Политическая программа Москвы, подобно новгородской, основывалась на сплочении русского народа. Но заложенные в ней методы достижения единства весьма отличались от новгородских. Москва предложила русским людям единство путем их подчинения политической и военной власти великого князя. Вся Россия рассматривалась в Москве как вотчина великокняжеской короны. То есть в противовес республиканской идее свободной русской федерации, поддержанной новгородцами, Москва выдвинула монархическую идею централизованного русского государства. Вследствие подобного расхождения в основных политических целях конфликт между Новгородом и Москвой оказался неизбежным.
Хотя московские великие князья, подобно суздальским и тверским, заверяли в сохранении новгородских свобод в соответствии со «стариной», их целью всегда было увеличить свою власть над Новгородом. То, что со времени правления сына Даниила Московского — Ивана I (Калиты) — новгородцы, за некоторым исключением, всегда выбирали великих князей Московских (потомков Ивана I) на должность новгородских князей, может быть объяснено желанием иметь лучшую защиту от врагов. Но настало время, когда сама Москва стала угрозой, тем более что и «старину» там толковали по-своему. В особенности это проявилось после победы Василия II над внутренними врагами. То, что многие предки Василия были новгородскими князьями, служило ему отличным предлогом для усиления давления на Новгород. Исходя из собственной трактовки «старины» в московско-новгородских отношениях, он настаивал, чтобы новгородцы принесли «честные» заверения в сохранении великокняжеской власти.
Когда после окончательного поражения (1452 год) основной соперник и враг Василия Дмитрий Шемяка сбежал в Новгород и новгородцы предоставили ему убежище, Василий воспринял это как нарушение ими верности. В следующем году Шемяка был тайно отравлен московскими агентами. Новгородцы устроили ему официальные похороны в монастыре Св. Георгия, и это было расценено Василием II как очередное оскорбление. Ему также не понравилось, что новгородцы приняли в качестве «служилого князя» одного из князей суздальского дома — Василия Гребенку Шуйского, состоявшего ранее на его службе. Кроме того, новгородские власти не вполне регулярно выплачивали Василию II его долю судебных штрафов, о чем он не преминул им напомнить. Не получив удовлетворительного ответа из Новгорода, Василий II счел это хорошим поводом и повел войско против мятежного города. Первым делом небольшой отряд под командованием князя Ивана Васильевича Стриги-Оболенского и «боярского сына» Федора Басенка захватил и разграбил принадлежащий Новгороду богатый город Рузу, к югу от озера Ильмень. Новгородцы послали для освобождения Рузы пятитысячный кавалерийский корпус. Всадники были облачены в тяжелые пластинчатые доспехи и вооружены длинными копьями, но кони защищены не были. Их встретили лишь две сотни московских воинов, поскольку остальные отправились назад к основной части армии со своей добычей. Тем не менее битва завершилась полной победой московитов, которые при приближении новгородцев направили свои стрелы на коней, а не на всадников. Большое количество всадников попадало, другие обратились в паническое бегство.
Новгородцы не имели более возможностей оказывать сопротивление и послали архиепископа Евфимия в лагерь великого князя, дабы просить о мире, который и был дарован, но на тяжелых условиях. Их, однако, приняли (1456 год), причем Москва заключила новый договор от имени Василия II и его сына Ивана III, который был тогда шестнадцатилетним мальчиком. Этот мастерский ход московской дипломатии дал позднее Ивану возможность объявить Новгород своей «отчиной» (родовым владением). На новгородцев наложили штраф в размере 8500 рублей; кроме того, великий князь мог теперь собирать с некоторых новгородских провинций специальный налог — так называемый «черный бор», остаток монгольской дани. Вече было лишено древнего права принимать договорные грамоты независимо от князя — теперь на всех договорных грамотах должна была присутствовать великокняжеская печать. Новгородцы обязывались не допускать в Новгород сына Шемяки (который бежал в Литву после смерти отца), а также других врагов Василия II («лиходеев»). Тем самым новгородцы не только отошли от своего древнего правила давать убежище любому просящему его, но также приняли политический контроль Москвы над своими отношениями с русскими князьями, не подчиненными власти великого князя Московского. Более того, этим пунктом договора было введено новое понятие в отношениях между Москвой и Новгородом — «предательство». Любой союз новгородцев с врагом великого князя мог теперь рассматриваться московскими властями как политическое преступление против князя, который сам решал, что считать предательством, а что нет. Ему одному теперь принадлежала власть наказывать за действия, которые он трактовал как преступные. В договоре 1456 года ничего не говорилось об участии новгородских официальных лиц в политических процессах. В целом он означал, что первый этап борьбы с Москвой Новгород проиграл. Это подготовило почву для похода Ивана III пятнадцать лет спустя.
