Язычество, готовое на компромисс, было для христианства куда опаснее, чем язычество агрессивное. Как только христианство получило все права и даже обрело главенствующее положение, часть язычников, поддаваясь общему стремлению приобрести истину посредством выбора и слияния элементов разных систем, стала христианами. В каком-то смысле это вступление язычников-синкретистов в христианство было вторжением людей, намеревающихся все перестроить по-своему и захватить в свои руки христианский лагерь. Они думали, что нисколько не обязаны с вступлением в христианство оставлять свои прежние теории; напротив, они полагали, что при их помощи смогут правильно истолковать и понять христианство. Отсюда и получает начало то движение, которое известно в церковной истории под именем «гностицизм».

Гностицизм явился уже не как опыт полемики, а как опыт примирения язычества с христианством: так, интеллигентные язычники предлагали христианству соглашение. Они были согласны признать христианство в тех или иных формах, но отказывали христианству в исключительном праве на обладание истиной. Гностицизм утверждал возможность компромисса между язычеством и христианством, если последнее беспристрастно отнесется к язычеству и возьмет что у него есть лучшего. Христианство подобного компромисса не допускало.

Опасность гностицизма как некой полуверы была, с точки зрения размывания основ христианства, бесспорно, велика. Лишь странность его формы не позволяет нам сейчас видеть этой опасности; потому и кажется удивительным, что светлые умы христианства опровергали гностические теории, которые, казалось бы, сами себя душат своей нелепостью. Эта опасность была тем сильнее, что гностики говорили языком более понятным, чем христианские философы; соответственно, христианин, вчерашний язычник, склонен был отдать ему предпочтение.