Временем расцвета гностических систем был второй век христианства. Но первые следы гностицизма восходят ко временам апостолов, а последние теряются в VI веке. Зародившись в эпоху необыкновенного разложения религиозно-философской мысли, гностицизм развернулся в удивительном разнообразии систем, представляющих самые причудливые сочетания отрывков греческой философии, мифологии и восточных религиозных верований. Это богатство систем решительно не поддается анализу действительно философскому. По крайней мере все опыты классификации их или слишком общи, или произвольны, или, наконец, представляют простое описание. Даже существенные признаки, общие всем гностическим системам, установить довольно трудно, и гностический характер каждой из них узнается скорее по опыту.

Начало синкретизму в классическом мире было положено в древности. Значение древнейшей философии, конечно, имеет философия греков; философия римлян была просто подражательного характера. Греки и римляне представляли два культурных народа, которые, несмотря на взаимный политический антагонизм, не отказывали друг другу в культурном признании и смотрели на другие народы как на варваров. Но по мере того как чисто философская мысль слабела и теряла власть над умами, все сильнее развивалась потребность в других опорах для знания; их стали искать в собственных религиозных представлениях и теософии Востока. Утвердилось мнение, что Восток хранит сокровища мудрости. Вера в греко-римских богов, сделавшись слишком привычной греко-римскому человечеству и утратившая свое религиозное обаяние, открывала возможность распространения на почве греческой и итальянской культов чисто восточных, которые действовали на умы, заинтересовывая своей предполагаемой целостностью. Возникла тяга к религиозному синкретизму. Греко-римский мир наводнили астрологи, звездочеты, гадатели, халдеи и пр.

Что всего любопытнее, тот же синкретизм повторился на иудейской почве. Пораженная дотоле неизвестным богатством греческой мысли иудейская философия попробовала усвоить ее, опираясь на содержание своих священных книг. Эллинистический еврейский философ Филон Александрийский (25 до н. э — 50 н. э.) сделал попытку найти в этих книгах все, что есть лучшего в греческой философии, употребив известный прием — аллегорическое толкование. Таким образом, в первый же век христианства и на чисто еврейской почве была сделана попытка создать целостное мировоззрение, в котором космология и богословие выводятся из одного начала: это — еврейская каббала.

Причины появления гностицизма в христианской форме были те же, которыми объясняется появление синкретизма на почве языческой и иудейской. В гностиках мы имеем дело с людьми, которым были дороги нравственно-религиозные интересы. Это были люди с потребностью веры, но вместе с тем это были люди науки. Их философское развитие заставляло их искать цельное миросозерцание, они пытались создать такую систему, которая обнимала бы все стороны человеческого знания в смысле знания философского и отвечала бы на вопросы богословские и космологические.

Что это были люди религии, обнаруживается во внешней форме гностицизма. Себе за образец они брали не столько философские школы, тогда существовавшие, сколько языческие мистерии. Собой гностицизм представляет близкую аналогию с тем, что мы наблюдаем в поздних системах греческой философии: путем созерцания, экстаза даже, его последователи думали достигнуть высших целей знания. Называя себя гностиками, представителями знания, они надеялись достигнуть этого знания путем религиозным. Не мышление, не личное усилие человека делает его гностиком, а вступление в известное гностическое общество, вход в которое отверст только чрез различные религиозные обряды. Во всех, насколько они известны, гностических сектах существовали особые обряды посвящения, отчасти напоминавшие христианские таинства. Употребляли, например, крещение и помазание в своеобразных формах, напоминавших о языческих культах. У некоторых гностиков принятие новых адептов в общество совершалось посредством введения их в освещенный чертог, который служил символом разрешения мрачного состояния мира. Сама форма устройства гностических сект, их управление напоминают существовавшие у греков и римлян религиозные общества, так называемые θίασοι, о которых мы уже говорили.

Точно так же формы, в которых гностицизм предлагал свое учение, напоминают те, которые существовали у язычников. Известно, что, когда человек обращается к таинственному, таинственность средств, которые он использует, представляется наиболее отвечающей данной задаче. Этим, может быть, объясняется тот факт, что во всех случаях, когда человек думал обращаться к неведомой естественной или сверхъестественной силе, он употреблял непонятные заклинательные формулы. Во всяком заговоре есть какие-нибудь непонятные слова. Например, есть египетские причитания, в которых наряду с египетскими словами встречаются еврейские названия. Практика гностиков в этом отношении на них похожа: у гностиков сирийские фразы и различные еврейские слова пользуются большим кредитом. Священные молитвы в некоторых гностических сектах произносились на сирийском языке, и это, по убеждению руководителей этих сект, производило особенно сильное впечатление на присутствовавших; слова совершенно непонятные, казалось, открывали дверь в область неизвестного.

