К концу XIX века русское крестьянство представлялось довольно однородным по своему составу. Заметно было экономическое расслоение, появление с одной стороны группы зажиточных крестьян («кулаков» по советской терминологии), с другой — группы бедняков и безлошадных. Но в юридическом отношении крестьянское сословие было едино, и общественная организация его (мир) также была для всей почти России единообразна. Единое крестьянское сословие новой России образовалось в результате долгого исторического процесса из слияния многих более мелких разрядов и общественных групп. До крестьянской реформы 9 февраля 1861 года основными разрядами великорусского крестьянского населения были крестьяне казенные и крестьяне помещичьи (крепостные). Разряд крестьян помещичьих исторически возник, в свою очередь, из слияния в начале XVIII века двух разного рода общественных состояний — крепостных крестьян и холопов.
Крепостное крестьянство Московской Руси XVII века опять-таки было разнородным по своему составу и происхождению. В XVI веке лишь небольшие группы крестьянства можно считать закрепощенными. В Западной (Литовской и Польской) Руси процесс образования крестьянского сословия во многом отличался от московского и проходил под влиянием польских подрядов. Крепостное право в Западной Руси возникло раньше, чем в Руси Восточной.
В домонгольский период положение сельского населения было опять-таки иное. В Киевской Руси не было единого крестьянского сословия или состояния, которое бы обнимало собой все сельское население. На земле в киевскую эпоху сидели и совершенно свободные землевладельцы, и хуторяне («люди», «своеземцы»), и полузависимые от крупных вотчинников смерды и «сироты», и полусвободные «закупы». В крупных вотчинах для сельскохозяйственных работ употреблялась и «челядь» (холопы, рабы).
В дальнейшем историческом процессе верхний слой сельского населения («люди» и «своеземцы») постепенно распадался. Часть его примкнула к служилому классу, часть слилась с «черным» крестьянством. Об этом отчасти было уже сказано{119}. Что касается холопов, их положение мы рассмотрим ниже особо{120}.
Таким образом, сейчас нам нужно обратиться к «смердам» и «закупам». Начнем со «смердов». В своем месте было уже сказано о том, что в «смердах» можно видеть потомков сельского населения еще эпохи иранского владычества. На части территории Южной Руси, занятой иранцами, издревле жили, вероятно, отдельные группы и славян. Смерды могли, таким образом, быть славянского происхождения, лишь попав в низший разряд населения в эпоху заселения страны новой волной славянских пришельцев — полноправными «людьми». Можно думать, однако, что часть смердов была потомками не славянских, а иноплеменных поселенцев иранской эпохи и, следовательно, инородцами с точки зрения позднее пришедших славян. Это обстоятельство также могло быть причиной подчиненного положения смердов в киевскую эпоху.
В киевскую эпоху смерды являются перед нами людьми, хотя лично и свободными и имеющими имущественные права (хотя несколько и ограниченные), но все же полузависимыми от князя и, несомненно, стоящими на низших ступенях общественной лестницы. Вспомним, что по «Русской Правде» за убийство смерда и холопа полагался одинаковый штраф (пять гривен). Смерды — по преимуществу земледельцы. Когда на Долобском съезде (1103 год) князья стали обсуждать вопрос о походе на половцев, между Святополком II и Владимиром Мономахом возникло разногласие по поводу времени похода. Святополк говорил: «Яко негодно ныне весною ити, хочем погубите смерды и ролью их»{121}. На это Владимир Мономах возражал так: «Дивно ми дружино, оже лошадий жалуете, еюже кто ореть (пашет), а сего чему не примыслите, оже то начнет орати смерд, и приехав половчин ударит и стрелою, а лошадь его поиметь, а в село его ехав иметь жену его и дети его и все его имение»{122} (Лавр.).
Из этого обмена мнений между князьями ясно видно, что на смерда смотрели прежде всего как на землепашца. Но при этом любопытно отметить еще и то, что при военном походе князь имел право мобилизовать смердьих коней для нужд армии. В связь с этим надо поставить и заботу «Русской Правды» о смердьем коне. За увод смердьего коня полагается штраф в две гривны (за княжого коня три гривны) (II В, 38). Так как смерды находились в зависимости от князя (и зато в некоторых случаях под покровительством князя), то, вероятно, и земля, на которой работали смерды, не принадлежала им на праве частной собственности, а была княжой. Отсюда понятно, что и выморочное имущество смерда шло князю.
Более тесной, чем зависимость смерда от князя, была зависимость ролейного (пашенного) закупа от боярина. Закупами назывались сельскохозяйственные рабочие, взявшие у крупного землевладельца денег или скот взаймы{123}. У закупа оставалось ограниченное право иска на боярина. Боярин не мог также бить закупа «не смысля, пьян, без вины». В таком случае закуп имел право на вознаграждение. Но, с другой стороны, наказывать закупа за вину боярин имел право. В случае побега закуп считался холопом боярина, от которого бежал, и, если боярину удавалось поймать беглеца, он возвращался уже холопом.
С течением времени к положению смердов и закупов приблизились и другие низшие разряды сельского населения (в том числе обедневшие и потерявшие земли «люди»). Крестьяне этих разрядов известны современным памятникам под именем «изорников»{124}, «сирот», «половников», «серебренников» и др. В Западной Руси, а позже и в Восточной к этим полузависимым от землевладельца крестьянам применяется термин «мужики» (в Западной Руси позже также «хлопы»), В Восточной Руси общим названием земледельческого населения становится «христиане» (крестьяне). В социально-экономическом отношении двумя обычными признаками всех этих низших разрядов сельского населения были: 1) аренда ими земли у крупного землевладельца и 2) ссуда денежная или иная, получаемая ими от того же самого землевладельца.
Условия крестьянской аренды изорников подробно разработаны в Псковской судной грамоте. Аренда уплачивалась натурой (четверть урожая). Для всех арендных договоров установлен был во Пскове один общий срок — Филиппово заговение (4 ноября). При отказе от продолжения аренды изорник должен был заплатить двойной оброк (половину урожая). Этим возможность отказа от аренды весьма затруднялась. С арендой обычно во Пскове связано было получение ссуды («покруты»), В случае прекращения аренды землевладелец получал право требовать сразу всю ссуду назад. Это, разумеется, еще более связывало изорника.
При всей той денежной зависимости от крупных землевладельцев, в которую часть крестьянства попадала непрерывно в течение ряда веков (XI–XV), государственная власть не делала попыток закрепить эту фактическую зависимость законом. Ограничения права перехода сельского населения начинаются лишь с XV века, притом ранее в Литовской Руси, чем в Московской. Земским привилеем 1457 года великий князь Казимир запретил зазывать крестьян с панских вотчин на казенные земли. На Москве первые ограничения свободы крестьянского перехода общим законом относятся к 1581 году, но лишь Уложение царя Алексея Михайловича (1649 год) окончательно подтвердило крестьянское закрепощение.