Теперь уже выходит из употребления схема, по которой гонений насчитывалось десять. Эта цифра не имеет под собою твердой исторической почвы (их можно насчитать и больше, и меньше). Появилась она довольно давно, но только потому, что число гонений хотели приурочить к десяти казням египетским или к десяти рогам апокалипсического зверя.
Точно определить особенности преследования христиан при отдельных императорах затруднительно. Но, в общем, все согласны, что христиане первоначально жили под покровом дозволенной иудейской религии и со стороны правительства преследованию не подвергались. Положение сменилось при Траяне: христиане были признаны последователями религии недозволенной и в принципе объявлены подлежащими наказанию, но инициатива преследования была предоставлена государством самому обществу. Наконец, последний период гонений, с Деция, характеризуется тем, что само правительство принимает на себя почин в преследовании христиан. Таким образом, история гонений на христиан распадается на три периода: первый простирается до времени Траяна, второй — до Деция, третий — до конца гонений.
Первый период, по мнению большинства ученых, обнимает время от начала христианства до царствования императора Траяна. Каковы были отношения к христианству императоров в эту раннюю пору существования христианства? Когда государство осознало действительный характер своего противника? Когда собственно начались гонения? Обыкновенно хронологически первым считается гонение при Нероне; но было ли возможно тогда гонение на христиан за самое имя Христово? Легко допустить, что христиане в это время были просто жертвой недоразумения и подверглись бы преследованию, если бы и не были христианами, а держались бы другой религии, но не римской; их могли бы преследовать просто как иностранцев. Требуется выяснить, возможно ли было к 64 году сознательное отношение римской власти к христианскому вопросу? Несомненно ведь, что, по меткому выражению Тертуллиана, церковь выступила под покровом дозволенной иудейской религии.
Так как христиане вербовали прозелитов преимущественно среди иудеев или на почве, которая была подготовлена последними, то естественно было смешать их с иудеями и принимать за иудейскую секту.
Положение христиан до гонения при Нероне
История не сохранила никаких следов отношений между христианством и императорами в царствование первых двух императоров, Тиберия (14–37) и Гая Калигулы (37–41). Известие, будто Тиберий, получив от Пилата донесение об Иисусе Христе, хотел причислить Его к числу римских богов, не имеет характера исторического факта и едва ли заслуживает опровержения.
Первым преследованиям христиане подверглись в царствование императора Клавдия (41–54), но совместно с иудеями и вследствие смешения с ними. Дружественно расположенный к иудейскому царю Ироду Агриппе, которому он отчасти был обязан даже своим престолом, Клавдий в первый год своего правления, принимая меры против беспокойного иудейского населения, ограничился лишь тем, что запретил религиозные собрания в Риме. Наиболее набожные иудеи признали после этого свое положение в Риме невозможным и выселились из столицы. Уже ко времени после смерти Ирода Агриппы, то есть после 44 года, нужно относить другую меру, о которой говорит один только Светоний, — что Калигула «иудеев, производящих беспорядки и волнения по почину Хреста, выгнал из Рима».
В этом историческом свидетельстве чувствуется первый след прямого столкновения между императором и христианством, хотя, впрочем, такое толкование многими учеными оспаривается. Одни обращают внимание на то, что свидетельство Светония по самому существу дела неясно. Светоний, несомненно, знал христиан как особое религиозное общество и высказался бы яснее, если бы имел в виду именно их. Другие предполагают даже, что в то время в Риме действительно явился какой-то бунтовщик Хрест, действовавший между иудеями. Это толкование самое близкое к букве текста известия; но ни о каком таком бунтовщике не знает история. Поэтому значительное большинство ученых полагает, что под «Chrestus» разумеется именно Христос. Светоний писал тогда, когда христиане уже известны были под их собственным именем, но бесспорно, что Иисуса Христа называли иногда Хрестом. «Хрестос» (Χρηστός — полезный) в устах греков звучало понятнее, чем «Христос» (Χριστός). Во всяком случае, нет оснований предполагать, что дело идет о каком-то особом Хресте, а не об Иисусе Христе.
Сделано было остроумное предположение, что в данном случае иудеи поплатились гонением за апостольский собор, который принял решение о необязательности обрезания и произвел полный разрыв между иудеями и христианами; после этого вопрос о Христе оживленно дебатировался в римских синагогах, и здесь громко произносилось имя Христа, что дало повод заподозрить появление среди иудеев какого-то агитатора; для прекращения этих волнений римские власти и принуждены были изгнать иудеев и заодно христиан. Это происшествие падает на период между 51 и 54 годами и вовсе не показывает, что в Риме имели в то время представление о христианстве и его характере и что римское правительство тогда отличало христиан от иудеев.
Этого нельзя предполагать и для более позднего времени, когда на христиан обрушилось гонение Нерона: оно плохо гармонировало бы с некоторыми известными нам из апостольской истории фактами. Достаточно, в самом деле, припомнить некоторые обстоятельства, рассказанные в Книге Деяний апостольских. Все они падают на царствование Нерона (54–68).
Первый случай (Деян. XVIII, 12–17) имел место в Коринфе. Апостол Павел по обвинению иудеев привлечен был к суду римского проконсула Галлиона. Иудеи обвиняли Павла в том, что он учит людей чтить Бога не по закону. Но проконсул не допустил Павла до защиты и отклонил от себя ведение процесса, в котором не хотел быть судьей. Он не усмотрел в поведении Павла ничего такого, за что должно было бы преследовать его законом. Все дело в глазах проконсула было религиозным спором в пределах иудейства, вмешиваться в который он не имел ни обязанности, ни охоты, а иудеи не разъясняли, что Павел стоит вне дозволенной религии иудейской.
Или же другой случай (Деян. XXI, 27 и далее). Комендант Иерусалима, Клавдий Лисий, точно так же, по обвинению иудеев, захватил апостола Павла, но только потому, что принимал его за одного египетского бунтовщика. Скоро, однако, разъяснилось, что предмет пререканий апостола с иудеями есть чисто религиозный. Но Лисий не освобождает Павла, как это сделал Галлион, потому что бунт целого Иерусалима совсем не то, что уличные беспорядки коринфских евреев. В то же время Лисий и не подозревает, что апостол стоит за границами дозволенного иудейства: он представляет его на суд синедриона, и сам апостол принял такую постановку дела. Комендант понял только то, что спор идет из-за религии, что спор этот чисто иудейский и что в Павле нет никакой вины, достойной уз или смерти. С этим отчетом он и отослал Павла к дальнейшему суду. На суде перед прокуратором Антонием Феликсом (Деян. XXIV) выяснилось не больше того. Иудеи, правда, называют апостола представителем «назорейской ереси», но хотят судить его по своему закону. Апостол факта принадлежности к «назорейской ереси» не отвергает, но отклоняет обвинение ссылкой на то, что он и теперь стоит, в сущности, на почве иудейской религии, служит Богу отцов, веруя всему, написанному в законе и пророках. Из всего этого разговора Феликс мог вынести только то, что идет религиозный спор между иудеями. Феликс изъявил желание подробнее узнать об этом учении, и на этом процесс остановился. Порций Фест, сменивший Феликса, тоже решил, что это спор религиозный (Деян. XXV, 18–19) и что Павла, если бы он не потребовал суда у цезаря, можно бы и освободить (XXVI, 31–32).
Таким образом, в 58–60 годах представители римской власти после длинной процедуры не увидели, что стоят пред фактом новой, не разрешенной римским правом религии; «назореи» казались им одним из многих толков, на которые распадалась дозволенная иудейская религия. Выходит, что даже лица, проходившие свою службу в Палестине, следовательно, имевшие более возможности ознакомиться с истинным характером христианства, не понимали его сущности и не отличали от иудейства. И явившись весной 61 года в Рим, апостол пользовался свободой для проповеди своего учения.
Тем не менее нужно признать, что через какие-нибудь четыре года правительство организовало в столице Римской империи процесс против христиан именно из-за религии и вело его так, чтобы не затронуть ни одного иудея.