Ввели гностики в употребление и христианские воззрения. Но само содержание христианской религии представлялось им узким. Христианство давало ответы на вопросы религиозно-нравственные, но оставляло в стороне вопросы космологические или по крайней мере решало их не так, как привыкла решать их наука той эпохи. На исконный и существенный вопрос философии, каким образом из бесконечного произошло конечное, материальный мир от духовного, христианство предлагало в качестве ответа идею свободного творения из ничего, и притом в форме настолько простой, что и по содержанию, и по изложению расходилась с философской постановкой этого вопроса, так как философия плохо мирилась с логическим противоречием, потому что из ничего ничего не бывает.

Философствующие умы I и II веков не желали жертвовать ни верой, ни философски-научным убеждением. Нужно было, следовательно, согласить их между собой во что бы то ни стало. Этого можно было достигнуть двумя путями: или в самом вероучении, в книгах Священного Писания, найти тот философско-научный смысл, какой для гностиков стал дорог, или же в крайнем случае поискать принцип, который освобождал бы человека от авторитета буквы Священного Писания. Известно, как в данном случае поступают современные богословы. Если шестидневное творение представляется ненаучным с геологической точки зрения, то можно попытаться толковать Книгу Бытия не в буквальном смысле, и тогда мы будем иметь дело с периодами, которые можно растянуть в миллионы лет. Можно в известных местах подметить благоприятные фразы, отвечающие дарвиновской теории происхождения видов (Быт. I, 20, 24), а в конце концов всегда остается возможность признать, что Священное Писание говорит только языком человеческим, что Моисей писал не для астрономов и геологов, а для современных ему евреев.

Совершенно так же поступали и гностики. Они, во-первых, в Священном Писании, принятом от христиан, по крайней мере в отдельных его частях, постарались отыскать свое любимое учение и преуспели в этом посредством аллегорического толкования. Для того времени этот прием казался столь же строго научным, как теперь, например, сличение текстов и прочие филологические изыскания. Широкое применение, например, он имеет у Оригена, который иногда доходил до невероятных объяснений. Под покровом буквы гностики отыскивали таинственный и, по-видимому, более глубокий смысл, чем смысл буквальный, не стесняясь тем, что этот таинственный смысл предлагается отрывочно и предполагаемые возвышенные идеи излагаются без каких-либо внутренних связей между ними.

Но одного аллегорического толкования Священного Писания все же было недостаточно для того, чтобы построить все гностические системы. Поэтому гностики, в противовес букве Священного Писания христиан, пользуются апокрифическими памятниками как источниками высшего порядка, в которых содержится тайное и, следовательно, самое чистое учение апостолов и других лиц. Почти каждая гностическая школа основывалась на подобных апокрифах. Так, например, василидиане производили свое учение от апостола Матфия и герменевта Главкия, валентиниане от Теодада, ученика апостола Павла, офиты ссылались на учение Иакова, брата Господня, Юстин — на книгу Варуха, каиниты — на Евангелие Иуды.

Что касается формы, в которую гностики облекали свои воззрения, то она, конечно, теснее примыкает к восточным теософическим мифам, чем к греческой философии. Для нас признать гностицизм как философию кажется странным. Он распространялся не в виде философских трактатов. Скорее это были опыты поэтического изложения, не философские системы, а религиозные эпопеи. Но всякое время знает свои формы изложения. Гностики говорили не отвлеченными понятиями, а образами, живыми картинами. Богословие у них разрешалось в теогонию, а космология — в космогонию. В этом отношении они были рабами своего большей частью восточного происхождения и своего особенного отношения к священному тексту. Аллегорист, который в исторических лицах с самыми живыми конкретными чертами узнает выражение идей, совершенно им посторонних, естественно, привыкает к образности. И не только Филон или Платон, но даже Плотин, один из отвлеченных греческих мыслителей, нередко покидают язык философских понятий и прибегают к объяснению своих положений посредством образов и символов.

Гностики хотели быть не только людьми науки, но людьми, глубоко постигшими религиозную истину. В этом формальном принципе не было ничего противоцерковного. Но наука, с которой они имели дело, развивалась не на христианской почве, и в этом причина того, что в гностицизме разнородные формы язычества поглощали чисто христианские элементы.

Чтобы понять на наглядном примере, что собой представлял гностицизм во II и III веках, его полезно сопоставить с явлением более близкого к нам времени — с масонством, доступ в которое открывался только посвященным. Недостаточно было держаться тех или других мнений, которые гностицизм проповедовал, нужно было еще быть посвященным в тот или иной кружок, введенным в него. Как и масоны, гностики набирали себе адептов между различными религиозными верованиями. Некоторые из гностиков, принадлежа к какой-нибудь школе, не прерывали связи с христианской церковью, как это делали и масоны. Вступление в общество совершалось с церемониями всегда непонятными; на обрядах лежал тот же отпечаток восточного происхождения, как у масонов. И у гностиков, как у масонов, были в ходу загадочные, в высшей степени странные, таинственные имена. И гностики, как масоны, отталкивались от преданий, идущих будто бы со времен глубочайшей древности и все наилучшим образом объясняющих. Увлечение гностицизмом для того времени представлялось, с точки зрения людей образованных, ничуть не менее серьезным, чем увлечение различными формами. К тому же гностицизм, как и масонство, предлагал своим адептам мораль, выработанную в довольно высоком тоне.

