В широком историческом смысле, как было уже сказано, месторазвитием русской культуры и русского народа является вся Евразия. В узком смысле, в приложении к русскому Средневековью, то есть к эпохе до середины XV века, месторазвитием русского народа, а следовательно, и начальной фазы русской культуры, служила территория, приблизительно соответствовавшая доуральской России, то есть Западной Евразии. Следует, впрочем, иметь в виду, что в северной полосе русские проникли за Камень, то есть Уральский хребет, уже в XIV–XV веках; с другой стороны, среднее течение Волги лишь во второй половине XV века приведено было в некоторую политическую зависимость от Русского государства (включено в состав Русского государства лишь в середине следующего столетия, а именно в 1552 году); нижнее же течение Волги, хотя ненадолго и захвачено было русскими в X веке, было затем потеряно и вновь добыто лишь в 1556 году.
Если, однако, территория, занятая русским населением в древний период его истории географически уже, чем в новый период, то культурно-исторически эта территория и в древний период связана была со всей Евразией. Если русский народ Восточную Евразию в то время еще не освоил (а Средней Евразии лишь в слабой степени коснулся), то, наоборот, народы Средней и Восточной Евразии (иранцы, турки, монголы) волна за волной проникали в Евразию Западную. Словом, Западная Евразия в смысле этническом и культурно-историческом представляла собою в древний период русской истории как бы всю Евразию в концентрированном виде. Месторазвитие русского народа в древний период его истории может поэтому быть названо Малой Евразией, в отличие от позднее освоенной Евразии Великой.
Освоение Малой Евразии русским народом явилось результатом длительного колонизационного процесса. Прародиной восточных славян можно, с оговорками, считать Среднее Поднепровье, в особенности же бассейны правых притоков Днепра. Около V века славяне появляются на Дунае, и на низовьях Дуная можно предполагать стоянки предков именно восточной отрасли славян{15}.
Малая Евразия, или, во всяком случае, часть ее — причерноморские степи, политически в течение ряда веков (приблизительно от VII века дон. э. вплоть до III века н. э.) была организована иранцами (скифы, сарматы, аланы). Иранскому владычеству было в эту эпоху подчинено и Среднее Поднепровье, то есть предполагаемая прародина восточных славян. Можно думать, что, пользуясь установленным иранцами объединением причерноморских степей (Рах Scythica), славянские поселенцы или целые группы их начали тогда же проникать в местности к востоку от Поднепровья. Об этом, конечно, можно только догадываться. Но если в позднейшее время (XI–XII века) остатки иранских племен держались еще в ославяненной к тому времени Киевщине и Черниговщине (коуи, турпеи), то нет ничего невозможного в том, что в более древнюю эпоху, наоборот, славянские поселки и общины вклинивались в территорию, заселенную в общем иранцами.
Иранская эпоха наложила неизгладимый отпечаток на географическую номенклатуру Западной Евразии. Так, например, в названиях многих русских рек явственно проступают иранские (или иранизированные) корни: Дон (древнеиранское «дан» — река), Днестр («Данистр»), Цна («Сна; Сина» — иранское название Дона){16}. «Др, Дьр» как составная часть некоторых русских географических названий идет от иранского «дар» («море, озеро, большая река» — ср. Амударья).
В иранскую эпоху заложены были, конечно, и основания политической и общественной организации восточно-славянских племен, продержавшиеся сквозь смуты готско-гуннского периода (III–V века) и отчасти потом вновь утвержденные хазарами (VI–IX века). Так, например, считаю вероятным к иранской эпохе относить создание податной общины (позднейшей верви «Русской Правды»), «людской» общины («люди» «Русской Правды»).
Славянскому термину «люд» в иранскую эпоху, вероятно, соответствовал термин «мерды» (иранское «мерд» — «человек, людин»). Этот термин сохранился в Киевской Руси в качестве «смердов».
Возможно, что здесь мы имеем пример русского народного осмысления чужеязычных терминов. Общины «смердов» в киевскую эпоху стоят на более низкой социальной ступени, чем общины «людей». Уничтожению социальному должно было соответствовать и уничтожение терминологическое. Иранский термин «мерд» мог быть в смысле уничижительном осмыслен от славянского глагола «смердеть»{17}.
Примеров такого русского народного осмысления иностранных (а подчас и русских) слов, имен и фамилий можно, разумеется, привести сколько угодно. Покойный А. П. Кадлубовский{18} рассказывал мне, что старая нянюшка в их семье, жившей тогда в Крыму, гору Чатыр-даг называла просто Чердак («Арсений-то Петрович опять на свой чердак полез»). Выходцы шотландской семьи Hamilton в России стали называться Хомутовыми. Мне говорили, что, когда покойный А. А. Корнилов{19} (историк) ездил в 1891 году на голод в Тульскую губернию открывать столовые, в народе его звали Кормилов («кормит народ»).
