История иконоборческого движения делится на два периода: первый продолжался с 726 по 780 год и официально закончился Седьмым Вселенским собором 787 года; второй длился с 813 по 843 год и закончился так называемым Восстановлением Православия.
Изучение иконоборческой эпохи представляет большие трудности из-за состояния источников. Все сочинения иконоборцев, акты императоров, деяния иконоборческих соборов 753–754 и 815 годов, богословские иконоборческие трактаты и т. д. были уничтожены восторжествовавшими иконопочитателями. Остатки иконоборческой литературы известны нам из отрывков, помещенных в творениях иконопочитателей в целях их опровержения. Определения иконоборческого собора 753–754 годов, например, сохранились в документах Седьмого Вселенского собора. Определения собора 815 года сравнительно недавно были открыты в одном из трактатов патриарха Никифора. Особенное значение в этом смысле имеют три знаменитых «Слова против порицающих святые иконы» богослова, полемиста и песнопевца Иоанна Дамаскина, современника двух первых императоров-иконоборцев. Таким образом, дошедшие до нас источники об иконоборстве имеют тенденциозный, враждебный иконоборцам характер, вследствие чего значение этого периода нередко оценивалось учеными неправильно.
Прежде всего поднимался вопрос о причинах на первый взгляд не совсем понятного для VII–VIII веков движения против икон, продолжавшегося с некоторым промежутком более ста лет и имевшего для империи очень серьезные последствия. Одни исследователи видели в политике императоров-иконоборцев религиозные причины, другие — политические. Высказывалось предположение, что император Лев III решил уничтожить иконы, надеясь этой мерой удалить одну из главных преград для сближения христиан с иудеями и мусульманами, отрицательно относившимися к иконам, и этим самым облегчить их подчинение империи. По мнению Папарригопуло, вообще неправильно называть эту эпоху иконоборческой, так как подобное определение неполно; параллельно с религиозной реформой, осуждавшей иконы, запрещавшей мощи, уменьшившей число монастырей и вместе с тем не коснувшейся основных догматов христианской веры, производилась реформа социальная и политическая; имелось в виду изъять народное образование из рук клира. Императоры-иконоборцы действовали не по личным или династическим капризам, а после зрелого и долгого размышления, с полным разумением общественных нужд и требований общественного мнения. На стороне их стояли наиболее просвещенная часть общества, большинство высшего духовенства и войско; конечную же неудачу иконоборческой реформы надо объяснять большим числом ревнителей прежней крайней набожности, бывших противниками реформы — прежде всего это были простой народ, женщины и многочисленное монашество. Папарригопуло, безусловно, переоценивает реформаторскую деятельность императоров VIII века, называя ее замечательной попыткой революции социальной, политической и религиозной; тем не менее он первый обратил внимание на сложность и важность иконоборческой эпохи и заставил других историков внимательнее к ней отнестись.
Французский византинист Л. Брейе обратил особое внимание на то, что иконоборчество заключает в себе два различных аспекта: один касается почитания икон, а другой законности религиозного искусства — можно ли художнику изображать сверхчувственный мир, святых, Богоматерь и Спасителя? Наконец, К. Н. Успенский{106} переводил внимание с иконоборчества на политику правительства против усиления и возрастания монастырского землевладения. Он писал: «Как мы увидим впоследствии, выступления правительства Льва III с самого начала и в своей основной сущности были направлены против монастырей, занявших в империи к VIII в. ненормальное положение. Оно и не носило в своей основе религиозного характера. Но гонимому монашеству, носителям монастырского феодализма, было именно чрезвычайно выгодно перетянуть дело на богословскую основу, попытаться в деятельности правительства обнаружить богоотступничество и ересь, чтобы дискредитировать его, подорвать к нему доверие со стороны общества. Таким образом, здесь всегда искусно замаскирована суть дела и ее приходится разыскивать с большим трудом»[73].