Гонение при Нероне
Сохранившееся более или менее подробное известие Тацита о гонении на христиан при Нероне содержит в себе довольно много неясного. Это гонение началось по обстоятельству совершенно частному. В ночь с 18 на 19 июля 64 года в Риме случился пожар. Вначале загорелись лавки, окружавшие Circus Maximus[16]. Шесть дней и семь ночей неудержимо бушевало пламя, а полностью оно затихло только через десять дней. Из четырнадцати частей города уцелели лишь четыре, три части выгорели дотла, а в семи остались немногие полуобгоревшие дома. Нерона в это время не было в городе: он был в Антиуме и прибыл, когда пылал его золотой дворец. Он постарался облегчить участь пострадавших. Но, несмотря на это, народная молва упорно обвиняла его самого в поджоге; носились слухи, будто Нерон с близлежащего холма наслаждался зрелищем пожара и под игру на лютне воспевал среди приближенных пожар Трои. Чтобы отклонить эту молву, Нерон решил найти других поджигателей и начал известный процесс против христиан. Комиссия открыла свои заседания спустя несколько недель после пожара.
«Чтобы заглушить эту молву, — рассказывает Тацит, — Нерон выставил виновниками людей, которых народ и без того ненавидел за их пороки и называл христианами. Основатель этой партии Христос, в царствование Тиберия, прокуратором Понтием Пилатом казнен смертью. На первый раз подавленная, теперь эта зловредная секта снова появилась, и притом не только в Иудее, но и в столице, куда стекается и где громко о себе заявляет все, что есть неестественного и постыдного. Таким образом, сначала были схвачены те, которые себя признавали христианами, а затем по их указанию захвачено было множество лиц, которых и уличили не столько в поджоге, сколько в ненависти к человеческому роду». Их-то Нерон и подверг изысканным казням. И «хотя эти люди были виновны, но они возбуждали к себе жалость и сострадание, потому что гибли не для общего блага, а для удовлетворения жестокого каприза одного (тирана)».
Основные черты рассказа Тацита ясны; но в понимании подробностей ученые расходятся. Есть два крайних толкования. Одни полагают, что процесс при Нероне был гонением на христиан в собственном смысле, гонением за их религию, что на этот именно пункт и указывает Тацит. «Те, которые признавались, были арестуемы и наказываемы». Признание, очевидно, в принадлежности к христианству, являлось началом самого процесса. Предполагать, чтобы христиане сознавались в поджоге и вследствие этого привлекались к ответственности, было бы невероятно. В высшей степени характерным представляется и то, что во всем этом процессе об иудеях нет и речи: христиане стоят как совершенно отличная от иудеев секта, а это возможно лишь в том случае, если причина процесса в религии. То, что этот удар не затронул ни одного иудея (хотя повод к этому был достаточный: еврейские кварталы не сгорели), служит, по мнению представителей этой точки зрения, свидетельством в пользу того, что римское правительство весьма отчетливо различало христиан и иудеев и первых признавало последователями недозволенной религии.
Другие ученые доказывают прямо противоположное: что этот процесс был направлен против иудеев вообще, а не против христиан, что разговор шел только о пожаре, и если процесс — в изложении Тацита — получил оттенок религиозного гонения, то это лишь потому, что Тацит, живший позднее Нерона, когда христиан уже знали как последователей вредной секты, перенес на события царствования Нерона черты своего времени. Таким образом, все гонение Нерона, согласно этому взгляду, есть обыкновенное преследование вредных для общества людей — поджигателей, а в остальных подробностях неправдоподобно.
Критика того и другого мнения и точный анализ рассказа Тацита оставляют место для более надежного среднего пути. Тацит выразился неопределенно: «те, которые признавались, были наказываемы». Очевидно, из текста ничего невозможно выжать, а потому необходимо сделать несколько предположений. Самое благоприятное для Тацита предположение будет то, что он изучил дело христиан по более полно составленным известиям, и если выражается неясно, то причиной этого служит или его аристократическое презрение к христианам, в силу которого он не считал нужным выражаться об этом деле точно, или же неясности были в самих известиях. Нужно поставить, таким образом, вопрос: что это были за известия?
Исходным пунктом для автора известий, которыми пользовался Тацит, могла быть просто народная молва, обвинявшая в поджоге Нерона, который желал на развалинах Рима построить новую столицу по своему вкусу. Здесь возможно одно из двух: или Нерон действительно приказал поджечь Рим, или же он к этому непричастен. Если он участвовал в поджоге, то не могло быть и речи о действительных виновниках пожара. В этом случае сам Нерон отлично понимал, что их найти невозможно, и если он давал приказы о розыске виновных, то единственно для того, чтобы отклонить молву о своей виновности и найти людей, в виновность которых толпа легко могла бы поверить. Но если Нерон и не имел никакого отношения к поджогу, то он понимал, что вряд ли толпа отличит правого от виноватого; в виновность же действительных поджигателей народ мог бы и не поверить. Таким образом, необходимо было найти таких лиц, в виновность которых все легко поверили бы. Ясно, что о правосудии здесь не может быть и речи. Само собой разумеется, что если Нерон, поставленный в такое положение, в каком он оказался, отдал приказ найти виновных, то они, хотя бы и невинные, должны были найтись. Нерон не настолько церемонился с правосудием, чтобы оставить дело без расследования за отсутствием виновных. Римская полиция должна была найти их, раз был получен приказ.
Нужно было начать с подонков общества, с тех, кто был более или менее беззащитен; не с сенаторов же было начинать обвинение. Положение судей было затруднительное: пожар начался в той части города, где жила самая беднота и иностранцы. Раз беднота сама пострадала от пожара, то ее подозревать в поджоге было бы невероятным, и нужно было найти лиц, по преимуществу зловредных. Направить преследование против нелюбимых римлянами иудеев было невозможно, потому что им покровительствовала жена Нерона Поппея Сабина, иудейская прозелитка; этим самым они in corpore[17] были поставлены вне преследования. Но это не значит, что не пострадал ни один из них, потому что Поппея Сабина, конечно, не могла знать всех иудеев и всех защищать. Одним словом, поднять гонение против иудеев как иудеев было невозможно. Но начать допрос с иудеев было можно. В недостоверной в своей главной массе подложной переписке между апостолом Павлом и философом Сенекой есть одно письмо, которое касается этого процесса. Оно изобилует фактическими подробностями, которые заставляют предполагать, что автор имел под рукой какие-то действительно исторические источники. Там есть любопытное показание: «христиан и иудеев, как это бывает обыкновенно, казнили смертью, как виновников пожара». Так что нет оснований утверждать, что иудеи вообще никак не пострадали. Нарочитого указания ловить только христиан, очевидно, не было.
Дело началось с того, что отданы были под суд «те, которые признавались». Но люди, находящиеся в здравом уме, никогда не сознались бы просто так. Христиане по своим религиозным убеждениям совершить преступление не могли. Но и настоящие преступники тоже не сознались бы, потому что знали, какое наказание их ожидает. Однако римские следователи на были столь тупоумны, чтобы прямо ставить вопрос о поджоге, ибо ответ мог получиться только отрицательный. А поэтому предлагались косвенные вопросы, на который и безразличный сам по себе ответ мог послужить уликой. Христианина спрашивали: где ты был в такую-то ночь? Мы не знаем, где находилось место богослужения первых христиан; возможно, что оно помещалось в сгоревшей части города, куда в ночь пожара христиане могли собраться, например, для поминовения какого-либо влиятельного члена христианской общины, и по этому случаю совершали агапы[18]; если христианина спрашивали, был ли он там-то в такую-то ночь, он мог с чистой совестью ответить: да, был. А понятие fate ri[19] ничего больше и не выражает, как то, что на предложенный вопрос отвечают: да. Но этого достаточно было, чтобы римская власть признала христиан виновными. В доказательство того, что они не поджигали город, христиане могли указывать на свидетелей и bona fide[20] перечислить участвовавших в богослужении; отсюда явился невероятный факт доносов христианина на других членов общины. Они не подозревали, к чему приведет их признание, а приводили имена, чтобы доказать свою невинность; ибо такие преступления совершаются тайно, отдельными лицами, и отнюдь не в массе, что сопряжено с оглаской. Против христиан были пущены вообще косвенные улики — дескать, это такие люди, которые имеют odium generis humani[21], и, следовательно, они могли совершить поджог. Следствие, очевидно, доставляло гораздо больше материала для обвинения христиан в ненависти к человеческому роду, чем в пожаре. Таким образом, процесс, начавшийся следствием о поджоге, мало-помалу принял религиозную окраску, хотя вопрос о дозволенности или недозволенное™ христианской религии во всей своей принципиальности так и не был поднят.
