Борьба христианской церкви против языческого государства закончилась со славой. Мы говорили прежде всего об одном из средств христиан — противопоставлении нравственности юридическим нормам. Но были и другие способы борьбы — борьбы силой мысли в апологиях христианских.
Обычно апологии делят на судебные и несудебные. Судебные фактически не достигали цели, как не достигают цели речи адвокатов, когда клиентов их, несмотря на блестящую защиту, обвиняют, но все равно имели большое значение, коль скоро дело касалось идей. В сущности, судебные апологии имели тот же смысл, что и несудебные: и те, и другие были формой обращения к общественному мнению, пусть даже они были адресованы императору, чем мы не должны смущаться. Такова была традиция: человек, желавший провести ту или другую мысль, писал Λόγος («Слово») и надписывал его именем императора, хотя почти никогда эти «Слова» перед императорами не произносились. Тем не менее апологии медленно, но верно достигали своей цели: они знакомили общество с христианством и разрушали предрассудки и предубеждения общества против христиан.
Язычество противопоставило христианству нс только силу государства, но и силу своей культуры. Эта сила, с одной стороны, критиковала и опровергала труды христианских писателей. Но, кроме этой отрицательной работы, в языческом мире была и положительная, выразившаяся в гносисе или, как принято выражаться, в гностицизме.
Христиане должны были завоевать право считаться не только полезными гражданами, но и носителями высоких идей. Таких идей на первых порах языческая интеллигенция за христианством не признавала. Тацит ставит христиан очень низко, видит в них отбросы человеческого рода, и если стоит за человеческое к ним отношение, то только потому, что Нерон беспричинно тиранил их. Он обвиняет христиан в ненависти к человеческому роду. Не лучшего мнения о христианах и Плиний Младший. Увидев, что в христианстве нет ничего преступного и подлежащего наказанию, он не нашел в нем и ничего положительного, а только суеверие и грубость, которые христиане отстаивают с таким упорством. Равным образом то воодушевление, с которым христиане шли на смерть, не нравилось Марку Аврелию. Он видел в этом мелодраму, разыгрывающуюся вне театральных подмостков.
Если уж такого мнения держались о христианах люди образованные и философы, то что говорить о простом народе, среди которого вращались о них представления самые чудовищные? Распространяемые в народе слухи находили иногда доверие и в интеллигенции (Фронтон, Цецилий Наталий).
Однако если во вторую половину II века так было на Западе, то на греческом востоке в это время уже намечается известного рода перемена. Во всяком случае, христиан начинают изучать, их пытаются понять. Одновременно с Марком Аврелием его друг Келье пишет против христиан «Истинное слово», затерявшееся в веках, но восстановленное почти целиком по полемическому сочинению Оригена. Келье стоит на общегосударственной точке зрения и говорит о христианах как о заговорщиках. Ориген, в свою очередь, находит смелость признать христиан заговорщиками, но самыми высокими, благодетельными; он смотрит на этот заговор как на попытку цивилизованных лиц просветить варваров. Келье относится к христианам с презрительной насмешкой и не признает за ними никакой миссии. Он говорит, что религия должна иметь свою историю, и тогда посягательство на такую религию будет тяжким преступлением. Но христианство не имеет ни давности, ни истории; поэтому оно и есть только восстание, вышедшее из самого дурного источника — иудейства и стоящее даже ниже его, потому что иудейство держится национальностью, а христианство унаследовало только одну национальную черту иудеев — склонность к бунтам, несогласиям.
