Начнем наш рассказ с событий, происходивших в конце царствования императрицы Елизаветы Петровны. Здоровье государыни ухудшалось. Остро встал вопрос о ее преемнике на российском троне. Объявленный таковым племянник Елизаветы Петр Федорович, сын ее сестры Анны Петровны и представитель Гольштейн-Готторпской династии, большинству из «столпов отечества» был ненавистен. У императрицы была еще и дочь, рожденная от тайного брака с фаворитом, графом Алексеем Григорьевичем Разумовским. Но и брак по любви, и плод этой любви находились под покровом тайны.

Для определения истинного наследника Елизаветы на троне, как гласит легенда, решили прибегнуть к мистике. Все началось с того, что фавориту императрицы Ивану Ивановичу Шувалову пригрезился разговор с Яковом Вилимовичем Брюсом, выходцем из шотландского королевского рода и сподвижником Петра Великого. То, что Брюс к моменту этого разговора (осень 1758 года) уже тридцать лет как отошел в мир иной, не смутило Шувалова.

Брюс рассказал Ивану Ивановичу о том, что в Петербурге, в Кунсткамере, на втором этаже, в определенном шкафу и на определенной полке стоят два сосуда с заспиртованными головами, которые принадлежат Марии Гамильтон и Вилиму Монсу. Шувалов выказал крайнее удивление. Он, ближайший к императрице человек, куратор Московского университета, покровитель Ломоносова, хорошо знающий научную и околонаучную среду, ничего об этом не ведал!

Головы этих преступников, продолжал Брюс, Петр Великий обрек на вечное хранение совсем не в назидание потомкам и не в качестве пособий для анатомических штудий. В преддверии смерти очередного российского государя головам назначено пророчествовать о преемнике. С этой целью сосуды с головами следует вынести на крышу здания во время грозы, и, когда молния ударит в особый металлический многоугольник (Брюс вручил его Шувалову), положенный между сосудами, ток пройдет через головы, и те начнут пророчествовать. Участники таинства в это время должны окружить сосуды и произносить магические заклинания.

И вот в грозовую ночь высокопоставленные елизаветинские вельможи лично появились в Кунсткамере и, хотя и не без труда, нашли заветные сосуды. На крыше Кунсткамеры и разыгралась мистерия. Во время сильнейшего удара молнии головы ожили и на вопрос, кто станет новым государем, стали выкрикивать сначала по очереди: Видим Монс — «Мужчина!»; Мария Гамильтон — «Женщина!». Затем в той же последовательности: «Петр», «Екатерина». А в конце вместе: «Сначала мужчина, потом женщина», «Мужчина ненадолго, женщина до конца века». Таким образом, согласно легенде, головы напророчествовали сначала короткое царствование Петра III, а затем долгое царствование Екатерины II. Верить или не верить всему этому — решать читателю.

Дальнейшая судьба вышеупомянутых голов такова. В 80-х годах XVIII века княгиня Е. Р. Дашкова, назначенная императрицей Екатериной II директором Академии наук, обнаружила по хозяйственным бумагам, что подозрительно много расходуется спирта. Выяснилось, что спирт предназначен для хранения в особом сундуке в сосудах двух голов. Наблюдавший за этими предметами сторож не знал, чьи головы были вверены его надзору. Приложили немало усилий, чтобы из документов академического архива выяснить, что это головы Гамильтон и Монса. Дашкова сообщила об этом Екатерине II. Та заинтересовалась, и сосуды принесли во дворец. Удовлетворив любопытство, императрица повелела предать останки современников Петра Великого земле: их зарыли «в погребе». То ли Екатерине II никто не сообщил о символическом значении голов, то ли, наоборот, ей было об этом известно, и она не стала искушать судьбу.

Обратимся теперь к героине нашего повествования, камер-фрейлине Марии Гамильтон. Эта фамилия очень древняя. Она восходит к IX веку, а в Англии ее представители появились с Вильгельмом Завоевателем (то есть в XI веке). В России Гамильтоны оказались еще при Иване Грозном. Так образовалась российская ветвь известного рода.