Таким образом, следует признать, что религия служила если не причиной, то по крайней мере юридическим основанием для начала этого процесса. Искали поджигателей; но для самой римской полиции того времени нужна была примета, по которой можно было бы искать этих поджигателей, и их надеялись открыть в рядах последователей какой-то подозрительной религии. Стало быть, при Нероне христиане пострадали за имя Христово. Но их могли привлечь к ответственности и как иностранцев. То, что они были христианами, служило только промежуточным звеном в обвинении. Их обвинили именно в поджоге, и озверевший народ именно за поджог требовал бросить в огонь их самих; поэтому несчастных зашивали в просмоленные одежды и поджигали, освещая этими факелами императорские сады во время народного гулянья.
Гонение на христиан, или, выражаясь точнее, процесс римского пожара при Нероне начался никак не раньше августа 64 года или, может быть, даже в сентябре. По мнению ряда историков, гонение не было продолжительным. Некоторые полагают, что все ограничивалось гонением в Риме в 64 году и не продолжалось даже до 65 года, причем преследование распространялось только на христиан, живших в Риме и его окрестностях, и не было всеобщим.
С гонением Нерона церковное предание ставит в связь мученическую кончину апостолов Петра и Павла. Хронология того и другого факта остается очень спорной. Те ученые, которые предполагают, что гонение ограничивалось стенами Рима и не продолжалось даже до 65 года, вынуждены относить мученическую кончину апостолов к 64 году. Но те, которые склонны думать, что гонение продолжалось несколько лет, относят смерть одного Павла или обоих апостолов к следующим годам, чаще всего к 67 году.
Факт мученической кончины Петра в Риме засвидетельствован так давно и столь многими свидетелями, что не представляется никакой возможности отрицать его. Возможно, апостол Петр скончался именно в этот период, потому что сама форма его распятия вниз головою говорит об утонченной мучительности казни. Но относительно апостола Павла существует твердое церковное предание, что он умер, будучи римским гражданином; во время же той бойни, которая происходила при Нероне, едва ли кто-либо вспомнил бы о римском гражданстве тарсского иудея. Я думаю, что он умер гораздо раньше, в 62 году. То обстоятельство, что в наше время во всех церквах христианских память их совершается 29 июня, не может служить указанием времени их кончины, потому что эта дата обозначает перенесение мощей.
Гонение при Домициане
Так называемое второе гонение на христиан было в последние годы царствования Домициана (81–96).
Тит Флавий Домициан принадлежал к числу самых подозрительных государей, которых знала Римская империя. Он постоянно склонен был опасаться заговоров, и, может быть, ни при одном из римских императоров философам и вообще лицам, почему-либо казавшимся подозрительными, не жилось в Риме так плохо, как при этом государе. Весьма много сенаторов староримского образа мыслей были казнены или изгнаны. Имущество казненных отбиралось в казну; родственники и жены их были изгоняемы. С политической подозрительностью императора связан и следующий факт. Домициану показались подозрительными давидиты, то есть потомки Давида, жившие в Иерусалиме. Как члены древнего иудейского дома они, казалось Домициану, могли предъявить претензии на иудейский престол. Поэтому были вызваны в Рим в числе других внуки Иуды, родственника Иисуса Христа. Но когда эти иудеи показали, что вся их собственность состоит из девяти тысяч динариев, притом не в наличной сумме, а в недвижимой собственности в виде 39 плефров[22] земли, за которую они платили подать и которую обрабатывали собственными руками, император понял, что подобные претенденты, с покрытыми мозолями руками, если бы даже у них явилась мысль о правах на престол, не могли быть опасными для него; поэтому он отпустил их без всяких дальнейший последствий.
Другой характеристичной чертой царствования Домициана являются фискальные меры для пополнения истощившейся императорской казны. Чего стоило одно только царствование Нерона, обошедшееся Риму чрезвычайно дорого. Нерон хотел быть щедрым до безумия. Одному своему любимцу за самую ничтожную услугу он подарил 2,5 миллиона динариев. Мать, желая удержать его от такой безрассудной траты, велела все подаренное серебро и золото собрать вместе и показать Нерону, но последний, увидев эту гору, сказал: «Я не знал, что это так мало, — добавьте еще половину». Из-за таких безумных трат при предыдущих правлениях Домициан вынужден был прибегнуть к понижению курса монеты и новым налогам. Так появился fiscus judaicus[23], выродившийся из подати на храм иерусалимский, которую, собственно, должны были вносить лишь первородные, но в действительности вносили все евреи. Как бы в насмешку над религией евреев их заставили вносить эту подать на храм Юпитера Капитолийского. Чтобы избавиться от этого налога, многие отказывались от иудейства, хотя и были обрезаны. Во избежание таких невыгодных для императора затруднений предписано было подвергать заподозренных в иудействе медицинскому осмотру с целью выяснения: был ли обрезан он, или нет. Многие, вовсе не имевшие отношения к иудейству, вносили подать, лишь бы избавиться от осмотра. Такой порядок взыскания сделал подать ненавистной не только для иудеев, но и для всего римского народа.
Скорее всего фискальные меры Домициана затрагивали и христиан, поскольку их смешивали с иудеями. Христиане как не принадлежащие к обрезанным, понятно, отказывались платить, что, естественно, заставило обратить на них внимание. Когда же следствие выяснило, что многие христиане имеют не семитическое происхождение, а христианство живет не естественным ходом, но поддерживается прозелитизмом, они подвергались преследованию.
Таким образом, если при Домициане христиане и были преследуемы, то наравне с иудеями. При этом говорить о гонении на христиан при Домициане можно только в последние восемь месяцев его царствования.
Одно случайное обстоятельство сделало это гонение предметом особенного внимания ученых новейшего времени. У римского консула и писавшего на греческом историка Диона Кассия в отделе о гонениях Домициана, не сохранившемся до нас, но дошедшем в позднейшем пересказе константинопольского патриарха и литератора Иоанна Ксифилина, говорится, что в самом начале 96 года был казнен консул прошедшего 95 года Тит Флавий Климент, родственник императора, по обвинению в «άθεότης». По Светонию, он казнен за величайшую небрежность (contemptissima ignavia) при исполнении своих обязанностей. Жена казненного, Флавия Домитилла, также родственница императора, была сослана, по одним источникам, на остров Пандатерию, по другим — на Понтию. Этот Тит Флавий был двоюродным братом Домициана, причем император прочил сына его в наследники престола.
Процесс против Флавия Климента затронул и других лиц, которые приняли иудейские обычаи и уклонились в иудейскую религию. Одни из них были казнены, у других конфисковано имущество, третьи сосланы. Казнен был также Глаб-рион, консул 91 года, по обвинению, впрочем, не имеющему ничего общего с безбожием.
Ученые нашего времени высказывают относительно этого Климента очень остроумные соображения. Так, некоторые отожествляют его с Климентом, епископом римским, от которого осталось известное Послание к Коринфянам, предполагая, что христианское предание из этого Климента, консула языческого, сделало древнеримского епископа. Но признать это — значит допустить слишком большую свободу в объяснении фактов. Оставив в стороне этих ученых, можно спросить, был ли консул Климент христианским мучеником?
В положительную сторону при решении этого вопроса склоняются многие авторитетные исследователи. Конечно, «величайшая небрежность» могла характеризовать и христианина: в глазах культурного язычника христианин мог представляться inofficiosus (небрежным в исполнении своих обязанностей). Но заключать отсюда, что Климент был христианином, было бы очень смело и даже обидно для христианства. Обвинение в безбожии — άθεότης, crimen sacrilegii — могло быть возводимо и на какого-нибудь язычника, в особенности при таком императоре, который называл себя не только Dominus, но и Deus. Достаточно было опустить титул «бога», увлекаясь привилегированным положением и родственными связями с императором, чтобы быть обвиненным в άθεότης. Затем, не видно, чтобы казненный Климент обвинялся в иудейских обычаях. Таким образом, Тит Флавий Климент вряд ли не был христианином. Если бы он был христианином, то предание не забыло бы его. Правда, церковное предание не сохранило имен многих мучеников. Но одно дело забыть какого-нибудь раба, дровосека, иное — верующего из дома цезарева. Допустить это — значит предположить очень странную забывчивость в христианах первых веков. Если бы Флавий Климент был христианином, то едва ли были бы возможны слова Тертуллиана, что и «императоры сделались бы христианами, если бы могли быть христианами». Да и Евсевий Кесарийский, отец церковной истории, не был таким непроницательным ученым, чтобы не отметить такого факта. Но он не делает ни малейшего намека на христианство Климента. При этом он положительно говорит о христианстве Домитиллы, ссылаясь на свидетельство до нас не дошедшего языческого писателя Бруттия или Бреттия (III век). Известие о христианстве Домитиллы является для нас тем более достоверным, что христианство вообще проникало в высшие сферы скорее через женскую половину.
