об отпуске. В основе «нездоровья», вероятно, лежала обида — государыня собиралась в поездку по Европе, и был пущен слух, что Роксандр окажется вне ее свиты. Но ситуация разрешилась в благоприятную для нее сторону, и 19 декабря 1813 года Роксандра отправилась вместе с императрицей в заграничное турне. Судя по всему, ей пришлось мобилизовать весь свой ум и характер, чтобы не пасть жертвой придворной интриги.

Дальняя дорога навевала на Роксандру разнообразные мысли — ведь она впервые покидала «холодную» Россию, где испытала «удовольствия и скорби». Как натуру романтическую ее воодушевлял «народный восторг», с которым встречали путешественников из России в Германии. Но при этом на моральном состоянии императрицы Елизаветы Алексеевны, по ее словам, отражалось то, что она была «супругой покинутой, бездетной и безнадежной».

В Берлине Роксандра смогла впервые посетить могилу старшего брата. Описание скорби и «печального места» кажется чужеродным вкраплением в нарисованной ею картине впечатлений от виденных городов и придворных церемоний, в которых она участвовала. Между делом Роксандра упоминает о своей первой встрече с будущим супругом — министром иностранных дел Веймарского герцогства, графом Альбертом-Каэтаном Эдлингом. Он показался нашей героине «добрым и любезным» — и только! Ни он, ни она «никак не воображали» в 1814 году, что судьба свяжет их узами брака.

Княжна Роксандра Стурдза, как мы все более убеждаемся, представляла собой довольно необычное явление среди фрейлин русского двора. Ей чужды были интриги, она не разменивалась на внешнюю сторону придворной жизни, объявляла ее «пошлой и скучной». Собственно, уже в начале мемуаров она дала понять, что служба при дворе стала для нее способом занять приличествующее ее роду положение в обществе, а также помогать семье. Эта расчетливость вполне уживалась в Роксандре с отсутствием стремления к чисто женскому успеху в обществе — мужчины ее, судя по всему, мало интересовали. При этом она была глубоко религиозна. Не случайно во время европейского путешествия Роксандра с радостью общалась с лицами, «горячо и добросовестно посвятившими себя созерцанию предметов божественных».

В Бадене Роксандра «сблизилась» с мистической писательницей баронессой Варварой Крюденер, имевшей большое влияние на императора Александра I, и писателем и философом Иоганном Генрихом Юнг-Штиллингом, которые, как пишет она, «полюбили» ее. Роксандре это было «особенно дорого», поскольку в их обществе она могла «спасаться от пошлости и скуки двора». Причины подобной «любви» Крюденер (годившейся ей в матери) и Юнг-Штиллинга (подходившего ей в деды) в их общей склонности к сверхъестественному. Причем Крюденер (которая, с подачи многих мемуаристов, вошла в историю с клеймом ханжи) в представлении Роксандры была наставницей нищих, убогих, детей и «некоторых светских людей» в «исканиях Бога». Добавим, что Александр I сблизился с баронессой именно на этой почве. Правда, Роксандра признает, что Крюденер не избегла «заблуждений», но всегда отличалась добротой и участием к страданиям ближних. Юнг-Шиллинг — душа «горячая и чистая», жил, как она считает, по-христиански, но, будучи протестантом, проявлял склонность к «фантастическим теориям». Роксандра особо отметила вечера в его доме, которые были гимном духовности; ее сердце, когда она оказывалась там, «расширялось». Умевшая похлопотать за нуждающихся, фрейлина упросила императрицу выделить Юнг-Шиллингу пенсию, а через князя А. Н. Голицына император Александр I оплатил долги писателя.

На почве общего увлечения творчеством баронессы Крюденер и Юнг-Шиллинга общение Александра I и фрейлины приобрело оттенок интимности. Александр Павлович, беседуя, порой «с нежностью» брал ее за руку... Мемуаристка замечает, что память о «благородных и чистых» отношениях с государем для нее «сладка».