В XVII столетии Гамильтоны породнились с боярином Артамоном Сергеевичем Матвеевым. Этот товарищ детских игр царя Алексея Михайловича женился на Евдокии Григорьевне Гамильтон. Родившийся от брака Андрей Артамонович Матвеев стал сподвижником Петра Великого, графом, видным вельможей и дипломатом. Отец нашей героини, Вилим Гамильтон, был двоюродным братом А. А. Матвеева. Имя Вилим было заменено на более привычное русскому уху — Даниил. Так вот, его дочь Мария Даниловна Гамильтон приходилась племянницей петровскому сподвижнику, что имело решающее значение для устройства ее судьбы: она вошла в число придворных дам царицы Екатерины Алексеевны. Произошло это не ранее 1713 года. Очень скоро Мария сумела войти в доверие государыни. Да и сам царь Петр обратил на нее внимание. Мария Гамильтон обладала красивой внешностью и подходящими для двора манерами. Словом, она быстро сделала карьеру: в 1715 году у нее уже появились при дворе свои горничные.

Петр I не просто обратил внимание на нашу героиню, но и сделал ее своей любовницей. Правда, таких, как Мария Гамильтон, рядовых фавориток у государя в то время было немало: Матрена Балк (сестра «товарища» нашей героини, чья голова также томилась в сосуде), Авдотья Чернышева, княгиня Кантемир, одна из горничных Гамильтон — Анна Крамер и другие. Причем царица Екатерина Алексеевна не просто вынужденно мирилась с увлечениями мужа. Она обязана была выказывать всяческое расположение любовницам Петра, дарить им подарки (что, впрочем, делали и придворные), удовлетворяясь тем, что царь после каждого короткого амурного приключения неизменно возвращался в ее объятия.

Общеизвестно, что придворные Петра должны были обладать приятной внешностью и отменным здоровьем. Ведь царь вкладывал всю силу своей страстной, необузданной натуры и в работу, и в досуг. Придворные также должны были участвовать и в протокольных мероприятиях, и в многочисленных увеселениях и пирах. Петр I, наделенный от природы недюжинной физической силой, далеко не всегда принимал во внимание более скромные возможности окружающих. И очень часто им приходилось и танцевать, и пить горячительные напитки в прямом смысле до упаду. И хотя женскому полу делалось некоторое снисхождение, все равно на долю придворных дам выпадали серьезные испытания. Особенно любил государь разные «курьезные» церемонии, когда присутствующие одевались в маскарадные платья, а то и вовсе в шутовские наряды. Тогда происходили смешные, а иногда и малопристойные действа. Тем не менее царя Петра неизменно сопровождала царица Екатерина, а ее, в свою очередь, фрейлины, среди которых была и Мария Гамильтон. И даже обряженная в крестьянский полушубок либо в нечто еще более диковинное, а часто и с дурацкой дудочкой в руках, Мария блистала красотой.

Женская страсть к нарядам неизменна во все эпохи. Но в XVIII столетии она приобрела прямо-таки гипертрофированные формы. А законодателем мод был, разумеется, французский Версаль. Подражая французам, русский двор начал жить на широкую ногу. И Мария Даниловна пристрастилась к туалетам и драгоценностям. Да так, что стало не хватать подарков самого царя и других кавалеров. С ведома или без разрешения царицы фрейлина начала пользоваться ее вещами. Связь с Петром была кратковременной, а затем наша героиня стала довольно легко вступать в интимные отношения с придворными служителями. Позднее выяснилось, что Мария «дважды вытравливала детей лекарствами». Придворным лекарям она говорила о проблемах с желудком. Конечно, такого рода «аборты» сопровождались болезнями. А болезни, как известно, женщину не красят. Поэтому их следы нужно было прятать разными косметическими средствами, а также украшать себя драгоценностями, которые наша героиня буквально воровала у императрицы. Благо у нее имелся к ним доступ.

Остановимся на любовной связи Марии Даниловны с одним из государевых денщиков, Иваном Михайловичем Орловым. При кажущейся современному человеку ничтожности этой должности в то время она сулила самые радужные перспективы. Из денщиков Петра I вышли и светлейший князь, фельдмаршал Меншиков, и генерал-прокурор Сената Ягужинский, и многие другие высокопоставленные персоны. Осенью 1716 года Мария Гамильтон и Иван Орлов вошли в состав свиты царя Петра I и царицы Екатерины во время их вояжа за границу. Целью поездки было прежде всего участие в брачной церемонии: племянница Петра, царевна Екатерина Ивановна, выходила замуж за герцога Мекленбургского. Русская монаршая чета со свитой побывала в Либаве (современная Лиепая в Латвии), Данциге и Штеттине (современные Гданьск и Щецин в Польше), Копенгагене и Шверине. Затем пути царя и царицы разошлись. Петр поехал по северонемецким городам до голландского Амстердама, а Екатерина, бывшая на исходе беременности, прибыла в город Безель. Здесь у царицы случились неудачные роды: на другой день младенец умер, и она некоторое время болела.