С гонением Домициана церковное предание связывает ссылку на остров Патмос Иоанна Богослова. Об этом говорится уже у Евсевия, который ссылается в данном случае на одного из отцов церкви Иринея Лионского. Предание о том, что предварительно апостол Иоанн при Нероне был вызван в Рим и, брошенный здесь в котел с кипящим маслом, остался невредимым, есть у Тертуллиана.
Век Антонинов
18 сентября 96 года Домициан пал жертвою заговора, вызванного, между прочим, казнью консуляра[25] Флавия Климента. Преемником его стал император Кокцей Нерва, престарелый сенатор, правивший всего год и несколько месяцев (96–98). Домициан оставил ему, по-видимому, множество дел, возбужденных против подозрительных личностей. Но новый император отдал приказ о прекращении всякого следствия по обвинению в άσέβεια и совращении в иудейские обычаи, а политических изгнанников царствования Домициана возвратил в Рим. В первый же год своего правления он отменил «иудейский фиск», чем заслужил особенную признательность сената, выбившего в честь этого факта монету с надписью: «За отмену клеветы из-за иудейского фиска» (fisci judaici calumnia sublata).
Нерва открывает своим царствованием одну из самых блистательных эпох в истории Римской империи. Все пять императоров этой эпохи (Нерва, Траян, Адриан, Антонин, Марк Аврелий) оставили по себе память как самые лучшие императоры, optimi imperatores, как цвет цезарей. Они высоко стояли и как нравственные характеры. То случайное обстоятельство, что четыре первых императора не имели потомства, побудило их ввести систему усыновления «достойнейших». И в общем, надо признать, выбор императоров был чрезвычайно удачен. Благороден был престарелый Нерва, но еще выше оказался его преемник Траян (98—117).
Человек, уже прежде прославившийся военными подвигами, он гражданскими качествами превзошел свою военную славу. Его отличала необыкновенная ровность характера. Он был образцовым блюстителем старых римских прав. Любим народом Траян был необычайно. Три начала были положены им в основу своего правления: 1) добрый римский консерватизм, поддержка древних учреждений, не исключая и остатков римской свободы и влияния сената; 2) в связи с этим забота о реставрации прародительской римской религии, к которой Траян относился со строгой внимательностью; наконец, 3) гуманность, отвечавшая природному характеру Траяна; он показал ее, между прочим, и в том, что серьезно поддержал благотворительные начинания Нервы и основал приют для призрения детей. Траяна хорошо характеризуют слова, которые он сказал, вручая меч префекту претории: «Употребляй этот меч в мою защиту, если я буду царствовать хорошо, и против меня, если я буду дурным государем». Вообще Траян оставил по себе славу столь правосудного и доброго государя, что до самого IV века народ, приветствуя нового императора, обыкновенно восклицал: «Будь счастливее Августа и добрее Траяна!»
Преемником Траяна был усыновленный им Адриан (117–138). Как характер он нравился римлянам гораздо менее своего предшественника. Находили, что в нем было слишком много искусственного. Народ инстинктивно чувствовал в его чертах недостаток чего-то исконно римского и называл его Graeculus[26]. В самом деле Адриан обнаруживает в чертах своего характера много такого, что заставляет подозревать, не был ли он предрасположен к помешательству. Может быть, с этим связаны жестокие казни знатных римлян, омрачившие последние годы его правления. Поэтому его причисление к сонму богов прошло не без сопротивления и состоялось только благодаря усилиям Антонина Пия.
Но зато правление самого Антонина составляет кульминационный пункт всей эпохи, которая потому и называется эпохой Антонинов. Антонину (138–161) было дано прозвище Пий (Pius), что значит не столько благочестивый в религиозном смысле, сколько деликатно нежный, человечный в отношении к людям. Он представляется историками почти безупречным человеком. Кровь в его царствование лилась мало и внутри империи, и даже на границах, правление характерно было процветанием провинций. Хотя умер Антонин в возрасте более чем семидесяти лет, смерть его была встречена с таким горем, как если бы он скончался молодым юношей. Его обожествление прошло без малейшего затруднения.
Преемник Антонина Марк Аврелий (161–180) как характер ниже Антонина. Ему недоставало той естественности и общедоступности, которая отличала его предшественника; но и Марк снискал у историков славу возвышенного характера. Это был человек высокообразованный, преданный занятиям философией до такой степени, что современники считали его одним из наиболее серьезных философов своего времени, и когда нужно было выступить в поход против германцев, то приближенные просили императора на всякий случай обнародовать сочинения, чтобы они не погибли, если случится какое-нибудь несчастие. Держал он себя, несмотря на некоторую шероховатость характера, так, что молодые признавали его отцом, равные по летам — братом, а старшие — сыном. Его политические соперники считали его занятия философией пороком и называли его anicula philosopha (старушонка-философесса). Они признавали, что лично он совершенно безупречен, но обвиняли его в том, что он слишком плохо следит за происходящим в провинциях и позволяет бесконтрольно обогащаться сановникам. Тем не менее Марк Аврелий пользовался такой любовью народа, что почти всякий подданный имел его изображение среди домашних богов, и считалось почти за святотатство, если кто-либо, обладавший средствами для приобретения изображения императора, не имел его.
В сознании отдаленных потомков Антонины олицетворяли счастливую эпоху Римской империи. В принятии последующими императорами имени Антонин видели нечто большее, чем политическую программу; многим оно представлялось божественным именем, в нем находили палладиум[27] процветания Римской империи. Когда сын Марка Аврелия, Коммод, положивший конец блестящей эпохе Антонинов, вздумал назваться Геркулесом, его современники недоумевали, зачем он, называясь Антонином, хочет принять еще одно божественное имя. Избранный в 217 году императором Опеллий Макрин счел нужным подкрепить свое положение на престоле именем Антонина и присвоил его своему юному сыну Диадумену, сделав его соправителем. Но необходимо было, чтобы с этим согласилось войско, и когда это случилось, Макрин отправил жене такое письмо: «Счастье, которое выпало нам на долю, не поддается никакому описанию. Ты, может быть, подумаешь, что я говорю о том, что я сделался императором: не велико это счастье; ведь слепая судьба иногда возводила на престол и людей недостойных. Нет, я говорю о другом: я стал отцом Антонина, ты стала матерью Антонина». Впрочем, ни Макрину, ни его сыну-соправителю это не помогло — вскоре оба были убиты. Для довершения характеристики уважения к имени Антонина можно сказать еще о том, что когда в 222 году вступил на престол Александр Север и принял в качестве императора имя Аврелия, то войско и граждане просили его также назваться Антонином — на том основании, что раз уж он стал Аврелием, то должен быть и Антонином. Север вынужден был вступить в объяснения, что не сделал это единственно потому, что считает себя недостойным носить божественное имя.
Вот какая славная эпоха открывается в Римской империи со смертью Домициана. Но для христиан это было время, когда их положение сменилось к худшему. Именно в этот период снимается тень иудейской религии, прикрывавшая доселе христианство в глазах правительства. Под какими влияниями совершилась эта перемена, вызвавшая новое отношение к христианству, ответить сложно — на этот счет нет прямых данных. Но можно догадываться, что перемена произошла не без влияния двух факторов: с одной стороны, падения Иерусалима в 70 году[28] и прекращения национальной и государственной самостоятельности иудеев, с другой — более широкого распространения христианства. Не только народ, но и само правительство признает теперь христианство под его собственным именем и отличает его от иудейства.