История московско-новгородского конфликта 1470–1471 годов известна нам в основном из московских источников. Из новгородских записей сохранился лишь отрывок в четвертой Новгородской летописи. Некоторая дополнительная информация может быть получена из псковских летописей. Московские описания естественным образом тенденциозны в пользу Ивана III; некоторые из них звучат как политические памфлеты, разъясняющие московскую доктрину церкви и государства. Без сомнения, сочинения подобного рода писались и в Новгороде, но ни одно из них до нас не дошло.
По понятным причинам трудно было ожидать от новгородцев полного принятия унизительных условий договора 1456 года, от которого они были готовы избавиться при первой возможности. Влиятельная группа новгородских бояр принялась искать помощи у Литвы. Во главе этой группы стояла женщина — Марфа Борецкая. По закону она не была городской головой (посадником) — на эту должность в Новгороде могли выбираться только мужчины. Но она была вдовой посадника и матерью посадника, и ее влияние на новгородскую политику было значительным. К сожалению, известно о ней немного, поскольку после падения Новгорода архивы Борецких, равно как и большинства новгородских бояр, были уничтожены или конфискованы. Часть государственных документов из архивов Борецких увезли в Москву, а частную переписку, скорее всего, сожгли.
Московские летописи характеризуют Марфу с очевидной предвзятостью и ненавистью, говоря, что она и ее сыновья были «научены диаволом». Они утверждают, что она хотела порушить греко-православную веру и обратить новгородцев в римский католицизм. Более того, они обвиняют ее в личном тщеславии и сообщают, что она намеревалась выйти замуж за литовского вельможу, которого Казимир хотел послать в Новгород в качестве своего представителя и таким образом управлять Новгородом от имени Казимира. Последнее обвинение звучит абсурдно, поскольку Марфа была уже пожилой женщиной. В это время ей было, вероятно, лет 65, если не больше. Ее муж, Исаак Андреевич Борецкий, стал важным новгородским официальным лицом еще в 1426 году, а в 1439 году, будучи новгородским посадником, подписал договор с немецкими купцами. Умер он до 1459 года. Их старший сын Дмитрий стал новгородским посадником в 1471 году.
Хотя Марфа и была активна в политике, она не упускала из виду семейное благополучие. Борецкие были наибогатейшими землевладельцами. Они имели огромные угодья в различных частях Новгородской земли и в других местах — например, на побережье Белого моря напротив Соловецких островов. После смерти мужа Марфа управляла имуществом семьи твердой рукой. Она была главой, сыновья лишь помогали ей. Относительно обвинений в предательстве Марфой греческого православия следует отметить, что по крайней мере два раза она дарила ценные земельные угодья с рыболовными местами Соловецкому монастырю. Одно из них было даровано между 1459 и 1469 годом; другое — в 1469–1470 годах.
Интересно отметить, что память об этом хранилась среди поморов вплоть до недавнего времени. Около 1908 года один рыбак сообщил писателю Михаилу Пришвину, что соловецкие монахи имеют очень давние права на рыболовные места — «со времен Марфы Посадницы».
В соответствии с новгородскими политическими традициями боярская партия предпочла иметь дело не с великим князем Литовским, а с неким младшим князем из дома Гедимина. Где-то в 1470 году они пригласили князя Михаила Олельковича (сына Олелько, то есть Александра) в Новгород со свитой в качестве «служилого князя».
Отец и дед Михаила были князьями Киевскими, а его старший брат Симеон занимал киевский престол около 1454 года. Симеон был весьма популярен в Пскове и предположительно в Новгороде. По случаю его кончины в 1470 году псковский летописец сообщает, что он с честью защищал свою вотчину Киев от Золотой Орды и других татар и его имя высоко чтимо как на Руси, так и в зарубежных землях. Мать Симеона и Михаила была сестрой Василия II, и, следовательно, они был двоюродными братьями Ивана III.
Михаил принял новгородское предложение и прибыл со свитой в Новгород 8 ноября 1470 года. В Никоновской летописи говорится, что в Новгород его послал польский король Казимир (он же великий князь Литовский). В действительности отношения между Казимиром и Олельковичами (сыновьями Олелько) отнюдь не были сердечными, и Олельковичи могли надеяться укрепить свое положение путем договора между Киевом и Новгородом. И случись это, Казимир вряд ли был бы счастлив.