Пока свиты царя и царицы путешествовали вместе, Мария имела возможность видеться с Орловым. Она его страстно любила, несмотря на то что царский денщик часто бывал пьян, грубо бранил и оскорблял ее и даже поколачивал. А она не только дарила ему украшения и предметы туалета, но и позволила себе «запустить руку» в кошелек императрицы Екатерины — украденные деньги фрейлина отдавала ненасытному Орлову. Так уже в самом начале этой любовной связи Мария стала вязнуть в трясине злоупотреблений и преступлений. Да еще приходилось — не без основания — ревновать царского денщика к Авдотье Чернышевой, с которой во время беременности и болезни царицы Екатерины, как поговаривали, спал и сам Петр.

Но вот государыне стало лучше, и в феврале 1717 года она со свитой приехала к Петру в Голландию. Наши любовники встретились вновь, и снова начались ссоры, взаимные упреки, ревность. Причем не только фрейлина ревновала денщика, но и денщик — фрейлину. Будучи пьян, Орлов не раз прилюдно сквернословил в ее адрес. Дальше русская монаршая чета путешествовала то порознь, то снова вместе: царь один ездил во Францию, в Берлине он уже был с женой, но в Россию осенью 1717 года они вернулись по отдельности. В этой продолжительной поездке Мария Гамильтон забеременела — от Орлова, как позже утверждала она сама. Орлов об этом, судя по всему, ничего не знал, но начал что-то подозревать. Но фрейлина, как всегда, сослалась на проблемы с желудком. И беспечный денщик успокоился.

Между тем беременность Марии становилась все очевиднее. Необходимо было скрывать этот факт, так как в браке наша героиня не состояла. Внебрачные же дети порочили репутацию девицы из хорошей дворянской семьи да и камер-фрейлины царицы. Приходилось сказываться больной, жить взаперти в отведенных ей во дворце комнатах и, главное, надеяться на преданность своей прислуги: чтобы, не дай Бог, не проболталась кому-нибудь о причинах «болезни». На этот раз Мария не смогла почему-то прибегнуть к «лекарствам» и родила, а затем, как свидетельствовала впоследствии ее горничная Екатерина Терновская, своими руками младенца задушила. Муж горничной унес мертвое тело, но не захоронил его, а положил завернутым в простыню у дворцового фонтана.

Грустно рассказывать о страшных деяниях нашей героини. Конечно, она была не первой и не последней женщиной, совершившей подобное преступление. Не случайно законодательство XVII–XVIII веков карало смертной казнью мать, убившую свое дитя. Подобных случаев было немало. Имели место они и при дворе: нет-нет да и находили мертвых младенцев недалеко от дворцовых покоев. Видимо, беспечность мужа горничной этим и объяснялась: мол, посудачат и забудут. Фрейлина щедро одарила горничную, да и та была весьма довольна своей службой, — словом, свидетели молчали.

Вскоре в Петербург вернулся отсутствовавший Иван Орлов. До него дошли подозрительные слухи, и денщик поспешил поделиться ими с Марией. На прямой вопрос любовника фрейлина ответила рыданиями. Она всячески отводила «клевету» и, между прочим, сказала, что детей любит, и если бы родила, то могла бы тайно пристроить дитя. И действительно, почему Мария Гамильтон не пристроила младенца в какую-нибудь семью? Ведь средства у нее были — за хорошие деньги можно было бы найти в Петербурге простых людей, согласившихся растить незаконнорожденного младенца. Да и при желании время от времени их контролировать. Видимо, в нашей героине не проснулось материнское чувство. Родить-то она родила, а матерью своему ребенку не стала. Потому что какая мать своими руками убьет дитя?! Однако угрызения совести все же Марию Гамильтон мучили.

В декабре 1717 года фрейлина должна была в составе свиты царицы ехать в Москву. Петр I с женой направился из новой столицы в старую: предстояло следствие по делу его сына от первого брака — царевича Алексея. К делу привлекли десятки людей. Допросы велись с пристрастием, царь активно участвовал в дознании. Застенки были переполнены, пытали днем и ночью. Может быть, в другое время Марии Гамильтон ее преступление сошло бы с рук, но не в 1718 году, когда страшная следственная машина работала на полную мощность. Во-первых, слухи о том, что наша героиня умертвила собственного ребенка, не прекращались. Во-вторых, по одной версии, Иван Орлов признался царю в любовной связи с Гамильтон, и подозрительный Петр соединил этот факт с найденным телом младенца. При этом денщик ссылался на свою неосведомленность относительно преступления. И здесь он не лгал. В-третьих, сама Мария Гамильтон, сильно ревновавшая Орлова к Авдотье Чернышевой, чтобы очернить соперницу, будто бы стала рассказывать разным людям, что Авдотья судачила «с одним денщиком», как царица ест воск и потом у нее на лице появляются угри.