Падение Иерусалима для всех евреев, конечно, было событием весьма прискорбным. Между тем не так должны были смотреть на этот факт христиане. Они здесь видели новое свидетельство божественного происхождения христианства, потому что в падении Иерусалима исполнилось с точностью предречение Спасителя. Таким образом, христиане и иудеи не могли не отличаться своим отношением к этому событию. И правительство, вероятно, заметило, что из предполагаемых иудеев одни смотрят на падение Иерусалима как на факт прискорбный, а другие рассматривают его как собственную победу.
Первоначально христианство в значительной степени распространялось между иудеями. Иудеи рассеяния были живым нервом, по которому распространялся ток христианства; в среде язычников семя христианства заносилось прежде всего туда, где существовали иудейские колонии. Но впоследствии, в особенности в центре Римской империи, христиане в преобладающей массе были уже не еврейского происхождения.
В результате секта утратила в глазах римского правительства свой национально-еврейский отпечаток. В ней уже ничего не было иудейского, и было очень хорошо известно нееврейское происхождение ее последователей. И может быть, именно правление Домициана с его fiscus judaicus наиболее ясно установило различие между иудеями и христианами.
Рескрипт Траяна и его значение
От Траяна с его гуманным характером христиане, по-видимому, должны были ожидать только хорошего. Но по фатальному стечению обстоятельств они были заинтересованы в том, чтобы римский престол занимали, напротив, люди недостойные. Чем больше императоры обращали внимание на ход государственных дел, тем хуже это отзывалось на христианах. При Траяне появился рескрипт, который надолго определил неправоспособное положение христиан в Римской империи. Тут мы должны обратиться к переписке между Траяном и Каем Плинием Секундом, подлинность которой, правда, не всеми признается бесспорной. Большинство ученых, однако, не считает возможным отрицать ее историческую достоверность.
Вероятно, в конце 111 года Кай Плиний Секунд, консул 100 года, личный друг Траяна, прибыл в Вифинию в звании императорского наместника этой страны (legatus Trajani Augusti pro praetore consularis). Плиний был прекрасный юрист и оратор и, кроме того, хороший сельский хозяин. С Траяном он находился в самых близких, дружественных, можно сказать, отношениях. Император мог положиться на него в чем угодно как на такое лицо, которое не могло изменить ему.
Вифиния принадлежала к императорским провинциям. Провинции делились на сенатские и императорские; сенат заведовал давно покоренными и умиротворенными, в которых уже не могло быть восстания; император как главнокомандующий римских войск — пограничными и недавно покоренными. В сенатские провинции назначались проконсулы, в менее важные — преторы, а в императорские — legati Augusti pro praetore consulares. Вифиния имела несчастие попадать в руки дурных правителей. Смена их сопровождалась обвинениями со стороны вифинцев во взяточничестве. Из предшественников Плиния двое оставили по себе особенно дурную память: вифинцы вели против них процессы в самом Риме. Естественно было после этого для такого государя, как Траян, позаботиться дать провинции наидостойнейшего правителя. Именно поэтому его выбор пал на Плиния, человека гуманного, высокообразованного и, безусловно, честного. Богатство Плиния было колоссально; он был образцовый хозяин, и сила его заключалась в финансовых дарованиях. Вот этого-то образцового хозяина послал император в истощенную взяточничеством провинцию, экономика которой находились в страшном расстройстве. Здесь и пришлось столкнуться Плинию с христианами и христианским вопросом в таком объеме, что он вступил в переписку с императором.
Вероятно, в конце 112 года он обратился к Траяну с письмом следующего содержания: «Считаю своим священным долгом обратиться к тебе, государь, за разъяснением тех вопросов, которые возбуждают во мне недоумение. Я никогда не бывал при процессах против христиан». Таким образом, Плиний о таких процессах уже знает и указывает на них как на факты. Очевидно, эти процессы уже происходили до вступления Плиния в управление Вифинией — или при Нерве, или при Траяне. Но нельзя думать, что здесь имелись в виду процессы при Домициане, потому что ссылаться на этого императора в ту пору значило класть пятно на правление Траяна. «Поэтому я не знаю, о чем их обыкновенно допрашивают и за что и в какой мере наказывают, — продолжает Плиний. — Я находился в немалом затруднении, признавать ли различие их по возрасту, или совсем не следует различать несовершеннолетних от более крепких, давать ли прощение за раскаяние, или тому, кто когда-либо был христианином, отречение от христианства не приносит никакой пользы, казнить ли их за самое имя (nomen ipsum) при отсутствии других преступлений, или за преступления (flagitia), стоящие в связи с именем». Flagitium нужно отличать от scelus. Первое обозначает преступление гнусное, омерзительное, позорящее лицо, к которому оно относится, но не устрашающее и не опасное для других, как scelus. Это последнее преступление имеет характер жестокости — facinus atrox. Заговор Каталины[29] как государственное преступление есть scelus, а не flagitium. Следовательно, Плиний, обвиняя христиан в flagitia, разумеет тиэстовские вечери и эдиповские смешения. Очевидно, воззрения черни на христиан проникли уже в высшие слои общества.
«Между тем с теми, на которых мне доносили как на христиан, я поступал следующим образом. Я допрашивал их, христиане ли они, и когда они сознавались, то я спрашивал их о том же второй и третий раз, пригрозив казнью. Тех, которые упорствовали, я приказывал отвести (видимо, на смертную казнь. — В. Б.). Я не сомневался, что, каково бы то ни было то, в чем они сознавались, их упорство и нераскаянность, конечно, заслуживают кары. Но кроме казненных, были другие такие же безумцы. Но так как это были римские граждане, то я предназначал их к отсылке в столицу. Но раз затронутое дело пошло дальше; встречались новые осложнения. В поданном мне безыменном доносе значилось в списке христиан много таких лиц, которые заявили, что они не христиане и даже никогда не были христианами. Когда они вслед за мною произнесли воззвание богам и воздали поклонение твоему изображению, которое я велел принести вместе со статуями богов, и прокляли Христа (действительных христиан, говорят, нельзя принудить ни к тому, ни к другому, ни к третьему), то я счел возможным отпустить их. Другие, значившиеся в списке, сознались, что были некогда христианами, но вышли из их общества, одни три года тому назад, другие несколько раньше, а некоторые даже двадцать лет назад. Все они почтили твое изображение и статуи богов и Христа прокляли. Вся их вина, по их словам, состояла в том, что в известные дни, рано утром, они сходились вместе и пели песнь Христу, как Богу, что во имя религии они обязывались не на преступление какое-нибудь, но к тому, чтобы не красть, не грабить, не прелюбодействовать, честно держать свое слово и возвращать вверенные залоги, что по-еле этого они расходились и затем собирались снова для вкушения пищи, впрочем, обыкновенной и невинной. Да и это они перестали делать после того, как я по твоему велению запретил гетерии. Тем не менее счел я необходимым двух рабынь, которые назывались диакониссами, подвергнуть пытке, чтобы разузнать, что здесь справедливого. Но я ничего другого не нашел здесь, кроме суеверия грубого и безмерного. Поэтому, отложив дальнейшее разбирательство, я обращаюсь к тебе за советом». Далее как на мотив указывается на множество обвиняемых. Христиане распространились с быстротой заразы. Стали пустеть даже языческие храмы. Но принятые проконсулом меры уже отозвались на увеличении числа жертв. Снисходительностью к обвиняемым в христианстве он надеется восстановить прежние религиозные порядки.
Ответ Траяна Плинию был таков: «В разбирательстве дела о тех, на которых донесли тебе как на христиан, ты поступил, дорогой мой Секунд, как должно, и невозможно в самом деле установить какого-нибудь всеобщего правила в смысле определенной и неизменной нормы. Разыскивать их не следует, но если их обвинят и уличат, то их должно казнить. Однако тот, кто не признает себя христианином и докажет это самым делом, то есть поклонившись нашим богам, тот получит прощение за раскаяние, хотя бы прошедшее его было подозрительно. Но безыменные доносы не должны иметь места ни в каком процессе. Это было бы самым худшим примером и недостойно нашего века».
Таким образом, мы имеем факт закономерного обращения проконсула к государю и ответ на него императора. Ответ характерен во многих отношениях. Траян не указывает, как нужно поступать, а говорит лишь о том, чего не должно быть.