Если считать, что расселение восточных славян по Западной Евразии происходило, в известных пределах, еще в иранскую эпоху, то можно думать, что некоторые славянские поселения к востоку от Поднепровья удержались и в готе ко-гунне кую эпоху. Славянские отряды, конечно, были в составе гуннских полчищ. Однако лишь в хазарскую эпоху, когда опять, как и в эпоху иранскую, в Западной Евразии установился более прочный политический строй, славянское расселение могло возобновиться более интенсивно. С VI века расселение восточных славян шло неудержимо по бассейнам рек Днепра, Дона, верховьев Западной Двины, Волхова, Оки и Верхней Волги, а позже и Двины Северной.
Захвачены были восточнославянской колонизацией также и побережья морей Черного (в северной части) и Азовского, откуда, однако, позже русские вытеснены были степняками-половцами{20}.
Трудно определить, хотя бы приблизительно, численность восточнославянских (русских) племен в различные моменты древнего периода. Огромная территория заселена была славянами далеко не сразу и не сплошь. На севере славянские поселки были первоначально лишь островками в финском море, на юге — в море турецком.
Считаю, однако, весьма важным высказать некоторые свои соображения о численности населения средневековой Руси — пусть это будет только лишь предварительный подход к вопросу. Численность населения является, конечно, одним из основных показателей исторического процесса. С другой стороны, выяснить численность населения важно для определения удельного веса русского народа в тогдашней международной обстановке. Приведем, прежде всего для соображения, несколько цифр, касающихся населения Средиземноморья, Ближнего Востока, а также и средневековой Европы.
В Римской империи в период ее наибольшего распространения нужно считать не менее 80 миллионов населения. В Византийской империи VI века (эпохи Юстиниана) можно считать до 25 миллионов. Для преемницы Византийской империи — империи Османов следует, по всей вероятности, принять цифру населения, значительно меньшую, чем для империи юстиниановской эпохи. В пределах Османской империи XVI века проживало, вероятно, до 15 миллионов.
Средневековая Европа: для Англии в первой половине XIV века (до эпидемии так называемой «черной смерти») принимают 4–5 миллионов жителей. Во Франции эпохи Карла Великого (VIII–IX века) предполагают около 8 миллионов. Во Франции первой половины XFV века (до «черной смерти») считают около 25 миллионов. Относительно немецких земель можно думать, что в X веке население здесь не превышало 3 миллиона; в XI — составляло от 5 до 6 миллионов; в XII — от 7 до 8 миллионов (расчет Кечке); в первой половине XIV века (до «черной смерти») — около 12 миллионов; в конце XVI века — до 15 миллионов (расчет Шмоллера){21}.
Население Чехии в начале XVII столетия составляло около 3 миллионов, население Польши в XVI веке (включая украинские земли короны) доходило, вероятно, до 4 миллионов.
Обращаемся теперь к России. О количестве населения Древней Руси — как и о населении немецких земель в Средние века — точных данных нет. В «Энциклопедическом словаре» Брокгауза — Ефрона, в статье «Население» (полутом 40, с. 631) приводятся для России следующие цифры населения: конец XV века — 2,1 миллиона; конец XVI века — 4,3 миллиона. Μ. В. Довнар-Запольский{22} (основываясь отчасти на соображениях Π. П. Смирнова{23}) считает, что в пределах Московского государства середины XVI века жило около 2 миллионов человек, а в конце XVI века — около 3 миллионов.
Цифры эти я считаю безмерно преуменьшенными. Действительная цифра населения тогдашней России была, конечно, больше. По расчету П. Н. Милюкова, ко времени смерти Петра Великого (1725 год) в России было около 13 миллионов жителей. Эта цифра может считаться установленной прочно, ибо основана на правительственных ревизиях для подушной подати, с соответствующими поправками.
Исходя из этой цифры, Π. Н. Милюков рассчитывает, что ко времени смерти царя Алексея Михайловича (1676 год) в России было около 16 миллионов жителей. К концу XVI века, по мнению того же исследователя, в России было до 15 миллионов. Цифры П. Н. Милюкова, может быть, для XV1-XVII веков преувеличены. П. П. Смирнов считает для 1678 года в Московском государстве (без Украины) всего лишь 6573000 жителей{24}. Но его расчеты мне кажутся приуменьшенными. Думаю, что для середины XVII века можно принять от 10 до 12 миллионов. В конце XVI века перед смутою население в Московском государстве было вряд ли меньше, чем в половине XVII века. Приблизительно можно принять цифру 10 миллионов.
Нужно иметь в виду, что эта цифра относится лишь к той части русского народа, которая проживала в пределах Московского государства. К этому следует прибавить численность другой части русского (украинского, белорусского) народа, жившей в пределах Польского и Литовского государств. По расчетам польских историков, население русских земель короны в XVI веке (Полесья, Червонной Руси, Волыни, Подолья и Украины) составляло около 1743000 человек{25}.