Ввиду этих разнообразных мнений очевидно, что иконоборческое движение было очень сложным явлением. Тут интересно отметить, что все императоры-иконоборцы были родом с Востока: Лев III и его династия были исаврийцами или, может быть, сирийцами; возобновителями иконоборства в IX веке были Лев V из армян и, наконец, Михаил II и его сын Феофил, родом из Фригии — одной из внутренних областей Малой Азии. Если же мы обратимся к восстановителям иконопочитания, то увидим, что, во-первых, оба раза восстанавливали иконопочитание женщины, Ирина и Феодора и, во-вторых, родом они были: Ирина — гречанка из Афин, Феодора — из Пафлагонии, малоазиатской области на берегу Черного моря, рядом с Вифинией, недалеко от столицы, — одним словом, не внутри полуострова. Указанная особенность в происхождении иконоборческих государей не может быть объяснена случайностью; их восточное происхождение должно помочь лучше понять как их роль в движении, так и саму суть движения.
Иконоборчество VIII и IX веков не было явлением совершенно новым и неожиданным. Христианское искусство, изображавшее человеческие фигуры, было ли то в форме мозаики, фрески, скульптуры или резьбы, давно уже смущало многих истинно верующих людей, напоминая им об отвергнутом язычестве. В самом начале IV века один из испанских соборов постановил, что «не должно быть рисунков в церкви, чтобы на стенах не изображалось то, что почитается и чему поклоняются».
Когда же в IV веке христианство получило право на законное существование, а в конце того же века сделалось государственной религией, церкви стали украшаться иконами. IV и V века считаются временем, когда иконоупотребление в церкви утвердилось и распространилось. Но тем не менее смущение от этого не исчезло. Церковный историк IV века Евсевий Кесарийский называет почитание изображений Иисуса Христа и апостолов Петра и Павла «языческим обычаем». Также в IV веке Епифаний Кипрский{107} писал в одном из своих писем, что он разорвал на куски церковную завесу с изображением одного из святых, так как «оно оскверняло церковь». В V веке один сирийский епископ учил не признавать иконы. В VI веке в Антиохии было настоящее возмущение, направленное против почитания икон, а в Эдессе возмутившиеся солдаты бросали каменьями в чудотворную икону Христа. Известны примеры нападений на иконы и их уничтожений в VII веке. В Западной Европе интересно письмо папы Григория I Великого в конце VI века к епископу Массилии (Марселя), который приказал в подведомственных ему церквах разбить и выбросить иконы. Папа, хваля епископа за рвение в том отношении, что ничто, сделанное человеческой рукой, не может служить предметом поклонения, вместе с тем упрекал его за то, что он, разбив иконы, лишил исторического образования людей неграмотных, «которые, смотря, по крайней мере, на стены, могли бы прочесть то, чего они не могут прочесть в рукописях». В другом письме к тому же епископу папа писал: «За то, что ты запретил поклоняться иконам, мы тебя вообще хвалим; за то же, что ты их разбил, порицаем... Одно дело поклоняться картине, другое дело при помощи содержания картины узнавать то, чему должно поклоняться». Таким образом, сточки зрения Григория Великого, как и многих других, иконы являются средством для народного образования.
На иконоборческое настроение восточных провинций оказывали некоторое влияние иудеи, не признававшие иконопочитания и допускавшие иногда резкие выступления против икон. Со второй же половины VII века начинают подобным же образом влиять мусульмане, которые, помня слова Корана о том, что «кумиры гнусны и суть дело сатаны» (V, 92), видели в иконопочитании подобие идолопоклонства. Правда, часто приводимое историками сообщение, будто арабский халиф Язид II за три года до эдикта Льва издал указ, предписывавший уничтожение икон в церквах своих христианских подданных, многими учеными подвергается сомнению. Но во всяком случае, с мусульманским влиянием на восточные области в смысле отрицания икон также надо считаться. Один хронист{108} и самого императора Льва называет «сарациномыслящим», хотя о прямом влиянии ислама на него оснований говорить нет. Наконец, секта павликиан, действовавшая внутри Малой Азии и далее к востоку, также отрицала иконы. Одним словом, в восточных областях Византии, в Малой Азии, создалось ко времени Льва III довольно сильное иконоборческое движение. Один из наших церковных историков (А. П. Лебедев) о данном моменте пишет: «Можно положительно утверждать, что иконоборцев до времени иконоборства (в VIII веке) было много и что они представляли собой силу, которой считала себя вправе опасаться сама церковь»[74]. Одним из иконоборческих центров в пределах империи была Фригия.