Рескрипт Траяна имеет две стороны. Во-первых, он ограничивал преследование христиан. Ответ императора состоял в признании, что общей формы в суде над христианами быть не может, что процесс против христиан в общем должен сообразовывать с обстоятельствами. Но Траян в то же время ограничил применение административного суда тем, что запретил принимать безыменные доносы и разыскивать христиан. Этим ограничивалась инициатива президов[30]. Указано было на то, что преследование должно приближаться к уголовному судебному процессу, в котором должно быть названо обвиняющее лицо, обвиняемый, его преступление. Как известно, уголовный процесс в то время производился обвинительным порядком. Инициатива («возбуждение») уголовного процесса принадлежала тогда не государству, а обществу, именно отдельным частным лицам. Основное юридическое правило гласило: «accusator ubi non est, ibi non est judex», «где не выступает обвинитель, там не может быть и судебного процесса».
Законная форма процесса была следующая. 1) Частное лицо являлось пред трибуналом презида и заявляло о своем намерении вести обвинение. Затем следовало показание, что преступление совершено тогда-то и там-то. 2) Презид производил расследование, достаточно ли серьезно мотивировано обвинение, чтобы начать процесс, имеет ли право это лицо выступать обвинителем, не утратило ли оно этого права вследствие infamia[31]. Если расследование было благоприятно для обвинителя, презид дозволял ему вести процесс и назначал день судопроизводства. 3) Но с этого момента принятая обвинителем на себя роль могла отразиться неблагоприятно на нем же самом. Он не мог отступиться от обвинения: за это его ожидал штраф и infamia (бесчестье с лишением права впредь выступать обвинителем). Обвинитель мог не доказать своего обвинения. Но на суде выяснялось, что, обвиняя невинного, обвинитель добросовестно заблуждался. Тогда судья говорил ему только: «non probasti» (не доказано). Для обвинителя это вредных последствий не имело. Если же выяснялось, что он знал о невинности обвиняемого, но злонамеренно обвинял его, то судья говорил обвинителю: «calumniatus es» (ты оклеветал), и на него падала не только infamia, но часто даже talio[32] (то есть обвинителя подвергали тому же наказанию, которому подвергся бы обвиняемый, если бы он был действительно виновен). К чести римлян нужно сказать, что не было порока, который они ненавидели бы больше клеветы.
Но как бы то ни было, обвинитель признавался такой необходимостью для процесса, что его нельзя было вести не только по безыменному доносу, но даже по коллективному заявлению толпы, если никто из нее не хотел выставить себя лично в качестве обвинителя. Следствия этого положения ясны. Христиан мог обвинять всякий (не infamis) даже по личной вражде к ним, но и всякого другого мог обвинять всякий: положение пред законом равное. Риск обвинения до известной степени ограничивал число обвинителей и тем более доносчиков; эта профессия процветала только при худших государях, после кончины которых обыкновенно кричали, приветствуя нового императора: «Доносчиков палкой!» Естественно, что выступать доносчиком было рискованно. Так что от безыменных доносов и «воплей толпы» христиане были де-юре защищены, потому что находились под действием общих законов.
Но в главном рескрипт Траяна был против христиан: он устанавливал гонение на них. Христиане подлежали преследованию уже за «самое имя», nomen ipsum, то есть за одну принадлежность к христианскому обществу. Это было авторитетное и категорическое разъяснение, что христианская церковь есть collegium illicitum. Благоприятное для христиан колебание президов по этому пункту было с этого времени невозможно. Обвиняемым в христианстве предстоял выбор между отречением от своей веры — форму отречения, жертвоприношение богам, узаконил император — и смертью. Формула процесса против христиан сокращалась: не нужно было доказывать, что они безбожники, святотатцы и т. п., достаточно было их признания, что они христиане. Правда, уклониться от этого признания они не могли иначе, как доказав, что они не sacrilegi, безбожники. За твердое исповедание христианства, за «непобедимое упорство» можно было осудить на смерть даже ребенка.
Своим рескриптом Траян, очевидно, не ввел ничего нового, а только санкционировал прежние преследования и казнь христиан; преступности же христианства он не устанавливал.
Вопрос этот император обошел молчанием, не вменив проконсулу в обязанность расследовать этот пункт. Впрочем, из последующей истории видно, что лица, судившие христиан, предпочитали не произносить слово «христианин», потому что этим процесс оканчивался, и если употреблялись пытки, то только для того, чтобы вынудить к отречению.
Самое важное в этом рескрипте то, что инициатива у президов была отнята: они могли возбуждать процесс только тогда, когда являлся обвинитель. Этот последний пункт освещает всю дальнейшую историю отношений к христианам. Некоторые выражают сомнение, каким образом рескрипт Траяна мог послужить руководством во всей последующей практике. Ведь это частный ответ императора на частный запрос проконсула. Почему же распространять его на всех христиан?
Но, во-первых, нам неизвестна в полном объеме судьба этого письма. В конце концов, отчего не предположить, что с подобным же вопросом к Траяну мог обратиться и другой кто-либо, и тогда Траян мог разослать свое письмо в виде циркуляра. С другой стороны, ответ Траяна как ответ на юридический вопрос этим самым выделялся из ряда обыкновенных писем, и притом, попав в сборник такого юриста, как Плиний, он тем более имел шансов получить важное юридическое значение. Во всяком случае, поводов сомневаться в действительности этого письма нет никаких. История указывает отдельные случаи, в которых действие рескрипта проявлялось до времен Диоклетиана, несмотря на то, что уже в гонение Деция само правительство брало инициативу в деле преследования христиан.
Мученики при Траяне
В царствование Траяна, по свидетельству Евсевия Кесарийского, почили мученическою смертью епископы Игнатий Антиохийский и Симеон Иерусалимский, и по преданию, не подтверждаемому Евсевием и более древними авторами, сверх того, Климент Римский.
В определении времени мученической кончины Игнатия Антиохийского ученые колеблются между 104 и 116 годами, то есть спорный период обнимает собою большую часть царствования Траяна, а в исследовании А. Гарнака (A. Harnack, Die Zeit des Ignatius und die Chronologie der antiochenischen Bischöfe. Leipzig, 1878) высказана догадка, что Игнатий пострадал, быть может, даже не при Траяне, а при Адриане.
Подробности мученической кончины Игнатия очень смутны. До нас дошли два подробных сказания об его кончине, существенно различные друг от друга. По первой редакции (так называемое «Martyrium Colbertinum»), Игнатий в самой Антиохии императором Траяном осужден был на съедение зверям и, уже осужденный, отправлен в Рим, где и погиб мученически в цирке 20 декабря 107 года. Другая редакция («Martyrium Vaticanum») говорит, что Игнатий почему-то отправился в Рим еще до процесса над ним и, будучи здесь представлен на императорский суд, посрамил императора и сенат, был осужден и скончался мученически в римском цирке. Обе редакции согласно полагают мученическую кончину Игнатия в Риме. Но существует еще третье, смутное, правда, предание, записанное в одной сирийской рукописи и в хронике византийского автора Иоанна Малалы, что Игнатий Богоносец скончался мученически в самой Антиохии. Но сохранившееся послание Игнатия к римлянам и тот факт, что предание антиохийской церкви говорит о мученической кончине Игнатия в Риме, отстраняют версию Малалы, хотя приходится склониться к тому, что встреча Игнатия с Траяном произошла не в Риме, а именно в Антиохии. Требуется лишь выяснить, когда Траян был в Антиохии?
То и другое martyrium (мученичество) (Colbertinum и Vaticanum) указывают, что встреча Игнатия с императором произошла на девятый год правления Траяна, то есть в 106 году. Отсюда предполагают, что оба martyrium составлены по хронике Евсевия, который, может быть, выбрал этот год потому, что он представляет середину царствования Траяна. Однако эта дата противоречит другим историческим известиям. В октябре 113 года Траян отправился в парфянский поход и в Рим уже не возвращался, потому что на обратном пути в 117 году скончался. Во время пребывания в Антиохии в 115 году, в январе или феврале, случилось страшное землетрясение. Один из консулов этого года, Марк Педон Вергилиан, погиб под развалинами. Сам император едва спасся в окно. Таким образом, наступило очень тревожное состояние умов, и весьма возможно, что оно и послужило поводом к мученической кончине Игнатия. Ожесточенный бедствием народ мог потребовать смерти «безбожникам», и антиохийская церковь должна была выставить из своей среды жертву — епископа. И Траян отдал его на растерзание зверям в Риме. Правда, если Игнатий был осужден проконсулом в Антиохии, то его отправка в Рим не совсем понятна: нет основания думать, что Игнатий принадлежал к числу римских граждан, в отношении которых проконсул не властен был произнести окончательное решение, как это видно из письма Плиния. Сам Игнатий к императору, несомненно, не апеллировал. Остается одно возможное предположение: не заявил ли апелляции за Игнатия кто-нибудь другой?
