Правосознание древнерусского общества значительно отличалось от правосознания верхов русского общества Нового и Новейшего времени. Самое понятие о праве было иным, гораздо более широким, чем в последующее время. Древнерусское право не являлось только системой социальной техники, долженствующей обеспечить социальную справедливость. Право Древней Руси не дифференцировалось еще от религии и нравственности. Не случайно слово «правда» означало в Древней Руси и правду-истину, и правду-справедливость, и право и закон.
Древнерусское право являло также собой некоторые черты социальной магии, стремясь связать мир социальный с миром физическим, с одной стороны, с миром духов — с другой. Отсюда близость некоторые древнерусских юридических формул к заклинаниям и заговорам. Таким заклинанием была, в сущности, древнерусская присяга (рота). Рота применялась как при заключении некоторых договоров, так и на суде — при отсутствии «послухов» или для подтверждения свидетельства последних. Верили, что нарушивший свою клятву погибнет от тех сил, которые он оскорбил нарушением клятвы. После принятия христианства рота облеклась в форму церковной присяги. Одна из формул первоначальной языческой роты сохранилась в договоре князя Игоря с греками 945 года. Часть Игоревой дружины состояла уже в это время из христиан, часть из язычников. Христиане подтверждают договор церковной присягой, «а некрещении русь да полагают щиты своя и мечи свои наги, и обручи свои и прочая оружья, и да кленуться о всем, и яже суть написана на харотье сей, и хранити... Аще ли же кто от князь и от людий рускых или крестьян, или некресщеный переступит все, еже написано на харотье сей, и будет достоин своим оружьем умрети, и да будет клят от Бога и от Перуна, и яко преступи свою клятъву».
Характер магической клятвы имели и свидетельствования послухов на древнерусском суде. В эпоху «Русской Правды» каждая сторона могла выставлять своих послухов. Послух должен был подтвердить все, что высказывал тот, кто его привел. Подтвердить надо было буквально («слово в слово»). При малейшей ошибке одного из послухов сторона теряла иск. Если послухи обеих сторон выходили чисты, суд требовал, чтоб они шли на роту.
Другим приемом древнерусского судебного процесса были испытания силами природы (ордалии). В Древней Руси применялись испытания огнем и водою. Первое считалось более тяжелым. Состояло оно в том, что испытуемый должен был взять в руку кусок раскаленного железа. По виду ран и скорости их заживления судили о виновности или невинности испытуемого. Испытание водой состояло в том, что испытуемого приводили к реке или к озеру, особым заклинаниям освящали воду и затем бросали испытуемого в воду в связанном виде. Если он держался на поверхности воды, значит, вода его не принимала к себе, и его признавали нечистым, то есть виновным. Если же он погружался в воду, значит, он был чист. В таком случае его вытаскивали и приводили в чувство. Вероятно, у нас так же, как это бывало в немецких землях, перед тем, как бросать испытуемого в воду, привязывали его на длинную веревку или цепь, за которую потом и тянули его из воды.
Из приведенных примеров достаточно ясны, мне кажется, магические черты древнерусского права. С принятием христианства право постепенно утрачивает свой прежний характер. Церковь упорно боролась с языческими элементами в правосознании. Сохранилось, например, поучение Серапиона, епископа Владимирского (XIII век) против испытания водой. Иногда, впрочем, церковь просто облекала в христианские формы языческую сущность. Мы видели на примере договора Игоря с греками, как языческая рота превращалась в христианскую присягу. В магическую силу присяги на Руси верили твердо. Интересен в этом смысле рассказ Киевской летописи о смерти галицкого князя Владимирка. Владимирко целовал крест, обещая вернуть Изяславу Киевскому некоторые захваченные у последнего города. Клятву свою Владимирко нарушил, и, когда посланный Изяслава напомнил ему, что он целовал крест, Владимирко с усмешкой спросил: «Сии ли крестец малый?» В ту же ночь он внезапно умер.