Что же до придворной службы, то она все больше тяготила Роксандру. Она скучает во время официальных церемоний и обедов и с нескрываемым презрением отзывается о царедворцах. Дошло до того, что однажды, во время разговора с Александром I, она откровенно заявила, что «в глубине души республиканка, терпеть не может придворной жизни и не придает никакой цены чинам и происхождению». Государь оценил откровенность собеседницы и даже позволил себе заметить, что за это признание полюбил ее «еще больше», а также сознался в аналогичных мыслях. В самом начале царствования Александра I такие высказывания не вызвали бы удивления, но теперь выглядели по меньшей мере странно. Накануне Венского конгресса 1814 года и в перспективе — Священного союза (акт подписан в 1815 году), суть которого была во всемерной поддержке легитимных монархий, сочувствие Александра I республиканизму вряд ли могло быть искренним — вероятнее всего, он просто подыгрывал молодой восторженной фрейлине.

Говоря с императором, Роксандра не преминула представить государю в выгодном свете графа И. Каподистрию, которого он уже начал приближать к себе. В мемуарах она замечает, что регулярная ее переписка со старым знакомым дала повод обществу обсуждать их возможный брак, и отвергает эти домыслы, добавляя, что в основе их переписки лежало желание способствовать освобождению Греции от турецкого господства. Эта проблема в какой-то момент всецело захватила Роксандру. Не случайно ее следующий разговор с императором касался судьбы другого греческого патриота — князя А. Ипсиланти, как мы знаем, родственника княжны Стурдза.

В Вене Роксандра испытала «великое счастье» от свидания со своей семьей: здесь собрались отец, мать, младшая сестра, а брат продолжал здесь служить в русском посольстве. Мало того, сюда приехал князь А. Ипсиланти. В доме Стурдза собирались «многие греки, замечательные своим патриотизмом и дарованиями». Наконец-то она оказалась в родной для себя среде.

Роксандра пишет, что близкие «радовались ее положению в свете». Оно и в самом деле было высоким: она даже сумела устроить посещение Александром I и Елизаветой Алексеевной греческой церкви в Вене, где собрались «все греки», в том числе А. Ипсиланти и И. Каподистрия.... Разумеется, это был символический жест — русский император демонстрировал таким образом поддержку православных единоверцев. При этом княжна Стурдза одержала маленькую победу над венским двором, пытавшимся помешать этому визиту, который наделал «много шума». Роксандра была «счастлива», и ее настроение не омрачило даже явное недовольство Александра I, который постфактум понял, что его подставили и это событие может вызвать осложнения во взаимоотношениях с Австро-Венгрией. Фрейлина чувствовала расположение духа государя, но все же решилась пойти дальше. Она подала ему записку о греческом вопросе, написанную братом.　

Возвращая ее Роксандре, Александр Павлович, «в печальном настроении», заметил, что время греческого освобождения «еще не пришло». Кстати, недоволен демонстративной встречей русского государя с греками в церкви был и Каподистрия. Он не разделял энтузиазма княжны Стурдза и ее окружения в вопросе освобождения своей родины и даже позволил себе «резкий» тон.

Роксандра пишет, что сердце ее «было оскорблено». Горечь ее, вероятно, усиливалась тем, что она испытывала к тридцативосьмилетнему Каподистрии явную симпатию. Роксандра сама пошла на объяснение и предложила ему, так сказать, остаться друзьями, несмотря на «письма, желание семьи, друзей и толки общества относительно их брака». При этом Роксандра сообщила, что «не выйдет замуж в России», и посчитала разговор оконченным. Но вскоре, однако, он получил неожиданное продолжение. О замужестве с фрейлиной заговорил Александр I и начал с сожаления, что княжна Стурдза собирается выйти замуж не в России. Надо полагать, узнал это император от Каподистрии. Сказав, что услышать такое ему было «горько», Александр Павлович заметил, что желал бы, чтобы Роксандра «устроилась» вблизи него и поэтому он подыскал ей «достойного» и близкого себе человека, который способен ей «составить счастье». И назвал имя Каподистрии... Но фрейлина решительно отвергла посредничество царя.

