Семья представляет собою соединение отношений кровных (союз родителей и детей) с отношениями договорными (союз супругов, усыновление). Семья не совпадает с родом, который построен исключительно на кровном начале. Семья, выделившаяся из родовой общины, может дать начало новому роду. Древнерусская (и вообще древнеславянская) «большая» семья, то есть союз не только родителей и детей, но также и внуков, а подчас и правнуков, есть форма переходная от рода к семье в узком смысле слова. Так как такая большая семья или род включали в свой круг и всех домочадцев, то фактически она представляла собою часто целую общину. Эта семейная или родовая община («задруга» южных славян) была, как мы видели, основною ячейкой древнерусского общества{210}.
Как обычное правило поэтому в Древней Руси и в особенности в дохристианское время брак социологически не являлся основанием новой семьи как особой ячейки, но имел результатом лишь привод новой работницы в налаженную семейную общину, основанную отцом или дедом брачующегося. Поэтому древнейшие формы брака у восточных (как и у южных) славян — похищение (умыкание) невесты и покупка невесты (татарский калым). С течением времени и умыкание невесты часто сводится к покупке, так как, хотя похищение разыгрывалось по старому обычаю, в действительности все между сторонами было заранее условлено. Воспоминания об умыкании остались надолго в русском крестьянском свадебном обряде. У древнерусского племени полян устанавливается новая форма брака: приведение невесты в дом к жениху, причем она приносит с собою приданое.
С принятием христианства на Русь приносится из Византии понятие о «христианском браке» (выражение «Эклоги», VIII век) — представление о семье в узком, юридическом смысле взамен широкого, социологического. Но фактически еще долгое время спустя после принятия христианства происходит такой же симбиоз между обычным правом и христианским писаным правом, как и в области верований между остатками языческих обрядов и христианскими церковными обрядами. Церковь не скоро могла добиться даже основного условия христианского брака — единоженства.
Согласно с византийским правом, в Древней Руси (после крещения Руси) установлено было обручение как отдельный религиозно-юридический акт, нерасторжимый после своего свершения. Следует иметь в виду, что обычное древнерусское право также знало обручение (сговор), но лишь как имущественный договор, неисполнение коего влекло к уплате неустойки (заряд). Что касается возраста брачующихся, то согласно византийской «Эклоге» назначен как минимум для мужчин возраст в пятнадцать лет, для девушек — тринадцать. «Прохирон» уменьшил возраст до четырнадцати лет для мужчин и двенадцати для девушек. Даже и этот низкий минимум в Древней Руси не всегда соблюдался. Браки совершались иногда даже между десятилетними. В связи с низким возрастом, достаточным для совершения брака, византийские законы требовали согласия родителей (или опекунов) как непременного условия брака: «Эклога» — безусловно, «Прохирон» — до совершеннолетия.
Признавая брак таинством, церковь требовала церковного венчания как единственной формы христианского брака. Даже в Византии, однако, церковное венчание прививалось туго{211}. В Древней Руси, особенно в первые века христианства, при редкости церквей и малом числе священников «бояре только и князья венчались» (см. Правило митрополита Иоанна, XII век).
По христианскому учению, развод теоретически недопустим. Однако он допущен был в известных случаях византийским законодательством, представлявшим собою в этом отношении компромисс между учением церкви и римским правом. Византийским правом в данном случае руководствовалась и Русь.
Что касается отношений между супругами, то, по мнению некоторых исследователей (например, даже Владимирского-Буданова), в древнейший период муж имел полную власть над женой. В подтверждение этого обыкновенно приводят летописный рассказ о поединке князя Мстислава Тмутараканского с касожским (черкесским) князем Редедей: «И ре Редедя к Мстиславу: что ради губиве дружину межи собою, но снидевеся (сойдемся) бороться, да аще одолеешь ты и возьмеши имение мое и жену мою и землю мою, аще ли аз одолею, то возьму твое все» (Ипат., 1022 год).
Следует, однако, иметь в виду, что инициатива этого предложения исходила от Ре дед и, а Мстислав лишь сгоряча его принял. Следовательно, тут в первую очередь выражено правосознание касожского князя, а не русского. Ссылаться на этот рассказ для толкования русского правосознания, по моему мнению, никак нельзя. Русские источники говорят другое. «Повесть временных лет» оставила нам яркий образ свободной и независимой русской женщины — княгини Ольги (матери Святослава). У Ольги был свой город (Вышгород), свои села (в том числе Ольжичи), свои звериные и птичьи ловы. Подобно тому и в «Русской Правде» находим признание за женой известных имущественных прав.
Источники XIV–XV веков позволяют судить о существовании общего права супругов на имущество, приобретенное во время брака. С другой стороны, под влиянием византийского законодательства (заметного уже и в постановлениях «Русской Правды») как за женой, так и за мужем признавались особые права на внесенное каждым супругом в семью при заключении брака имущество: приданое и вено.