Оценивая гностицизм с этической стороны, можно определить его как философию пессимизма. Он явился как результат житейского опыта. Когда пресловутая римская республика пала и заменена была монархией, это встречено было народом с радостью, так как в республике возобладало аристократическое течение в худшем его проявлении — олигархии. Если кто и оплакивал республику, то прежде всего аристократы, у которых отняли их высокое положение. Поэтому люди с радостью приветствовали монархию, которая им казалась благодеянием. Но эта радость скоро прошла. Культурный мир изжился; явились признаки физического вырождения и старческой дряхлости.

Римская империя имела в своем лоне народ, стоящий на высокой степени развития, но униженный и оскорбленный. В сущности, умный грек не знал, к чему приложить руки. Он мог работать над муниципальным устройством своего города, чтобы довести его до высокой степени гражданского устройства, и действительно среди греков были ораторы, которые утверждали, что можно довольствоваться этим. Но в слушателях подобных ораторов возникал смутный вопрос: если отечество таково, что за него стоит жить, а не стоит умирать, то стоит ли за него жить? Значит, здесь уже была достаточная почва для пессимизма.

Начало гностицизма падает на одну из печальных эпох во всемирной истории. Классическая философская мысль — уже без веры в свою силу; религия — без веры в свое содержание; политическая жизнь, которой жертвовали столь многим и которая еще видимо процветала, — и та полна зловещих предзнаменований. Рим повелевает миром, однако нет радостного ощущения достигнутой цели. Pax romana[53] уже нарушен. Варвары вторгаются в Римскую империю со всех сторон. На римском престоле чередуются выдающиеся таланты и полные бездарности. Славные древние учреждения мало-помалу превращаются в мертвые формы. Экономическая безурядица тяжко давит на провинции. Общественная нравственность в таком упадке, что наконец начинает создавать поэтов негодования; сатира и эпиграмма процветают, заглушая своим ростом поэзию идеалов. И когда наконец под влиянием чисто физических и исторических условий дикие оргии сменяются затишьем, это является не признаком нравственной силы, а доказательством полного бессилия. Даже славная эпоха Антонинов, считавшаяся лучшей эрой Римской империи, не производит, по-видимому, перемены в общем мрачном настроении тогдашних мыслителей, потому что везде встречаются признаки того, что впереди не цвет и сила, а лишь разложение. Взоры мыслителей обращаются ко временам прошедшим, а не к будущему. Все надежды возлагаются на возвращение былого. При этом в философии времени упадка заявило о себе движение гуманности, и до такой степени, что христианство могло на философию смотреть как на свою естественную помощницу. Среди философов стали появляться люди, жившие как аскеты, и вообще нравственность стала выше, чем в предшествовавшую эпоху. Но факт этот говорит о физическом упадке: не было сил для разгула, нечему было гореть и бурлить в общественном организме.

Подобные эпохи не порождают обыкновенно здорового миросозерцания. Угнетенное самочувствие сказывается и в гностических системах. Вечный вопрос о происхождении конечного из бесконечного везде здесь ставится в скорбной формуле: πόθεν το κακόν — откуда зло, которого так много в этом мире? И то, что мог бы сказать отдельный человек в одну из самых мрачных своих минут:

задает тон целому философскому направлению этой эпохи.

Таким образом, благодаря пессимистической закваске гностицизм явился как попытка разрешить вопрос о происхождении мира под философским вопросом о происхождении зла в мире. Появление христианства с его светлой идеей искупления и примирения произвело сильнейшее впечатление на умы, бесплодно мучившиеся над вопросом о зле: открывался исход новый и неожиданный. Но и эта новая идея не произвела перемены в основном тоне, потому что оказалась непонятой во всем своем глубоком содержании. Эти мыслители слишком привыкли к общепринятым философским концепциям, к установившемуся воззрению на настоящее и прошлое.

Христианство явилось как благовестие новой жизни, но при этом приходилось считаться со словами Христа о втором пришествии, которые понимались буквально — что оно произойдет очень скоро. Христиане жили в напряженном состоянии, не рассчитывая на долгое существование мира. И в этом отношении гностицизм приходил в согласие с христианством. Мир приветствовал христианство вовсе не как зарю новой, бодрой жизни; специфически христианское при взгляде со стороны обесцвечивалось и ассимилировалось грудой накопленного опыта.

Минорный мотив сказывался в гностических сектах везде и всюду — и в догматике, и в этике, в самых разнообразных формах — и в дуализме, и в пантеизме, и в суровом аскетизме, и в развратных оргиях. В минорном тоне и заключается, кажется, основное отличие гностицизма и от христианского мировоззрения, которое представляет здравый оптимизм, и даже от иудейства и классического язычества, которые, во всяком случае, не были пессимистическими.