Сопоставляя право древней и новой эпохи, мы видим значительную разницу не только в основах правосознания, но также и в путях распространения правовых понятий. Право новой эпохи насквозь рационалистично. Оно построено все на логике рассудка. Законодатель верит в рационалистическую логику и старается воздействовать на человеческий интеллект. Наоборот, древнерусское право построено было не столько на рассудке, сколько на вере (все равно, христианской или языческой). Поэтому оно и старалось воздействовать не столько на рассудок, сколько на чувство. Именно потому в древнерусском праве такую большую роль играли символы и эмблемы. Впоследствии, с течением времени, прежнее значение символа часто забывалось, и символ оставался лишь для внешнего обрядового закрепления юридической сделки. Но в древнее время символ был выражением живой сущности юридического акта.
Символизм в древнерусском праве принимал весьма разнообразные формы. Выше было уже упомянуто о роли оружия в языческой роте: воины Игоря клялись на оружии в соблюдении договора.
Другой формой символического закрепления договора было совместное осушение чаши с вином. Изображение этого обряда можно видеть в памятниках еще скифского времени{184}. Обряд этот сохранился в обычном праве и народной жизни до самого последнего времени, но символическая сущность его выветрилась — остался лишь обычай «вспрыскивать» сделку. Наряду с «вспрыскиванием» сделки в народном праве распространено «рукобитье». Это также пережиток древнего обычая, который в прежнее время был, однако, утвержден и законом. Так, Новгородская судная грамота 1471 года требовала в определенном случае судебного разбирательства, чтобы ответчик и истец, если они соглашались на отсрочку разбирательства тяжбы, ударили по рукам.
Другой вид символического значения руки — передача вещи из рук в руки при продаже. В этом случае рука заменяется иногда одеждой — полой кафтана («передать из полы в полу»).
Символическим выражением передачи права собственности на недвижимость был обряд передачи куска дерна, вырезанного из продаваемой земли, старым владельцем новому при продаже земли{185}. Отсюда формула древнерусских купчих: «Купить одерень». Вследствие этого, если возникали споры о владении, для доказательства прав употреблялась особая клятва дерном. Современник и почитатель Петра Великого, известный Посошков{186} в своей «Книге о скудости и богатстве» говорит о способе разрешения земельных тяжб: «Иные, забыв страх Божий, взяв в руки святую икону и на голову свою положа дернину, отводят землю». Посошков верил в страшную силу этой клятвы: «Много и того случается, еже отводя землю и неправдою межу полагая и умирали на меже». Обход межи с дерном на голове наблюдался в 1870-х годах в Каргопольском уезде Олонецкой губернии. При этом один из спорящих о границах говорил: «Пусть рассудит нас мать сыра земля». Затем вырывал кусок дерна с землею, клал его на голову и шел по меже{187}.
Такого рода клятва дерном представляла собой исконный русский юридический обычай. Церковь пыталась против него возражать, но безуспешно и кончила тем, что освятила его. Как сказано было, во времена Посошкова при обходе межи брали и дерн, и икону.
Символом нарушения договора, отказа от обязательства было в Древней Руси ломанье соломы. Следы этого обряда сохранились в поговорке «сила солому ломит», но смысл был утрачен. Из других символов упомянем еще обувь. При браке молодая должна была в знак покорности разувать своего мужа. В Начальной летописи рассказывается о том, как полоцкая княжна Рогнеда отказалась выйти замуж за Владимира Святославича на том основании, что он был сын рабыни: «Не хочю розути робичича»{188} (Лавр., 980 год). Опять, как и в других случаях, этот древний обычай сохранился до новых времен в крестьянской среде.
Символическая обрядность была одним из путей наглядного утверждения правовых норм в Древней Руси. Другим путем было литературное творчество. В формулировке правовых понятий в росте правосознания Древней Руси элемент литературного творчества играл немалую роль. Мы упоминали летописный рассказ о смерти галицкого князя Владимирка. Рассказ этот является характерным для литературных приемов, которыми пользовались древнерусские книжники, желавшие внушить читателю определенные юридические понятия — в данном случае убеждение в святости клятвы. В летописи можно встретить немало подобных примеров. Своеобразным путем литературного воздействия на правосознание общества была формулировка юридических норм в виде четких, иногда ритмических, легко врезывающихся в память положений. Такова, например, формулировка некоторых из норм «Русской Правды»:
«А судным кунам росту нет»{189} (I II, 17).
«А в холопе и в робе виры нету»{190} (III, 99).
«А материя часть детем не надобе»{191} (III, 112).
