Состав общественной середины в Древней Руси трудно поддается точному определению. Много позже, в XVIII веке, императрица Екатерина хлопотала о том, чтобы создать в России «средний род людей». В сословно-крепостном русском обществе XVIII века то, что тогда рассматривалось как средний род людей — городское состояние, — представляло собою тонкую прослойку между высшим и низшим классами — дворянством и крестьянством. В Древней Руси строение общества было иным. Правда, как мы видели{109}, Галицко-Волынская летопись XIII века говорит о том же трехчленном составе общества, какой характерен был и для XVIII века.
Но для Руси XIII века в ее целом галицко-волынский порядок как раз характерен не был. Мы видели{110}, что по «Русской Правде» состав общества представляется гораздо более сложным.
Для правильного подхода к истолкованию материала «Русской Правды» в этом вопросе нужно выяснить соотношение между терминами «люди» и «смерды». Весьма часто приходится встречаться с распространительным толкованием термина «смерд». Сергеевич, например, признавая, что слово «смерд» в тесном смысле означало пахаря, сельского работника, вместе с тем считал, что в широком смысле слово это употреблялось для обозначения всего населения за исключением одних князей{111}. Сергеевич при этом ссылался на статью 27 академического списка «Русской Правды» (I, 27), в которой определяется штраф за увод коня: «А за княжь конь... 3 гривны; а за смердей 2 гривны».
Из того факта, что о конях, принадлежащих лицам других классов, в этой статье не упоминается, Сергеевич делал вывод, что под смердами понимается здесь в противоположность князю все население. С таким выводом согласиться нельзя. Сергеевич не принял во внимание характера «Русской Правды» как памятника специально княжого права, часть постановлений которого имеет не общий характер, а относится лишь к особым случаям княжого хозяйства и управления группами населения, находившимися в специальной зависимости от князя. К таким как раз принадлежали и смерды, упоминаемые в статье 27 академического списка. Статья 27 только к этому особому случаю и относится, не имея характера нормы общенародного права.
По мнению академика Б. Д. Грекова, следует различать два типа смердов в Древней Руси: 1) свободных земледельцев, не попавших в специальную зависимость к «феодалам» (вотчинникам), и 2) освоенных уже феодалами, зависимых от них крестьян{112}.
Надо сказать, что основные списки «Русской Правды» знают только этот второй вид смердов, то есть зависимых крестьян, притом зависимых именно от князя. Особенно характерна в этом отношении статья 32 академического списка: если кто «умучает» смерда «без княжа слова», то должен платить за обиду 3 гривны. Сравните также и статью 58 Синодального списка: если смерд умрет (не оставив сыновей), то наследство идет князю.
Таким образом, вряд ли можно возражать против того, что смердов «Русской Правды» нужно считать низшим, едва ли не полузависимым разрядом сельского населения. Это не значит, что в Древней Руси не было вполне свободных и более зажиточных землевладельцев. Они были, но не назывались смердами. Назывались они людьми. Эти землевладельцы организуются в общины (верви). Существенной функцией такой общины была уплата судебных штрафов князю в случаях уголовных преступлений, совершенных на территории верви.
Нужно при этом вспомнить, что согласно Пространной Правде, участие в круговой поруке не было обязательно для всех землевладельцев данной верви. Можно было «вложиться» или не вложиться в круговую поруку (РП II, А, 6). Тому, кто не вложился, люди не помогают, в случае если штраф пал на него.
Под термином «люди» в «Русской Правде», однако, не непременно понимаются землевладельцы. «Люди» «Русской Правды» — это скорее вообще то, что в XVIII–XIX веках называлось бы средним состоянием или классом. Положение «людей» в общественной шкале «Русской Правды» можно видеть из сопоставления цифр судебных штрафов (вир и продаж) для различных состояний. В то время как за убийство княжа мужа (дружинника) полагалось платить 80 гривен, а за смерда 5 гривен, штраф за убийство «людина» составлял 40 гривен. Такой же штраф — 40 гривен — полагался за убийство купца. В эпоху «Русской Правды» «людин» и «купец» расценивались, таким образом, одинаково в смысле их общественного положения. Можно думать, что первоначально «людин» было более общим термином, покрывавшим среднее состояние как в городах, так и в волостях.
В Новгороде один из слоев городского населения назывался и позже «житьими людьми». Эти «житьи» (зажиточные) люди, конечно, в социальном смысле сродни «людям» «Русской Правды». По новгородским порядкам мы можем отчасти судить и о том, чем были «люди» — землевладельцы в вервях или волостях. Такие землевладельцы — хуторяне — в Новгороде назывались «земцами» или «своеземцами»{113}. Размеры их земельных владений колеблются от двух до ста десятин пашни.