Вскоре при дворе пришли к выводу, что этот «один денщик» — Орлов. Иван Михайлович струсил и бросился в ноги царице, что-де напраслину на него возводят. Так как источником пересудов была Гамильтон, Екатерина ее призвала к ответу. Фрейлина призналась в том, что виновница сплетни — она. К тому же у Марии Даниловны нашли принадлежавшие царице драгоценности. Ее тут же посадили под замок. Конечно, царю Петру в разгар розыска по делу царевича Алексея было недосуг заниматься еще и делом Гамильтон. Хотя дело было нешуточное: фрейлине могли инкриминировать не только кражу драгоценностей государыни, но и оскорбление ее достоинства, что обычно влекло за собой публичное наказание плетьми и ссылку.

Последний акт драмы разыгрался в Петербурге, куда арестованная Гамильтон была доставлена из Москвы. В ходе следствия был арестован и Иван Орлов. К допросам привлекли прислугу фрейлины и так узнали об убийстве младенца. Сама Мария на допросах повинилась в краже у царицы Екатерины драгоценностей и денег, а также подтвердила, что инициировала сплетню об угрях Екатерины Алексеевны. Она уточнила, что из краденого дала 300 рублей Орлову.

В убийстве же младенца призналась не сразу. Допрашивали и Орлова. Он подтвердил, что был любовником Гамильтон и брал у нее деньги, но не знал, что они краденые. Об убийстве же ребенка — знать не знал, ведать не ведал. И Мария, и Иван неоднократно подвергались пыткам. Но наша героиня нигде не сослалась на Орлова, чем облегчила его участь. Он же всячески себя выгораживал и поведал о своих подозрениях «в легком поведении» подруги, попытках разузнать о ее беременности и т. д., то есть представлял Марию Гамильтон как развратную и абсолютно безнравственную женщину. 27 ноября 1718 года вышел царский указ, повелевавший Марию Гамильтон за все преступления казнить. Ивана Орлова предписывалось освободить, поскольку он в ее преступлениях («вытравливании» двоих детей, убийстве одного младенца и кражах вещей и денег у царицы Екатерины) не участвовал.

Царица Екатерина Алексеевна, вдовствующая царица Прасковья Федоровна (жена соправителя Ивана V) и ряд сановников просили Петра I отменить казнь. Но никакие ходатайства не помогли. Это сильно удивило не только современников, но и историков, занимавшихся делом Гамильтон. Ведь мы знаем, что после подобного заступничества по не менее тяжким преступлениям государь проявлял милосердие. Почему царь был столь строг к женщине, которую хорошо знал и которой какое-то время был увлечен? Мемуарист Гельбиг, например, решил, что царь посчитал, что отцом убитого младенца мог быть он сам. Проверить этот факт нет никакой возможности. Так или иначе, Петр Великий решил поступить в этом деле в соответствии с буквой закона. Может быть, и в назидание некоторым придворным дамам.

14 марта 1719 года состоялась публичная казнь. Только что отрубленную голову царь поднял и поцеловал. И, как свидетельствовали очевидцы (зрелище не для слабонервных!), долго объяснял окружающим анатомические особенности строения головы и шеи, используя голову своей любовницы как учебное пособие. Затем Петр еще раз поцеловал голову, бросил ее на землю и ушел с места казни. Как мы уже знаем, голова Марии Даниловны Гамильтон по его приказу была заспиртована и помещена на вечное хранение в Академию наук. Иван Михайлович Орлов позже стал офицером гвардейского Преображенского полка. Трагедия, к которой он имел отношение, не сильно повлияла на его карьеру. Вообще же и общественное мнение, и законодательство за прелюбодеяние более сурово карали женщину, нежели мужчину.

Конечно, Мария Гамильтон не была исключением — ее поведение вполне вписывалось в общую картину обычаев и нравов петровского двора. Можно сказать, что столь суровый приговор по ее делу — это стечение обстоятельств. Впрочем, это не умаляет всей тяжести совершенного ею преступления.