Таким образом, результат получается следующий: что антиохийский епископ скончался мученически, это несомненный исторический факт. Нужно принять за достоверное и то, что св. Игнатий скончался именно в Риме, а не в Антиохии. Но остальные подробности осуждения его на смерть остаются темными.
К 106–107 году «Хроника» Евсевия относит и мученическую кончину престарелого епископа иерусалимского Симеона. Он обвинен был пред проконсулом Аттиком как христианин и как давидит, то есть претендент на иудейский престол. Что он после долгих истязаний был распят на кресте, в этом нет ничего невероятного. Но больше оснований предполагать, что временем преследования его были последние годы (115–117) правления Траяна, когда вспыхнуло восстание иудеев, и не только в Палестине, но и в Египте, Киренаике, на Кипре. В эту тревожную эпоху политическая подозрительность вполне понятна, и происхождение от Давида должно было сильно отягчить положение епископа, принадлежавшего к недозволенному христианскому обществу.
Предание о Клименте, епископе римском, как мученике или исповеднике одно из темных. Это martyrium позднего происхождения; впервые оно засвидетельствовано в 398 году христианским писателем Руфином Аквилейским. Иероним, один из учителей церкви и создатель канонического латинского текста Библии, говорит, что в Риме была ecclesia sancti Clementis[33]. В 417 году папа Зосим в послании Аврелию Карфагенскому упоминает о мученической кончине Климента. Но с другой стороны, Евсевий говорит только, что Климент скончался в третий год Траяна, и о мученичестве его не упоминает. В особенности важно молчание Иринея Лионского, который, перечисляя римских епископов, лишь об одном Телесфоре, «который славно засвидетельствовал [мученичеством свою веру]» (ός και ένδοξως έμαρτύησεν) и не упоминает о мученичестве Климента, тогда как это был бы первый мученик на римской кафедре. Чтобы устранить молчание Иринея, делают особенное ударение на слове ένδόξως, чем предполагается, что пострадали и другие, но не так славно, как Телесфор. Очевидно, это объяснение отзывается искусственностью.
Судя по древним календарям, нет никаких оснований предполагать, чтобы в Риме чествовали память Климента мученика. В карфагенском календаре упоминается мученик Климент, но он не называется епископом, что делается относительно Ксиста, Киприана и др. Более ранний римский мартиролог упоминает также о мученике Клименте, но под другим числом (в ноябре месяце) и снова без слова «епископ». В сборнике деяний римских «Liber pontificalis» («Книга пап»; VI или VII века) говорится, что Климент скончался в Греции в марте. Ввиду всего этого естественно, что вопрос о месте мученической кончины Климента и о том, кто был этот Климент, приходится считать темным и неразрешимым. Что касается того факта, что первоучители славянские нашли в Крыму мощи Климента и его ученика, то это, без сомнения, было для того времени, в которое они жили, фактом. Но сами по себе нетленные мощи не удостоверяют исторической личности, и факт принесения мощей из Крыма св. Константином нисколько не устраняет сомнений; это могли быть мощи какого-нибудь другого Климента, пострадавшего здесь с учеником своим и отождествленного с Климентом Римским. А то, что местные жители называют его «римским» епископом, в этом нет ничего удивительного.
Крымский полуостров был заселен различными народностями. Прочно с Римской империей жители его не были связаны; естественно, что присланного сюда иностранца они назвали «римским». Неудивительно и то, что в Риме мощи встретили как епископские — историческая эрудиция папы Николая I была очень невысока даже в отношении событий ближайшего времени, а тем более касательно древних преданий.
Рескрипты с именами Адриана,
Антонина Пия и Марка Аврелия
Дальнейшим вопросом, который приходится разрешать в истории гонений, — это вопрос о подлинности некоторых рескриптов императоров в пользу христиан, которые сохранились до нашего времени.
Положение христиан, установленное при Траяне, долго не подвергалось переменам. Гонению подвергались за одну только принадлежность к обществу, которое не было признано правительством. Образованные христиане пытались изменить положение своей церкви и прямо обращались к императорам со своими апологиями. Так сделали Кодрат, Аристид, Мелитон, Иустин Философ. Но их апологии не привели к благоприятным результатам для христиан, то есть рескрипт Траяна и установившаяся практика не были отменены. Положение христиан было до того искусственным, что истинное представление о нем затемнилось даже у христианских писателей.
Уже Тертуллиан, подвергавший такой острой критике непоследовательность Траяна, дает весьма тенденциозное освещение истории христиан. Он говорит, что для христиан весьма лестно, что их гонителями выступают такие люди, как Нерон или Домициан. Нерон был государем до такой степени дурным, что нет сомнения, что он мог преследовать только весьма хорошее. Между тем лучшие императоры нисколько не считали христиан вредными для общества. Например, Траян до такой степени убежден был в невинности христиан, что запрещал даже разыскивать их. И при последующих императорах положение христиан нисколько не изменилось к худшему; напротив, они старались облегчить их положение: так, Марк Аврелий строжайшим образом запретил обвинять христиан только за христианство.
Последующие христианские писатели демонстрируют такое же понимание ситуации. Например, Евсевий, знавший о рескрипте Траяна Плинию, в таких чертах представляет положение дел. Первоначально Траян издал эдикт о повсеместном преследовании христиан. Но потом, когда из донесения Плиния узнал, что христиане являются пред трибуналом во множестве, и убедился, что они безвредны, он запретил разыскивать христиан, однако приказал казнить их, если только они попадутся. «Martyrium Vaticanum» извращает эти слова Евсевия и утверждает, что Траян приказал разыскивать христиан, но запретил их казнить. Наконец, византийский писатель X века Метафраст идет еще дальше в этом направлении: христиан всюду разыскивают, но разыскивают не для того, чтобы подвергать их казни, а для того, чтобы познакомить с ними самих язычников; христианам было только запрещено занимать государственные должности.
Надо признать, что христиане, постоянно ожидавшие послабления от властей, доверчиво относились к слухам о том, что императоры издают эдикты, ограждающие их от преследования черни. Таких эдиктов до нашего времени сохранилось три: Адриана, Антонина Пия и Марка Аврелия.
Рескрипт Марка Аврелия, несомненно, подложен. Император здесь рассказывает сенату, что во время его похода против квадов в 174 году вся римская армия во время засухи подвергалась смертельной жажде. Но по молитве христиан к Богу пошел дождь. В благодарность за это император запрещает вовсе преследовать христиан и приказывает сжигать живыми тех, кто станет обвинять христиан только в том, что они христиане.
Вопрос, возбуждаемый этим эдиктом Марка Аврелия в пользу христиан, имеет две стороны. Речь может идти:
1) о факте, которым этот эдикт будто бы вызван; и 2) о содержании самого эдикта. Что касается факта, то о нем можно сказать только то, что во время войны с квадами в 174 году Марк Аврелий с войском действительно подвергался опасности от безводия, но вовремя пошедший дождь избавил римлян от бедствия. Но император-философ далеко не был расположен приписывать счастливый исход дела христианам; напротив, существуют два варианта языческого предания об этом факте, и по одному из них дождь пошел вследствие заклинаний египетского мага Арнуфиса, его молитв к воздушному богу Гермесу, а другой вариант приписывает потоки воды действию молитвы самого императора Марка Аврелия. Невероятно и то, чтобы христиан было так много в войске Марка Аврелия, что они не только могли составить целый легион, но и действительно все состояли в одном легионе. Один из самых древних свидетелей об этом происшествии, Аполлинарий Иерапольский (II век), говорит, что в честь этого события легион получил название «молниеносного». Ученые, занимавшиеся римской военной историей, выяснили, что действительно двенадцатый легион носил это название; но это был один из девятнадцати легионов, существовавших еще при Августе. Такое название он носил уже давно, несомненно, при Нерве и Траяне (вообще римские легионы, кроме цифры, носили еще какое-нибудь прозвание, например VI легион звался победоносным, VII — легионом Клавдия и т. д.). Этот легион в 68 году находился в Сирии, принимал участие в завоевании Иерусалима при Веспасиане, при Траяне стоял в Каппадокии. Из слов Аполлинария можно заключить, что в его время этот легион стоял в городе Мелитине, то есть в Каппадокии же. При Александре Севере, то есть в 222–235 годах, XII молниеносный все еще был в Азии, и тому, что в 174 году его отправляли на Дунай, нет доказательств.
