Обязательство, согласно определениям римско-византийского права, есть юридическая связь (juris vinculum), в силу которой одно лицо (кредитор) имеет право требовать от другого (должника) исполнения какого-либо действия. Подобное определение обязательства не сходится с исконными понятиями древнерусского обычного права. По этим последним обязательство влекло за собой право не только на действия лица, а на само лицо. Обязательственное право Древней Руси до некоторой степени сливалось, таким образом, с правом вещным.
Как и во многих других отношениях, русское писаное право древнего периода, создавшееся под византийским влиянием, представляет и в вопросе об обязательствах известный компромисс между началами права обычного и началами права римско-византийского. Позже, в монгольский период, на восточнорусское (московское) право наложило свой отпечаток правосознание турецко-монгольское, основанное на праве турецких и монгольских народов, проникнутом началами строгой подчиненности лица интересам рода, племени, хана.
Отсюда происходит особый характер многих институтов древнерусского обязательственного права, подчас примыкающих весьма тесно к институтам права вещного. Некоторые черты древнерусских правовых воззрений были восприняты и законодательством империи. Не случайно в Своде законов гражданских купля-продажа отнесена не к договорам, а к способам приобретения имущества{220}. Составитель Свода законов Сперанский (1772–1839){221} приравнивал русскую купчую крепость к римской traditio symbolica. «Процесс по ней не принадлежит к исковым процессам, но к вотчинным или крепостным (vindicatio)». Основываясь на мнении Сперанского, Победоносцев{222} также считал, что по русскому праву купля-продажа — не договор, а действие, которым одна сторона передает другой вещь за определенную цену{223}.
В древнейшее время на Руси при продаже недвижимости употреблялся символ передачи продавцом покупателю куска дерна{224}. В русских купчих XIII–XVII веков передача земельной собственности вместо дерна симвозилируется путем так называемого «пополонка», или придачи. Сделка не считается законченной при уплате условленной цены. Только придача («пополонок») завершала сделку{225}.
Так, волынский князь Владимир Василькович в своем завещании упоминает, что за одно из купленных им сел он дал 50 гривен кун деньгами, а также пять локтей скарлата{226} и броню (Ипат., 1287 год){227}. В сохранившихся купчих Двинской земли XV века, а равно и в московских купчих XIV–XVII веков постоянно упоминается о пополонке. Если основная цена за землю дается обычно деньгами, то в виде пополонка дается часто скот, птица, зерно, одежда. «И да Константине и его братья на той земли 3 рубли, а свинью пополонка». «Дали два рубля, а овцу пополонка». По одной из двинских купчих в качестве пополонка дается «два сут-реба железа».
Во многих случаях купля-продажа недвижимости совершалась в Древней Руси с правами обратного выкупа (по отношению к боярским родовым вотчинам родичи имели право обратного выкупа и независимо от условий упомянутых в самой купчей). С другой стороны, при залоге недвижимости залогоприниматель получал имение с широкими правами владения и пользования, а в некоторых случаях и с правами распоряжения. Таким образом, в сущности, залог и купля-продажа недвижимости в Древней Руси в значительной степени между собою сближались.
Переходим к договору найма недвижимых имуществ. Наиболее распространенный вид найма земли в Древней Руси может быть с оговорками приравнен к позднейшей крестьянской аренде. В эпоху «Русской Правды» земля сдавалась вотчинником земледельцу со скотом и орудием (конь, плуг, борона). Так как обычно к этому присоединялся еще и заем денег, то договор был чрезвычайно осложнен и вел обыкновенно к потере нанимателем личной свободы (ролейное закупничество).
По Псковской судной грамоте, наем земельного или водного участка (последний — для рыболовства) представлял собой самостоятельный договор, но обычно с ним соединялся и добавочный договор о «покруте», который также осложнял наем имущества личными отношениями{228}. Наем помещения (квартиры) также влек за собою некоторую личную зависимость нанимателя («подсуседника») от хозяина («государя»). Плата за помещение обычно, по-видимому, погашалась работой на хозяина{229}.
Ввиду сказанного нет ничего удивительного, что и личный наем (наем в услужение) обычно вел в Древней Руси также к потере или ограничению свободы нанимающегося. Мы видели, что по «Русской Правде» наем в услужение без «ряда» (условия) прямо вел к холопству. Подобная же практика установилась и в Московском великом княжестве. Наоборот, псковское городское право представляет совершенно другую картину. Псковская судная грамота заботливо охраняет права «наймита» (наемного рабочего). Наймит имеет право иска против господина в случае задержания заработной платы. Если наймит даже не дослужил условленного срока, он имеет право на заработную плату по расчету прослуженного времени. Наймит имеет право искать заработную плату даже без формального условия, а простым заявлением («в заклич»); но в этом случае он может искать платы только за последний год службы{230}.
Предметом займа в Древней Руси могли быть не только деньги, но и всякое имущество, например мед или зерно (жито). Жито давалось «в присоп»: кредитор давал хлеб, насыпая меру не выше краев; при возвращении же займа должник насыпал выше краев, сколько мера удержит над краями. При годичном займе вряд ли додача составляла 10 процентов. Деньги (куны) давались «в рост». Высота годичного роста, вероятно, не превышала 20 процентов{231}.
Институт займа имел большое социальное значение в Древней Руси. Значение это было особенно велико для купечества и для крестьянства. Социальные последствия были противоположны в этих двух случаях. В то время как для купечества в целом пользование кредитом было благодетельно и способствовало развитию торговых операций, для крестьян получение займа от вотчинника влекло обычно к закабалению. Причины разницы лежат, разумеется, в том, что купец имел больше шансов не только вернуть взятую сумму, но еще и на этом нажить, тогда как крестьянин в лучшем случае мог надеяться лишь исподволь вернуть долг, а обычно принужден был отсрочивать и пересрочивать заем уплатою процентов.
При несостоятельности купца имущество его продавалось на торгу{232}, причем прежде всего удовлетворялись претензии кредиторов-иноземцев{233}. Купец-банкрот исключался из купеческой общины и становился неполноправным человеком (изгоем). Тяжелее была доля крестьянина или рабочего при неуплате займа. Его ждало ограничение свободы. Таким образом, по отношению к низшим разрядам сельского населения договор займа (или, вернее, его неисполнение) вел в Древней Руси к созданию класса полусвободных (закупов).
Закупничество Киевской Руси представляло собой, по-видимому, соединение договоров займа, найма земли и личного найма. При неисполнении этих договоров право господина («государя») на услуги работника превращалось в право на самое лицо его. В монгольский период, под влиянием уйгурского права, создается новый вид условного холопства: холопство кабальное. Кабальное холопство состояло в том, что должник должен был работать на государя за проценты. Отдать самый долг ему, очевидно, уже не представлялось никакой возможности. Кабальное холопство первоначально не было, однако, наследственным: работа продолжалась до смерти господина или до смерти кабального холопа (не переходя на его детей){234}.