Келье отстаивал законное право на существование других религиозных культов и не признавал за христианством исключительного права на существование. Если, говорит он, христианство указывает на чудеса, то о чудесах рассказывают и другие религии (например, есть сказания о неплодных, получавших детей во сне). Почему же верить одному христианству? В действительности христианство дает в культурном отношении так мало, что заимствовать у него нечего. В религиозном отношении оно дает неправильные понятия о воплощении, о воскресении и т. п. В нравственном же отношении оно не безукоризненно, потому что обращается с проповедью только к грешникам, как будто праведники виноваты в том, что они не грешники. А высокие нравственные положения, которые христианство приписывает себе, возвещены еще Платоном и сделались общим культурным достоянием. В итоге Келье делает вывод, что все учение христианства — плод обмана. Но как бы то ни было, он показывает знакомство с христианским учением, хотя черпает сведения о нем не из самого чистого источника.
Но уже около 211 года Флавий Филострат пишет биографию Аполлония Тианского, пифагорейского мудреца, в которой можно найти многие черты из жизни Иисуса Христа. Филострат пытается создать полуроман-полумиф. Аполлоний представляется им как чудотворец, путешествующий с проповедью по разным странам. Таким образом, язычество сознало нужду в идеале, который был бы конкретным выражением того, чего язычество не представляло на самом деле.
В конце третьего века против христианства выступил философ Порфирий, высокий ум, консерватор по своему направлению. Он пишет «15 слов против христиан» и здесь в сравнении с Кельсом делает шаг вперед. Если Келье вынужден был знакомиться с христианством по разным сочинениям без разбора, то Порфирий делает иначе. Он изучает Священное Писание, ищет противоречия и старается победить христиан на их почве, разбить веру христиан, доказать ее несостоятельность. Порфирий находит противоречие в том, что Христос отказывается идти на праздник Пасхи, а потом идет. Он делает упрек, что в священных книгах Ветхого Завета говорится об учреждении жертв на вечное время, а христиане их отменили. Особенно Порфирий вооружается против Книги пророка Даниила, говоря, что она написана не во времена персидского плена, а во времена Антиоха Эпифана[52] и по своему содержанию представляет много ложного. Она, говорит Порфирий, написана для того, чтобы возбудить упавший дух евреев, почему и указывает им на славное будущее, и пока пророк стоит на исторической почве, он предсказывает успешно, но после Антиоха Эпифана его предсказания оказываются неправильными.
Это воззрение на христианство не отрицательное только, но прежде всего критическое. Порфирий различает между христианскими книгами два слоя: в одних — учение Спасителя, в других — апостолов. Учение Христа, по нему, таково, что язычники с ним могут согласиться: Христос сам стоял на национальной почве, чтил богов и Себя признавал возлюбленным от Бога человеком, а Его последователи стали признавать Его воплотившимся Богом. В другом своем сочинении, «О философии оракулов», Порфирий утверждает, что на основании изречений богов можно составить такую богословскую систему, в которой не будет ни противоречий, ни недостатков. Здесь видно желание компромисса с христианством, стремление реорганизовать его, чтобы быть в состоянии выдержать борьбу с ним.
Около 300 года Иерокл, правитель Вифинии, пишет уже не против христиан, а миролюбивые «Слова к христианам». Это сочинение не дошло до нас и сохранилось только в отрывках в некоторых апологетических сочинениях христиан. Он старается отстоять язычество и противопоставляет Христу Аполлония Тианского. По его воззрению, между ними существует такое сходство, что возможно существование христианства рядом с язычеством. Христианство, однако, договариваться не захотело. Понятно поэтому, почему Иерокл сделался одним из возбудителей гонения на христиан и измышлял для них утонченные казни. Таким образом, язычество, в его лице, признало невозможным бороться с христианством на идейной почве и прибегло опять к гонениям, требуя хотя бы компромисса, который для христианства был невозможен.
Таким образом, движение языческих умов совершило поворот в отношении к христианству. Оно началось с презрения, отрицания христианства, затем посвятило ему несколько более внимания и, увидев, как трудно оспаривать это воззрение, кончило совершенным признанием его с требованием лишь реформы, как от язычества, так и от христианства, а в лице Иерокла отказалось и от реформы, требуя только соединения с язычеством. Но христианство не приняло подобного предложения, ибо хотело быть религией всемирной.