Можно думать, таким образом, что в XVI веке русское население Речи Посполитой составляло около 2,5 миллиона. Складывая цифры для Восточной и Западной Руси, получим не менее 12 миллионов.
Прирост населения с середины XV века по конец XVI века не мог быть особенно значителен ввиду, с одной стороны, постоянных войн между Москвой и Литвой и т. д., а с другой — из-за татарских набегов сначала остатков Золотой Орды и татар казанских, а затем крымских на обе Украины — и московскую, и польскую. Численность русского народа для середины XV века не могла быть поэтому значительно меньше, чем в конце XVI века.
Можно принять для середины XV века как приблизительную цифру 9 или 10 миллионов.
Нужно иметь в виду, что для конца XV века у нас есть более определенные данные по Новгородской области. Исследователь новгородских писцовых книг А. Μ. Гневушев, произведя подсчет по трем (из пяти) новгородским пятинам, определил число семейств, живших на этой территории, почти в 70 тысяч, или (считая в среднем 6 человек на семью) — около 416000 душ.
Если к этому прибавить городское население Новгорода, а также население двух оставшихся пятин, то эту цифру нужно удвоить. Но, больше того, к концу XV века, после московского погрома, население Новгорода и Новгородской области уменьшилось. Следовательно, для середины XV века мы должны считать не менее 1 миллиона. При расчете 1 миллиона населения для Новгородской области общая цифра населения Руси Восточной и Западной в это время, вероятно, должна быть миллионов девять или десять.
Если теперь от середины XV века идти вглубь, то и там нельзя предполагать особенно резких перемен в численности населения благодаря тому же факту, что прирост населения часто сводился на нет страшными эпидемиями, неурожаями, а также разорительными войнами и усобицами. В середине XIV века Русь подверглась так называемой «черной смерти»{26}. В 1237–1240 годах прокатилась первая, особенно разрушительная волна монгольского нашествия. Перед этим — бесконечные княжеские усобицы и половецкие набеги.
Соображая все сказанное, думаю, что в XII веке общая численность русского народа может быть принята около 7 или 8 миллионов. Идти дальше в глубь веков было бы уже, пожалуй, слишком рискованно. В виде ориентировочного предположения можно лишь сказать, что в X веке численность населения была, вероятно, значительно меньше, чем в XII, а в VIII веке — значительно меньше, чем в X. Из всего этого можно сделать вывод, что Древняя Русь уже по самой численности своего населения была для своей эпохи и в сравнении со своими соседями социальным организмом весьма сильным и значительным. Правда, население Древней Руси было вдвое меньше населения средневековой Франции. Но если сравнивать Русь с немецкими землями, а также с Польшей, Чехией и т. д., то отношение будет для Руси более благоприятным.
По своим физическим качествам русское население древней эпохи, вероятно, значительно превосходило нынешнее. И мужчины, и женщины были рослыми, сильными, здоровыми. До некоторой степени о физической силе и здоровье древнерусского населения можно судить не по населению внутренних губерний России XIX или начала XX века, а по казачьим войскам юго-востока России. Духовные способности русского народа той эпохи, как видно будет из последующих глав о духовной культуре русского Средневековья, следует также признать весьма замечательными.
Страна, в которой расселились восточные славяне, была, по природным своим свойствам, значительно богаче прежней их территории. Хотя страна эта не была совершенно девственной, так как человек в ней жил с давнего времени — финны на севере, иранцы на юге, — все же страна эта была еще к моменту славянского расселения лишь в слабой степени использована человеком.
Девственная тайга занимала большую часть площади русского Севера. Даже в области смешанных лесов расчищены были для земледелия лишь небольшие участки. Леса преграждали сообщение из Верхнеокского края в Среднее Приднепровье и из Черниговщины в Киевщину: былинный богатырь Илья Муромец должен был очищать путь через леса от засевшего там Соловья-Разбойника.
В девственных дебрях леса основан был город Брянск (имя которого происходит от Дебрянска). Лес держался островами во многих местах, по балкам (оврагам) в степном море, к югу от южной границы лесов (границу эту условно можно принять по линии Киев — Казань). Такой лесной остров был, например, в низовьях Днепра (Олешки). Воспоминание о приморских лесах отразилось в русском фольклоре; отсюда и пушкинский образ: «у Лукоморья дуб зеленый». Обилие лесов должно было отражаться на климате (более высокая влажность). Реки этой эпохи, без сомнения, значительно полноводнее нынешних.
Распахана была лишь часть лестостепья (полосы по границе между лесом и степью). Целинные ковыльные степи («поле») тянулись сплошь между Киевщиной и Черным морем. Деятельность человека за ряд веков после расселения восточных славян по доуральской равнине постепенно меняла лик земли. Это сказалось особенно на лесной полосе Средней и Северной России. Неприкосновенность степей охранялась кочевниками. Русскому поселенцу приходилось жечь лес и расчищать его под пашню.