Между тем господство иконы в Византии достигло широких размеров. Иконами с изображениями Иисуса Христа, Богоматери, святых и различных сцен из Ветхого и Нового Заветов обильно украшались храмы. Изображения в церквах представляли собой мозаики, фрески, резьбу по слоновой кости или дереву, иногда их отливали из бронзы, то есть были живописные иконы и иконы-статуи. Небольшие изображения воспроизводились в рукописях (миниатюры). Особенно почитались так называемые нерукотворные иконы, сделанные, по убеждению верующих, не рукой человека и отличавшиеся чудодейственной силой. Икона проникала в быт: иногда иконы святых выбирались в качестве восприемников детей; вытканные изображения святых украшали парадное одеяние византийской аристократии. Есть, например, известие, что на тоге одного сенатора была выткана история всей жизни Иисуса Христа.
Люди, поклонявшиеся иконам, иногда понимали это поклонение слишком буквально, то есть чтили не то лицо, не ту идею, которые были изображены на иконе, а саму икону, сам материал, из которого она была сделана. Многие верующие усматривали в этом сходство с язычеством. Тем временем, по словам Η. П. Кондакова, «в столице наблюдается характерное размножение монастырей, монашеских общин, всякого рода обителей, которых число к концу VIII века (может быть, правильнее к VIII веку) возрастает в небывалой пропорции»[75]. По мнению проф. И. Д. Андреева{109}, число монахов в этот период можно без преувеличения определить в 100000 человек. «Вспоминая, — продолжает этот ученый, — что у нас теперь в России (написано в 1907 году) при 120-ти миллионном населении на необъятной территории насчитывается только около 40000 монашествующих обоего пола, легко представить, какой частой сетью монастырей была покрыта сравнительно маленькая территория Византийской империи»[76].
Если поклонение иконам, чудотворным и обыкновенным, и мощам могло смущать многих верующих, то чрезмерное развитие монашества и великое умножение монастырей задевали уже чисто светские, государственные интересы. Благодаря неумеренному поступлению в монахи и уходу в монастыри молодых и здоровых людей империя лишалась необходимых сил для войска, земледелия, промышленности и т. д.; одним словом, монашество и монастыри делались очень часто прибежищами для лиц, желавших избавиться от государственных обязанностей и вовсе не имевших искреннего стремления уйти от мира. Кроме того, богатые земельные угодья и другое имущество монастырей были освобождены от государственных налогов, и тем самым наносился ощутимый ущерб казне.
Императоры-иконоборцы, будучи родом с Востока, выросли на существовавших там религиозных взглядах и, занимая престол, основывали на них свою церковную политику. Они вовсе не были ни неверующими, ни рационалистами, как о них иногда говорят. Наоборот, они искренно верили и хотели очистить религию от тех искажений, которые с течением времени проникли в нее и отдалили от первоначального истинного направления. С их точки зрения, поклонение иконам и почитание мощей были остатками язычества, которые следовало уничтожить для возвращения христианской религии к первоначальному образцу. «Я император и священник», — писал Лев III папе Григорию II. Исходя из этого положения, став императором, он считал себя вправе сделать свои религиозные взгляды обязательными для подданных империи. Это был обычный для византийского императора взгляд на проблему, знакомый нам по примеру Юстиниана Великого, считавшего себя полным хозяином во всех как светских, так церковных делах.
Первые девять лет правления Льва, посвященные отражению внешних врагов и укреплению трона, не были ознаменованы какими-либо мерами относительно икон. Церковная деятельность императора в этот период выразилась в его требовании евреям и восточной секте монтанистов принять крещение. Но на десятый год своего правления, то есть в 726 году, император, по словам хрониста Феофана, «начал вести речь об уничтожении святых и досточтимых икон». Большинство современных историков говорят об эдикте Льва Ш против икон, изданном им в 725 году или в 726 году. К сожалению, текст этого эдикта неизвестен. Вскоре после его издания император приказал уничтожить весьма почитаемую икону — статую Христа, стоявшую над одной из дверей Халки (так назывался великолепный вход в императорский дворец). Это вызвало возмущение народа, во главе которого оказались женщины. Посланец императора, которому было велено уничтожить статую, погиб; его убийцы понесли тяжелые наказания. Это были первые мученики иконопочитания. О каких-либо других фактах преследования икон сведений нет.