«Но оже не будет сынов, а дщери возьмут» (о боярском и людском наследстве) (III, 101).
«А двор без дела отеньвсяк меньшему сыну»{192} (III, 110).
«Будет ли послух холоп, то на правду холопу не вылазите»{193} (III, 96).
«А послушество на холопа не воскладают» (III, 76).
Подобного типа формулировки находим и в некоторых других памятниках древнерусского права.
«А при которых докладчикех суд роскажет, ино тем докладчиком тот суд кончать (принимать решение)» (НСГ, ст. 20).
«А послуху на послуха не быть» (там же, ст. 22).
«А холоп на холопа послух» (там же). Некоторые из подобных формулировок сделались впоследствии ходячими пословицами. Приводим несколько примеров из Сборника Даля:
Холоп на боярина не послух.
Холоп на холопа послух.
Брат брату головой в уплату.
Меньшой сын на корню сидит.
Сестры при братьях не вотчинницы{194}.
Нередко также в древнерусских юридических памятниках применялся прием драматического диалога. Вот пример из «Русской Правды» (II А 26): «Аже кто познает свое, что будет погубил или украдено у него что, или конь, или порт, или скотина, то не рци и: «Се мое», но поиди на свод, кде есть взял, сведитеся, кто будет виноват, на того татба снидет»{195}. Приведем также пример из Псковской судной грамоты (ст. 41): «А которой наймит плотник, а почнет сочить найма своего на государи, а дела его не отделает, а пойдет прочь, а ркучи так государю, у тебе есми отделал дело свое все, и государь молвит: не отделал еси всего дела своего, ино государю у креста положить чего сочить, или государь сам поцелует, аже у них записи не будет»{196}.
Другой пример из Псковской судной грамоты (ст. 57): «А кто возмет пристава у князя или у посадника обыскивати татбы, ино князю и посаднику приставы отпустить люди добрые неизменны, а тым приставом где будет татба обыскивати, а толко те приставе рекут то слово, приехали есмы на двор татбы обыскивати, и тот человек нам не дал обыски-вати и в хоромы нас не пустили, и з двора согнали, и тот человек кого было обыскивати а молвит то слово: у мене гос-подо теи приставы не бывали, или той же человек взмолвит то слово: были той есть у мене те пристави, и яз есми им хоромы отворял, и они мене не обыскиваючи, да сами з двора збежали, а тым мене згонением облыгают, ино князю и посаднику опросить приставов, есть ли у вас исправа какова на том пред ким вас тот человек з двора согнал, ино приставом на се поставить люди человека 2 или 3, а ты люди став на суде рекут, как право пред Богом: пред нами тот человек тех приставов со двора согнал, а обыскивати им не дал, ино тым приставом правда дата, а тот человек в татбе, или пакы тыи пристави, ино тии пристави не в пристави, а тот татбы своей не до искалъся, чии таковии пристави»{197}.
Форма драматического диалога обычна была и для изложения судебных решений и приговоров. Вот образец правовой грамоты XV века{198}:
«Се суд судил Князь Михаило Ондреевичь. Тягался Лев Ивановичь и за свою невестку Гаврилову жену Ивановича Овдотью, и за своего брата Дмитрея Ивановича с Игнатьем старцем Кирилова монастыря. Тако рек Лев: «жалоба нам, господине, на игумена на Трифона Кирилова манастыря и на его братью; отнимают, господине, оу нас от суда, да от дани в нашей ошипе в Кистеме деревню Михалевскую Гаркавого; а та, Господине, деревня из старины тянет судом к нам; еще, господине, отец наш Иван судил ту деревню и дань на ней имал, а после, господине, отца нашего судили мы ту деревню с своею братьею, и дань на ней имали есмя». И Князь Михаило Ондреевичь въспросил Игнатья, старца Кирилова монастыря: «отвечаешь ли ты за Игумена за Трифона и за всю свою братью»? И Игнатей старец тако рек: «яз, господине, отвечаю за игумена за Трифона и за всю братью». И став Игнатей старец тако рек: «ту, господине, деревню дал нам к манастырю Арсеней чернец Микитин сын в долг Пречистыя Богородицы»...» и т. д.
Число подобных примеров можно бы умножить по желанию, но мне кажется, что и приведенных уже достаточно для подтверждения моей мысли.