Вместе с Михаилом в Новгород прибыло много киевских купцов, среди них несколько евреев. Один из них, Захария (Схария), был ученым человеком, хорошо знакомым с философией и астрономией; в своих беседах с новгородскими учеными он посеял на Руси зерна интеллектуального течения, которое впоследствии стало известно как «ересь жидовствующих».
Предположительно Михаил Олелькович или кто-то из его свиты организовал путешествие новгородских художников в польский Краков. Им принадлежит стенная роспись «Последний ужин» в часовне Святого Креста в Краковском соборе, датируемая 1471 годом.
Московское правительство не могло не обеспокоить прибытие Михаила Олельковича в Новгород. Политическая напряженность между Москвой и Новгородом усугублялась религиозными трениями. За три дня до появления Михаила скончался новгородский архиепископ Иона, и через десять дней после его кончины вече собралось на площади у Святой Софии для избрания нового архиепископа. Выдвигались три кандидата — все они были монахами, тесно связанными с покойным Ионой, — исповедник Ионы Варсанофий, управитель архиепископа Пимен, глава церковного совета Феофил. Единодушного решения достигнуто не было. Избрание архиепископа решилось жеребьевкой: был избран Феофил.
Следующим шагом стало извещение Москвы о выборах и запрос к московским властям о разрешении поездки Феофила в Москву с целью его возведения в сан митрополитом Филиппом. Московское правительство согласилось принять Феофила без каких-либо колебаний. Однако когда из Москвы пришел положительный ответ, в Новгороде началось волнение. Боярская партия принялась возражать против подчинения новгородского архиепископа митрополиту Московскому и настояла, чтобы избранный архиепископ ехал в Киев — принимать благословение митрополита Киевского Григория, которого, как мы знаем, отказались признать московские власти. Но Феофил твердо отказался от возведения в сан греко-униатским патриархом и римским папой. Он, очевидно, сомневался в искренности обращения Григория в православие.
Однако Пимен, бывший вместе с Феофилом кандидатом на архиепископскую должность, хотя на него и не пал жребий, заявил, что готов отправиться в Киев для принятия благословения Григория. Пимен, бывший управителем архиепископского дворца, контролировал крупные денежные суммы и, согласно московским летописям, позволил Марфе Борецкой использовать часть денег для подкупа людей в пользу боярской партии. Князь Михаил Олелькович, скорее всего, был в тесной связи с ним и Марфой. Не обошедшийся, вероятно, без участия Михаила план возведения Пимена в сан главы Новгородской епархии нарушал новгородские законы, поскольку Феофил уже был провозглашен архиепископом и не мог быть смещен без решения веча. Пренебрежение народным мнением привело к возмущению простого люда против действий боярской партии. Огромная толпа прорвалась в архиепископский дворец: Пимена схватили и избили, а часть архиепископской казны, как говорит летописец, «разграбили» (возможно, однако, что казна была укрыта, дабы предотвратить дальнейшее ее использование на нужды боярской партии).
Несмотря на этот эпизод, боярская партия все же решила рекомендовать вечу заключить формальное соглашение с Литвой. Согласно московским летописцам, в целях обеспечения поддержки бояре подкупили столько людей, сколько смогли, и после шумных дебатов вече проголосовало за заключение договора с королем Казимиром (в качестве великого князя Литовского). К Казимиру была отправлена посольская миссия, и в начале 1471 года, возможно в феврале, состоялось подписание договора на весьма приемлемых для Новгорода условиях. Общая форма соглашения следовала типу предшествующих новгородских договоров с русскими великими князьями, но сфера полномочий, гарантированных Казимиру, была ýже, нежели та, что была дана русским великим князьям даже во времена, предшествующие правлению Василия II. В тексте договора новгородцы называли себя «мужами вольными». Существовали некоторые новые пункты, предусмотренные религиозными соображениями. Казимир обещал не наносить вреда православной церкви Новгорода и разрешить новгородскому архиепископу рукополагаться в сан там, где того желали новгородцы. Представителем Казимира в Новгороде должен был быть православный христианин. Казимир также обещал не строить на новгородской земле римско-католические соборы. Очень важной для новгородцев была военная часть соглашения. Казимир и литовские вельможи обязались защищать Новгород от Москвы всеми силами литовской армии.