«Гений» Каподистрии, по выражению мемуаристки, весьма пригодился императору Александру в нелегких дискуссиях на Венском конгрессе. Отчаявшись добиться желаемого на переговорах, самый последовательный соперник русской дипломатии, австрийский канцлер князь Меттерних, пытался, как пишет Роксандра, подсылать «искусных пособниц» к Александру Павловичу. Однако тот, хотя и «любезничавший со всеми женщинами», не поддался чарам венских обольстительниц. Из-за обилия приемов, балов и праздников Роксандре казалось, что все «забыли цель, ради которой приехали» в Вену. Она тяготилась подобным времяпрепровождением и по возможности избегала участия в официальных церемониях, но, к ее «изумлению», императрица Елизавета Алексеевна была всем довольна. По вечерам наша героиня бывала у матери, где от Каподистрии можно было узнать новости о происходящем на конгрессе. Кроме того, она познакомилась с родней Наполеона: его второй женой Марией-Луизой и ее сыном, а также с пасынком — Евгением Богарне.

Хотя и наметилось некоторое охлаждение императрицы Елизаветы Алексеевны к Роксандре, она все же в очередной беседе с Александром I, который «оставался неизменен в милостивом к ней расположении», затронула тему его взаимоотношений с женой — благо государь был склонен время от времени «изливать свою душу» перед княжной Стурдза. Упомянув о разрыве с Нарышкиной, Александр Павлович как будто подал надежду на сближение с супругой, и Роксандра, улучив удобный момент, сообщила императрице об этом разговоре, надеясь, что та «оценит ее преданность».

Императрица, однако, обращалась к услугам Роксандры все реже, и тем больше у нее становилось свободного времени, которое она тратила на популяризацию общества в поддержку греческой культуры «Друзья муз». Ей удалось вовлечь в члены общества многих влиятельных особ и даже саму императрицу, которая, как и другие, сделала взнос в пользу общества. «Щедрые», как пишет Роксандра, пожертвования шли и от Александра I.

Тем временем баронесса Крюденер, писавшая ей из Парижа, предрекала скорое падение Бурбонов и, как часто с ней бывало, не ошиблась. В 1815 году Наполеон покинул остров Эльба; начались последние сто дней его правления. Зашедший было в тупик Венский конгресс, где Россия и Пруссия, с одной стороны, никак не могли договориться с Австрией, Англией и Францией Бурбонов, сразу двинулся к благополучному финалу: напуганные Наполеоном англо-австрийские союзники пошли на уступки России в надежде, что она окажет им помощь. Императрица (и Роксандра вместе с ней) в эти дни отправилась в Мюнхен, где было решено переждать тревожные дни неизбежного нового столкновения с Бонапартом.

Верная своей привязанности к сверхъестественному, Роксандра в Вене подружилась с «ясновидящей» и даже мысленно «передавала» ей информацию — например, сообщила, что уезжает. Затем обе обменялись мыслями, что «в Боге они останутся неразлучны». В отношении этих телепатических сеансов нам остается только верить мемуаристке, но, как бы то ни было, очевидно, что ее привлекали «страшные тайны внутреннего нашего бытия».

В это же время в Гейльбронне происходит встреча Александра I и баронессы Крюденер. Император остановился в этом городе по дороге из Вены. Здесь он вспомнил об известных со слов Роксандры предсказаниях баронессы (признаться, довольно темных и поддающихся разным толкованиям), и в этот момент по странному совпадению ему доложили, что Крюденер просит ее принять. Склонявшийся в зрелых годах к мистике император увидел в этом особый знак. Позже он поведал Роксандре, какое «утешение и успокоение» излучала проповедница и предсказательница при этой их встрече.

В дальнейшем общение императора и баронессы стало регулярным, а в Гейдельберге, где некоторое время находилась Главная квартира русской армии, Александр Павлович и вовсе навещал Крюденер ежедневно. Он беседовал с ней о Боге, но, по сути, это была исповедь. Баронесса, как пишет Роксандра, «не льстила» государю, но «умела говорить правду, не оскорбляя».

Разумеется, далеко не всем нравилось влияние, которое имела Варвара Крюденер на русского императора. Появились нелепые слухи об интимных отношениях между ними. Баронесса была старше Александра Павловича на тринадцать лет (самому ему, к слову, было уже под сорок) и стала духовной наставницей, а отнюдь не любовницей императора. Однако, как пишет Роксандра, Крюденер «поддалась нечистому влиянию лицемерия». Иначе говоря, к ней быстро прилепился кружок лиц, желавших воспользоваться ее популярностью в корыстных целях. Княжна Стурдза предупреждала баронессу об этом, но та должных выводов не сделала. (Проницательная княжна предвидела скорое негативное отношение многих мыслящих людей России к Крюденер, называвших ее шарлатанкой.) Крюденер последовала за императором Александром в Париж и в письмах к Роксандре сообщала о дипломатической борьбе, развернувшейся там с целью определить будущее Франции. Любопытно, что Роксандра сообщает о дипломатических усилиях графа Каподистрии и ее брата Александра в деле сохранения Франции как единого государства, чего желал русский император в противовес стремлению своих союзников, желавших раздробления этой державы.