В числе этих своеземцев были и купцы. Таким образом, во многих случаях землевладельцы среднего состояния не порывали связи с городом. Никаких служебных отношений к Новгороду или к новгородскому князю своеземцы не несли. Они платили только «обежную» дань. В некоторых новгородских владениях, как, например, в Двинской земле, землевладельцы продолжали складываться для уплаты виры, как это видно из Двинской уставной грамоты 1397 года{114}.
Подобно Новгороду, и в других землях-княжениях Древней Руси, вероятно, долго держался (местами до монгольского погрома, а местами и дольше) средний класс городских и волостных людей, соответствовавший «людям» «Русской Правды».
Строй общества начал изменяться в московскую и литовскую эпохи. На Москве, с установлением различия между служилым и тяглым состоянием, прежние «люди» заняли нижние ступени служилой лестницы и верхние ступени тяглого состояния. Дети боярские (как особая общественная группа), позднее также служилые казаки представляли собой некоторое подобие остатков среднего состояния, уже подчиненного порядкам службы. В службу московского великого князя верстали иногда и «лучших» крестьян и зажиточных людей. Позже особый вид среднего состояния уже в рамках служилого класса составляли так называемые «слуги под дворским»{115} (дворяне).
В Литовско-Русском государстве XIV–XV веков установился, как мы видели, сословный строй. Высшее сословие было неоднородно. Верхний слой его составляли княжата и паны. В состав второго слоя входили или к нему примыкали отдельные группы землевладельцев (земяне{116}, панцирные бояре), в которых можно видеть социальных наследников группы «людей» «Русской Правды». Но в более тесном смысле лишь мещане в Литовской Руси, равно как купцы и посадские люди в Московской Руси, могли рассматриваться теперь как представители среднего общественного слоя.
Основная масса «людей» по происхождению своему была, вероятно, чисто славянской. Можно выразить это положение и иначе. Можно сказать, что основная толща расселившихся в VI–VI11 веках по западноевразийским равнинам восточных славян продолжала жить главным образом в классе «людей». Высший общественный слой — дружинники и бояре — был, как мы видели, проникнут чужеродными элементами. Славянское происхождение смердов может быть также заподазриваемо. «Люди» же были, вероятно, чистые славяне. Только относительно примыкающего к «людям» класса купцов можно думать о чужеродной расовой примеси. Несомненно, что в первоначальный состав купечества (IX–X века) должно было войти довольно много варягов. Известно также, что в последующее время в Киеве и вообще в Западной Руси жили купцы неславянского происхождения (евреи, армяне, позже также немцы). Хотя эти иноземные купцы жили обычно отдельными общинами, не сливаясь с туземным купечеством, могли быть и случаи обрусения иноземных «гостей».
Все же в основной своей массе купечество Древней Руси было славянским. В каждом из больших русских городов купцы составляли особые товарищества или корпорации, иногда называемые сотнями. Купеческие товарищества объединялись обычно вокруг какой-нибудь церкви. Выше уже упоминалось об «иванском купечестве» в Новгороде{117}. Другой новгородскою корпорацией было «заморское купечество», объединявшееся вокруг церкви Св. Пятницы.
Торговля, особенно заморская, в те времена была делом весьма рискованным и трудным. Заморские плавания и дальние «гостьбы» вообще требовали часто не только коммерческой сметки и коммерческого риска, но исключительной смелости, находчивости, предприимчивости, подчас подлинного удальства и героизма. Понятно поэтому появление в купечестве новгородском особого типа «богатыря во купечестве», прославленного в былинах о Садко — богатом госте.
Новгородское купечество тесно сливалось с новгородским боярством. Вместе новгородские купцы и бояре заправляли делами городской общины, руководя в особенности торговой политикой. Купечество новгородское, как и купечество других больших торговых городов Северо-Западной Руси (Смоленска, Полоцка, Пскова), обнаружило большие способности к руководству общественными делами и большую твердость в отстаивании своих прав перед иностранцами{118}.
В социальном отношении купечество было таким же ведущим слоем в городе, как князь или боярин в своей земле или вотчине. Купеческие хоромы (большей частью деревянные) были в числе лучших зданий города. Купеческие пиры (братчины) играли немалую роль в развитии русской музыки и поэзии. Богатые купцы соперничали с князьями и боярами по строительству и украшению церквей.
Язвой древнерусского города была социальная рознь между верхами и низами городского населения. Богатые купцы считались «лучшими» людьми города. Но большинство населения естественно состояло из менее зажиточных — «молодших», или «черных», людей. В их составе были обедневшие купцы, мелкие торговцы, ремесленники различных специальностей и просто чернорабочие. Некоторые из них были «смердами», но большинство представляло собой тех же «людей», что и купцы, только обедневших и деклассированных. Сознание своей бывшей принадлежности к настоящим «людям» часто их ожесточало против «лучших людей». Политически большинство «молодших людей» в Новгороде было равноправно с людьми лучшими и могло участвовать в вече. Отсюда частые конфликты, многие из которых улаживались лишь посредничеством церкви.