Враждебное к иконам настроение Льва вызвало серьезное противодействие. Константинопольский патриарх Герман и римский папа Григорий II решительно высказались против политики императора. В Греции и на островах Эгейского моря вспыхнуло восстание во имя защиты икон, вскоре, впрочем, подавленное. Все это заставляло Льва III не спешить с более решительными мерами. Только в 730 году император созвал род собора, на котором был составлен эдикт против икон. Возможно, однако, что этот собор не издавал новый эдикт, а просто подтвердил декрет 725 или 726 года. Несоглашавшегося подписать его патриарха Германа низложили и вынудили удалиться в свое поместье, где он и окончил свою жизнь. Вместо него патриархом стал Анастасий, который подписал эдикт. Это был первый эдикт против икон, скрепленный подписью патриарха, то есть как бы изданный не только от имени императора, но и от имени церкви, что было очень важно для Льва.
Но и после 730 года, в последние одиннадцать лет правления Льва, источники молчат о преследовании икон; по-видимому, этого не происходило. Таким образом, о каком-либо систематическом гонении на иконы при Льве III не может быть и речи. «В царствование Льва больше собирались преследовать иконы и иконопочитателей, чем преследовали на самом деле»[77], — пишет И. Д. Андреев. Общепринятое представление о том, что иконоборческое движение VIII века началось не с уничтожения икон, а только с того, что их стали вешать выше, чтобы воспрепятствовать молящимся прикладываться к ним, должно быть оставлено. При этом надо иметь в виду, что в византийских церквах большинство икон были живописными (фрески) или мозаичными, то есть их нельзя было отделить от церковных стен.
Совершенно иной была картина в царствование Константина V Копронима (741–775), сына и преемника Льва III. Он проводил вполне определенную иконоборческую политику и в последние годы своего царствования начал преследование монастырей и монахов. Ни один из иконоборческих императоров не подвергался в сочинениях иконопочитателей таким поношениям, как этот «многоголовый дракон», «жестокий преследователь монашеского чина», «этот Ахав и Ирод». Поэтому очень трудно составить беспристрастное мнение о Константине. Э. Штайн, конечно не без некоторого преувеличения, называет его самым смелым и самым свободным мыслителем в истории Восточной Римский империи.
В момент вступления Константина на престол положение империи было таково, что ее европейские провинции придерживались иконопочитания, малоазиатские же имели в составе населения немало иконоборцев. Первые два года правления Константина прошли в борьбе с зятем Артаваздом, который поднял восстание против императора, принудил его покинуть столицу и провозгласил себя императором. В течение года, когда Артавазд правил государством, иконопочитание было восстановлено. Однако Константину удалось свергнуть Артавазда и вернуть себе трон. Главные виновники восстания понесли жестокие кары. Попытка Артавазда, показавшая Константину возможность при создании соответствующих условий без труда восстановить иконопочитание, заставила его принять решительные меры, дабы укрепить в народном сознании правоту иконоборческих взглядов.
Константин решил созвать собор, который должен был обосновать иконоборческую политику, одобрить ее и тем самым создать в народе убеждение в правильности императорских мероприятий. Собор, на который съехалось более трехсот епископов, открылся во дворце Иерии, на азиатском берегу Босфора, против Константинополя, в 753 году. Патриархи на соборе отсутствовали: константинопольская кафедра была в то время вакантна; Антиохия, Иерусалим и Александрия принять участие в соборе отказались; папские легаты также не прибыли. Впоследствии это обстоятельство явилось в глазах противников собора основанием для признания его решений недействительными. Через несколько месяцев собор был переведен в Константинополь, где, уже в 754 году, и был избран новый патриарх.