То, что на усмотрение новгородцев оставлялся вопрос, где и кем должен возводиться в сан архиепископ Новгородский, показывает, что бояре пошли на компромисс с Феофилом, ибо только при этом условии он согласился на одобрение договора и упоминание своего имени в его преамбуле. Однако договор не удовлетворил Михаила Олельковича, который имел свои собственные политические планы и, очевидно, не хотел оставаться в Новгороде лишь в качестве пешки Казимира. Тем более что он затаил на Казимира обиду. В декабре 1470 года умер его старший брат князь Симеон Киевский, и Михаил надеялся наследовать ему, но Казимир под воздействием литовцев отказался отдать Киев Михаилу или сыну Симеона Василию и назначил своим наместником в Киеве одного из могущественнейших литовских вельмож — Мартина Гаштольда. После этого, согласно польскому летописцу Длугошу, киевляне проявляли сильное недовольство изменением статуса Киева с княжества на управляемую наместником территорию и по религиозным соображениям возражали против назначения римского католика в качестве их «губернатора». Клан Олельковичей был популярен в Киеве, и киевляне хотели видеть своим новым князем именно Михаила.
Свидетельства отношений между Новгородом и Михаилом Олельковичем скудны. Можно предположить, что Михаил ожидал от новгородцев помощи в получении киевского княжества и настойчивости на переговорах с Казимиром, но подобный пункт не был включен в соглашение с Казимиром. В результате 15 марта 1471 года Михаил покинул Новгород и увел свою свиту в Литву. По пути его вассалы разграбили город Рузу и несколько деревень.
Поссорившись с Михаилом, новгородцы лишились способного военачальника и хорошо обученных воинов, но взамен они ожидали получить поддержку всей литовской армии. В этом, как показали будущие события, им пришлось горько разочароваться.
Новгородцы считали, что их договор с Казимиром не противоречил «старине», согласно которой Новгород имел право выбирать своего князя по желанию. По мнению же московитов, они порвали со «стариной» и совершили предательство. Кроме того, поскольку Казимир был католиком, новгородцы, приняв его в качестве князя, подвергли опасности греко-православную веру и, таким образом, подорвали религиозную «старину» в дополнение к политической. Основываясь на этих двух посылках, Иван III организовал моральное давление на новгородцев, которое подготовило почву для политических, а затем и военных действий. Митрополит Филипп всецело поддерживал великого князя и направил новгородцам множество посланий, призывая их оставаться верными православию.
Предположительно в апреле 1471 года Иван III обратился за советом к матери, митрополиту и крупным боярам. На небольшом совещании в принципе было принято решение о войне с Новгородом. Вслед за этим Иван разослал приглашения ехать в Москву своим братьям и всем епископам, зависимым от него малым князьям, боярам, воеводам и «воинам» («вси вой своя») — то есть, как мы можем полагать, всем дворянам, находившимся на его службе. Была созвана, по существу, национальная ассамблея церковных и государственных лидеров, аристократии и дворянства. Хотя в дискуссиях не были приглашены участвовать ни купцы, ни крестьяне, этот съезд может быть назван прототипом земских соборов XVI и XVII веков. Он собрался в Москве в мае и без обсуждения подтвердил решение начать войну против Новгорода. Спор возник лишь о том, когда идти в поход. Из-за природных особенностей — обилия озер, рек и болот — подходящим временем для похода на Новгород считалась зима, однако после продолжительного обсуждения постановили начать поход немедленно. Митрополит Филипп и все присутствующее духовенство благословили данное решение.
Дипломатическая почва была подготовлена предварительно. Псков, Тверь и Вятка согласились поддержать Ивана III. Новгородцы надеялись с помощью псковичей выстоять против московской армии до прибытия сил Казимира, и новость о союзе Пскова с Москвой стала для них тяжким ударом. Они тут же стали просить Казимира прислать литовскую армию как можно скорее, посылали к нему одно письмо за другим, но Казимир не отвечал.
Его бездействие объяснялось различными причинами. Кратчайший путь к Новгороду был через Псков, но он, очевидно, не хотел воевать с Псковом. Дорога же в обход Пскова лежала через владения ливонских рыцарей. Казимир обратился к магистру ливонцев за разрешением на проход литовских войск, но магистр после долгой проволочки отказал. Кроме того, как сообщает Длугош, Казимир ожидал помощи из Польши, а помощь эта, согласно Нешавскому статуту 1454 года, не могла осуществиться без одобрения провинциальных ассамблей (сеймиков) шляхты. Это означало еще одну задержку. Наконец, в это время Казимир был занят чешскими и венгерскими делами. Таким образом, договор с Казимиром, на который новгородцы так надеялись, остался на бумаге.
Трагическим для Новгорода было и то, что в судьбоносный час жители не могли договориться между собой. Бояре целенаправленно готовились к обороне. Но духовенство и простолюдины были приведены в смятение религиозным разногласиями; многие из них находились под впечатлением посланий митрополита Филиппа. Вновь избранный архиепископ Феофил отказался послать свое конное войско («архиепископское знамя») против Ивана III и разрешил использовать его только против псковичей.