Всегда питавшая слабость к Александру I, наша героиня подчеркивает его великодушие и благородство по отношению к поверженной стороне. Вместе с тем, пишет она, к нему пришло «разочарование в людях», «сердечное одиночество», сознание «новых испытаний и обязанностей», и поэтому последние же годы его жизни «заволоклись печальными облаками». По утверждению мемуаристки, государь осознавал необходимость перемен в управлении Россией («приблизить к престолу население» и «определить пределы собственной власти») и считал, что надо каким-то образом ограничить крепостничество («ввести дворянство... в границы справедливости и человеколюбия»), но его «ужасала мысль об опасностях и смутах, которые могли бы постигнуть» страну на этом пути.

Вскоре после заграничной поездки княжна Роксандра Стурдза покинула придворную должность. Объясняя это решение, она заметила, что «независимые характеры обычно подвергаются превратным толкам в свете». При дворе признавали ее «одаренность», но вокруг нее множились всевозможные сплетни. Поначалу Роксандра не обращала на них внимания, надеясь на близкие отношения с императрицей, но Елизавета Алексеевна, очевидно, легко поддавалась «зложелательству». Словом, все шло к тому...

К тому же следовало-таки устроить личную жизнь, а фрейлиной, согласно установленным правилам, не могла быть замужняя женщина. В 1818 году Роксандра вышла замуж за графа Альберта-Каэтана Эдлинга, министра иностранных дел Герцогства Веймарского, с которым, как мы знаем, познакомилась за четыре года до этого. Нам не известны подробности ее супружеской жизни. Но мы знаем, что с 1824 года она живет в России — то в Одессе, то в своем бессарабском имении. Относительная близость мест ее пребывания к Таганрогу позволила ей стать очевидицей части событий, связанных со смертью Александра!.

В Таганроге «утомленный людьми и жизнью» Александр I и больная Елизавета Алексеевна надеялись обрести необходимый покой. Но перед этим, будучи в Крыму, государь подхватил лихорадку. Состояние здоровья императора изо дня в день ухудшалось. Мемуаристка обращает внимание на факторы, усугубившие его подавленное состояние: пришли известия об Аракчееве (после убийства крестьянами его любовницы вскрылись проявленные им страшные злоупотребления и жестокость), а также письмо, свидетельствовавшее о намерениях «заговорщиков» (будущих декабристов). 19 ноября 1825 года Александр I скончался.

Роксандра приехала в Таганрог 15 декабря. Печальная императрица находилась в «невозможном» положении одиночества. Утешения нашей героини помогли Елизавете Алексеевне. Обе женщины долго беседовали о покойном государе, и Роксандра пишет, что «была глубоко растрогана» этими разговорами. Графиня Эдлинг оказалась в числе тех, кто провожал гроб с телом Александра I, когда его повезли из Таганрога в Петербург.

Умерла Роксандра Эдлинг в Одессе 16 января 1844 года, в пятидесятивосьмилетнем возрасте. Высокообразованная и умная, она выделялась в русских аристократических кругах, и, конечно же, не было делом случая, что император Александр I удостаивал ее столь откровенных бесед. Ее не прельщала обычная светская жизнь, а придворные церемонии вызывали скуку, зато в обществе людей талантливых она чувствовала себя своей. Мужчины, с которыми она общалась, вошли в историю как люди выдающиеся. Ее подруги и приятельницы почти все занимались литературной деятельностью и высоко ценились в творческой среде. И сама она оставила замечательные мемуары и явила собой пример интеллектуалки в эпоху, когда умственные занятия считались для представительниц прекрасного пола совсем не обязательными. В этом смысле Роксандра Эдлинг (Стурдза) явно опередила свое время.