Определение собора 753–754 годов вынесло окончательный приговор иконопочитанию, который гласит, что «всякая икона, сделанная из какого угодно вещества, а равно и писанная красками при помощи нечестивого искусства живописцев, должна быть извергаема из христианских церквей; она чужда им и заслуживает презрения. Да не дерзнет никакой человек заниматься таким нечестивым и неблагоприличным делом. Если же кто-либо с этого времени дерзнет устроить икону, или поклоняться ей, или поставить ее в церкви, или в собственном доме, или же скрывать ее, такой, если это будет епископ или пресвитер, или диакон, то да будет низложен, а если монах или мирянин, то да будет предан анафеме, и да будет он виновен и перед императорскими законами, так как он противник Божиих распоряжений и враг отеческих догматов». В этом определении, помимо его общего значения для икон, важно отметить, что лица, виновные в иконопочитании, подлежат императорским законам, то есть светской власти, чем впоследствии участники Седьмого Вселенского собора и будут объяснять факты необыкновенного насилия, проявленного некоторыми императорами в отношении церкви и монахов. Анафема провозглашалась тому, кто «старается представить посредством вещественных красок свойства Бога-Слова... и лики святых, не приносящие никакой пользы, потому что это глупая затея и изобретение дьявольского коварства». В конце определения собор возгласил: «Новому Константину и благочестивейшему императору многая лета!.. Благочестивейшей и августейшей [императрице] многая лета!.. Вы утвердили догматы святых шести Вселенских соборов. Вы уничтожили идолослужение...» Анафеме были преданы патриарх Герман, «почитатель дерева», и Мансур, то есть Иоанн Дамаскин, «мыслящий по-сарацински, злоумышляющий против империи, учитель нечестия, превратно толковавший Божественное Писание».
Единогласное постановление собора произвело сильное впечатление. «Многие, — пишет проф. Андреев, — кого еще беспокоило смутное сознание неправоты иконоборцев, теперь, естественно, должны были успокоиться; у многих, которые прежде колебались в ту или другую сторону, благодаря сильной аргументации соборных определений, могли ело-житься сознательные иконоборческие воззрения»[78]. От народа требовалась клятвенно поручиться в том, что он впредь не будет поклоняться иконам.
Преследование икон после собора происходило с неумолимой жестокостью. Иконы разбивались, сжигались, замазывались и подвергались всяческим поруганиям. С особенной яростью преследовалось почитание Божией Матери. Против иконопочитателей было открыто жестокое преследование, сопровождавшееся казнями, пытками, тюремными заключениями, конфискациями и изгнанием. Вместо икон появлялись изображения деревьев, птиц, зверей или сцен охоты, цирка, театра и т. д. По словам жития, Влахернский храм в Константинополе, лишенный прежнего своего благолепия и расписанный по-новому, превратился «в овощную лавку и птичник». При уничтожении икон живописных (мозаик и фресок) и икон-статуй погибали многочисленные памятники искусства. Немало погибло в то время и рукописей с миниатюрами.
Одновременно с отрицанием икон началось отрицание мощей. Сохранилась сатира иконоборческой эпохи на чрезмерное почитание мощей, где говорится о десяти руках мученика Прокопия, о пятнадцати челюстях Феодора, о четырех головах Георгия и т. д.[79] Большое ожесточение проявил Константин V также по отношению к монахам, этим «идолопоклонникам и мраколюбцам», и монастырям. Борьба с монахами была столь упорной, что некоторые даже считают спорным, как точнее определить преобразовательную деятельность данного периода: была ли это борьба с иконами или с монахами. К. Н. Успенский решительно утверждал, что «историки и теологи сознательно искажали факты, выдвигая для этого периода на первый план икономахию вместо монахомахии»[80]. Монахи подвергались всяческим преследованиям: их заставляли облачаться в светское платье, вступать в брак; они, держа женщин за руки, должны были проходить к ипподрому при насмешках и оскорблениях собравшегося народа. Хронист Феофан сообщает, что наместник в Малой Азии собрал монахов и монахинь своей провинции в Эфесе и сказал им: «Пусть каждый из вас, кто хочет подчиниться императору и нам, наденет белое платье и немедленно возьмет жену, тот же, кто так не сделает, будет ослеплен и выслан на Кипр». Константин V написал этому наместнику: «Я нашел в вас человека, который согласно моему сердцу выполняет все мои желания». Кипр был, очевидно, одним из мест, куда император ссылал упорствовавших монахов. Известно, что пяти монахам удалось оттуда бежать и достичь территории халифата. Эти монахи были доставлены в Багдад.