Московская же армия была укреплена татарской кавалерией, приведенной вассалом Ивана III царевичем Дания-ром. В июне несколько частей москвичей и татар с трех сторон вторглись на новгородскую землю. Сам Иван выступил из Москвы 20 июня в сопровождении Данияра. Они достигли Торжка 29 июня. Здесь к ним присоединилось войско Твери. Псковская армия начала кампанию чуть позже, 10 июля.
Позднее летописцы попытались рассказать об этой войне, и картина, представленная ими, выглядит довольно противоречивой. Очевидно, что решающая битва состоялась на берегах реки Шелонь, к юго-западу от Новгорода. Ее описание в Никоновской летописи существенно отличается от описания в новгородских источниках. Согласно Никоновской летописи, бояре собрали в Новгороде 40000 ремесленников и торговцев, посадили их на коней и направили против московского передового отряда в 5000 человек, бывшего под командованием князя Михаила Холмского (тверская княжеская ветвь). Малые, но хорошо обученные московские кавалерийские силы легко разбили неподготовленный новгородский конный отряд. Двенадцать тысяч новгородцев, по сообщениям, были убиты, а две тысячи захвачены в плен.
Согласно четвертой Новгородской летописи, новгородцы в этой битве совсем не имели кавалерии вследствие отказа вновь избранного архиепископа послать свое «знамя» против московитов. Тем не менее новгородцам удалось оттеснить московские войска за Шелонь, но тут они попали в засаду, подготовленную татарами Данияра, и потерпели тяжелое поражение. Многие были убиты, многие схвачены, и лишь некоторым удалось бежать. Точных цифр не приводится.
Как видно, существуют два главных расхождения между московскими и новгородскими повествованиями: 1) Никоновская летопись, в противовес четвертой Новгородской летописи, не упоминает об участии татар в Шелоньской битве; 2) четвертая Новгородская летопись, вопреки Никоновской летописи, утверждает, что новгородцы не использовали в этой битве кавалерию.
Новгородское описание хода битвы представляется более достоверным, нежели московское. Последнее кажется воспроизведением описания сражения при Рузе в 1456 году. Что же касается результата, то источники обеих сторон сходятся в том, что потери новгородцев были очень велики и что в плен попал один из сыновей Марфы Борецкой — Дмитрий Исаакович Борецкий и несколько других новгородских бояр.
Иван III рассчитывал, что, потерпев поражение в этом сражении, новгородцы запросят мира. Но новгородская боярская партия настаивала на продолжении борьбы. Как знак этого был казнен выявленный агент Москвы по имени Упа-дыш. Тем временем в Новгороде, как отмечает четвертая Новгородская летопись, стал «хлеб дорог, и не бысть ржи на торгу в то время ни хлеба, толко пшеничный хлеб, и того по оскуду (то есть в недостатке)». В этом люди обвиняли бояр, в городе начались беспорядки. Тем временем были получены известия, что московские и тверские войска одолели новгородцев в Двинской земле и у Печоры. Разрушалось все новгородское государство.
Иван III понял, что настало подходящее время для решительных действий. Чтобы запугать боярскую партию, он приказал казнить Дмитрия Борецкого и трех других новгородских бояр. Остальные пленные бояре и житьи люди были увезены в Москву; в то же время пленники из молодших людей были освобождены и получили разрешение вернуться в Новгород. Этот тонкий ход укрепил промосковскую партию в Новгороде. В итоге «едоки ржаного хлеба» взяли там верх над «едоками пшеничного», и вече поручило архиепископу Феофилу отправиться в лагерь Ивана, расположенный в устье реки Шелонь, для заключения договора о мире.
Мир был дарован на условиях менее жестких, чем можно было ожидать в сложившейся ситуации. В договоре, заключенном 11 августа 1471 года, были повторены наиболее важные статьи договора 1456 года. Новгородцы обязались выплатить штраф в размере 15500 рублей, разорвать договор с Казимиром и более никогда не искать защиты у короля Польши (великого князя Литвы) и не принимать литовских служилых князей. Кроме того, они повторили обещания, данные отцу Ивана III в 1456 году, — не принимать потомков Шемяки или любого «врага» великого князя. Новгородцы назывались в тексте договора «свободными людьми», но при этом Новгород признавался «отчиной» (родовым владением) великого князя Московского.
Иван вернулся в Москву 1 сентября 1471 года. Вслед за ним спустя два месяца, 30 ноября, туда явился Феофил; 15 декабря он был торжественно возведен в сан митрополитом Филиппом. В честь этого события все новгородские пленники получили разрешение вернуться домой.