Монастыри отбирались и обращались в казармы и арсеналы. Монастырские имения конфисковались. Светским людям запрещалось искать убежища в монашестве. Все это повело к тому, что монахи уходили в места, не затронутые императорской политикой. По мнению некоторых ученых, в эпоху Льва и Константина в одну только Италию переселилось около 50000 монахов; последнее обстоятельство имело громадное значение для судеб средневековой Южной Италии, так как поддержало там господство греческой народности и православной церкви. Однако даже Южная Италия была, очевидно, не совсем свободна от бедствий иконоборчества. Есть свидетельство, что в IX веке св. Георгий Декапольский попал в руки иконоборческого епископа города Гидра (совр. Отранто). Многие монахи мигрировали также на северные берега Черного моря и побережье Сирии и Палестины. Среди мучеников, пострадавших при Константине V, особенно известен св. Стефан Новый.
Пятилетнее правление преемника Константина V, Льва IV Хазара (775–780), по сравнению со временем его отца принесло некоторое успокоение во внутреннюю жизнь империи. Лев не чувствовал острой вражды к монахам и, хотя был сторонником иконоборства, в свое кратковременное царствование не успел проявить себя в этом. Весьма вероятно, на Льва оказывала влияние его молодая супруга, афинянка Ирина, приверженная иконопочитанию. Со смертью Льва IV в 780 году окончился первый период иконоборства.
Из-за малолетства его сына Константина государством стала управлять Ирина. Несмотря на определенные симпатии к иконопочитанию, в первые три года своего правления она не предприняла никаких шагов к его официальному восстановлению. Подобная медлительность объясняется рядом обстоятельств: Ирина вела борьбу за престол, а извне Византии угрожали арабы и славяне. К тому же восстановление иконопочитания требовало большой осторожности, так как большая часть войска была настроена иконоборчески и продолжали действовать каноны иконоборческого собора 753–754 годов, объявленные Константином V государственными законами. Надо, однако, думать, что многие представители высшего духовенства приняли решения иконоборческого собора не по убеждению, а поневоле и представляли собой, по словам профессора Андреева, «материал, слишком податливый для реформаторских операций иконоборческих императоров, не могущий представить затруднений и для операций противоположного характера»[81].
Через четыре года после начала правления Ирины патриархом Константинопольским был избран Тарасий, заявивший о необходимости созыва Вселенского собора для восстановления иконопочитания, а к папе Адриану I было отправлено посольство с приглашением прибыть на предполагаемый в Константинополе собор. Папа отправил на собор своих представителей.
Собор состоялся в 786 году в храме Св. Апостолов. Во время его заседания настроенные иконоборчески воины ворвались в храм с обнаженными мечами и заставили распустить собрание. Казалось, иконоборческая партия снова восторжествовала, но ненадолго. В следующем, 787 году собор, на который приехало более трехсот епископов, был созван опять, на этот раз в вифинском городе Никее, где проходил, как известно, Первый Вселенский собор. После того как в Никее прошли первые семь заседаний собора, на которых император и императрица отсутствовали, собор переехал в Константинополь, где в императорском дворце и состоялось последнее, восьмое заседание. Это был седьмой и последний в истории Восточной церкви Вселенский собор. Он восстановил иконопочитание и объявил анафему всем, «обзывающим священные иконы идолами, говорящим, что христиане прибегают к иконам, как к богам, и что кафолическая церковь когда-либо принимала идолов». По вопросу о мощах было постановлено, что если в возобновленных храмах не положены святые мощи, то следует это восполнить. Обращение монастырей в обыкновенные жилища подверглось великому осуждению, и решено было восстановить монастыри, упраздненные иконоборцами. Большое внимание было обращено собором на поднятие нравственности духовенства: осуждалось приобретение церковных должностей за деньги (симония); запрещались двойные, то есть смешанные, монастыри и т. д.
Значение Никейского собора заключается не только в восстановлении иконопочитания. Собор собрал воедино богословские доказательства в пользу иконопочитания. Тем самым иконопочитательская партия получила в руки оружие, с которым ей в будущем, когда наступил второй период иконоборческого движения, было уже легче бороться с иконоборцами.