Таким образом, ясно, что Марк Аврелий не имел повода издавать эдикт в пользу христиан. Что же до содержания эдикта, то оно выходит из границ правдоподобия: доносчиков на христиан предписано сжигать живыми, начальникам провинций запрещено лишать христиан свободы, отвращать от веры и обращать к прежней (языческой) вере, — и это в эдикте, выставленном на форуме в Риме! Такой документ не мог бы исчезнуть бесследно, не отозваться на положении христиан: гонение в Галлии в 177 году было бы, во всяком случае, невозможно.
Заглавие предшествующего этому рескрипта сохранилось в поврежденном виде, так что вопрос, какому императору этот документ приписывается, остается спорным. Одни читают имя Марка Аврелия и находят, что выражение: «вы гоните христиан до смерти» характеризует именно его правление; другие (большинство) относят рескрипт к Антонину Пию. Этот рескрипт представляет несколько более тонкую работу, чем рассмотренный выше. Евсевий принимает его за подлинный. Но нетрудно подметить в нем христианскую руку, и неудивительно, что еще в 1781 году была доказана его подложность. Спасти подлинность этого документа пытался А. Гарнак (Texte und Untersuchungen, XIII, 4, 1895), но, по моему мнению, недостаточно основательно. Он предполагает, что в основе этого документа лежит действительная подкладка, искаженная христианскою рукой. Но из всякого подложного документа таким способом можно выжать подлинное содержание, если уничтожить в нем все подделки.
Рескрипт адресован προς τύ κοινόν τής άσίας, то есть к народному сходу или собранию муниципальных представителей Передней Азии, собиравшемуся в Эфесе, и будто бы был выставлен в этом городе. Содержание его таково:
«Я уверен, что сами боги заботятся о том, чтобы христиане всем сделались известными, и сами боги скорее вас наказали бы тех, которые не хотят им поклоняться. Вы беспокоите христиан, обвиняете их в безбожии и своими преследованиями только укрепляете их в их религиозных убеждениях. Ибо что может быть для них почетнее сознания, что их обвиняют за то, что они готовы скорее пожертвовать жизнью, чем жить, отрекшись от своего Бога? Поэтому-то они одерживают над вами верх, скорее соглашаясь пожертвовать своею жизнью, чем послушаться вас. Что касается землетрясения, то вам следовало бы поучиться у христиан надежде на Бога. Вы забываете богов, не радеете о них и даже до смерти преследуете тех, которые чтут Бога. Об этом писали многие президы мне и моему отцу. И он предписал им, чтобы они нисколько не беспокоили этих лиц, если только не окажется, что они что-нибудь затевают против Римской империи. Писали и мне, и я ответил им в том же смысле. Итак, если кто-нибудь вздумает привлекать их к ответственности именно за их религиозные убеждения, то человек, привлекаемый к суду, должен быть освобожден от суда, если бы даже оказалось, что он действительно христианин, а тот, кто доносил на него, должен подлежать наказанию».
Таким образом, автор рескрипта читает проповедь язычникам. Христиане поставляются им в пример по своей надежде на Бога, по крепости религиозного убеждения; доказывается самым основательным образом, что гонения только укрепляют христиан в их религиозном убеждении, и делается ссылка на целую серию эдиктов, в которых запрещается преследовать христиан за их религию. Таким образом, этот эдикт дает щедрой рукой то, чего напрасно домогались все апологеты, жившие во II и даже в III веке.
В отличие от этих двух рассмотренных рескриптов подлинным нужно признать третий из названных выше документов, рескрипт Адриана, хотя и его подлинность подвергается подозрениям. Адресован он на имя проконсула Каппадокии Минуция Фундана. Он сохранился в двух редакциях, которые в некоторых пунктах между собой разнятся: в греческом переводе у Евсевия и на латинском языке у Руфина. Латинский текст, по мнению одних, есть обратный, не совсем точный перевод из Евсевия, по мнению других — подлинник рескрипта. Содержание рескрипта следующее:
«Минуцию Фундану.
Я получил послание светлейшего Серенния Граниана, твоего предшественника, и не считаю возможным оставить этот доклад без ответа [Евс.: без расследования], чтобы и людей [Руф.: и невинных людей] не подвергать тревоге, и клеветникам не дать повода грабить [Евс.: делать зло]. Если жители провинции желают открыто вести дело против христиан и в состоянии будут на суде уличить их в чем-нибудь, я этого не воспрещаю им. Но только просьбы и только вопли не дозволяются. Во всяком случае, если кто пожелает обвинить их, то гораздо справедливее тебе расследовать взводимые на них обвинения. Таким образом, если кто-нибудь обвинит вышеупомянутых людей и докажет, что они делают что-нибудь противозаконное, то ты наложишь наказание смотря по силе преступления. Но если кто-нибудь обвинит кого-нибудь из них и окажется клеветником, то, клянусь Геркулесом, ты обязан строго наказать его за такое негодное дело».
Основанием для сомнения в подлинности рескрипта служат:
1) Форма, в которой он сохранился. Он начинается прямо: «Минуцию Фундану». Императоры не писали так бесцеремонно: они ставили и свой титул, и титул проконсула. Имена обоих проконсулов не совсем верны. Серенний Граниан, консул-суффект[34] в 106 году, в действительности назывался Квинт Лициний Сильван Граниан Квадроний Прокул (Quintus Licinius Silvanus Granianus Quadronius Proculus), а Минуций Фундан, консул-суффект в 107 году, носил имя Гай Миниций Фундат (Gaius Minicius Fundanus).
2) Повод, по которому рескрипт издан. Реляция Граниана, азийского проконсула в 123–124 годах, до нас не сохранилась, но, судя по рескрипту, проконсул спрашивал: дозволять ли народу без всякой судебной процедуры требовать христиан на смерть? Сам Адриан, как известно, был против уступок воплям imperitum vulgus[35]; например, он, чтобы не вторгаться в права собственности, не согласился освободить, по желанию народа, одного раба — искусного возницу. А проконсул вдруг спрашивает, можно ли, по простому капризу толпы, бросить несколько человек на съедение львам или в костер! Исконное римское правовое воззрение всегда было то, что нельзя потакать толпе, что на основании ее призывов нельзя ни виновного освобождать от суда, ни судить невинного.
3) Содержание рескрипта. В нем проводится та мысль, что христианство само по себе не есть подлежащее каре преступление, что вопреки рескрипту Траяна, который за одно только твердое исповедание христианства полагает смертную казнь, должно наказываться не «самое имя», а только преступление, по размеру которого и назначается наказание.
Все эти доводы, однако, недостаточно сильны, чтобы на основании их признать рескрипт неподлинным.
1) Нет никакой необходимости отстаивать, что рескрипт у Евсевия и Руфина сохранился точно. Как из Minicius явился Minucius, так Silvanus могло быть испорчено в Serennius. Но возможно и то, что в рескрипте из нескольких имен Граниа-на выбрано не то, под которым он был более известен. В эту пору римляне носили по множеству имен, так что нелегко составить их полный список. Например, консул 169 года носил 38 имен: Квинт Помпей Сенецион Росций Мурена Целий Секст Юлий Фронтон Силий Дециан Гай Юлий Евриклей Геркуланей Луций Вибуллий Пий Августан Альпин Беллиций Соллерт Юлий Апер Дуцений Прокул Рутилиан Руфин Силий Валент Валерий Нигер Клавдий Фуск Сакса Аминтиан Сосий Приск (Quintus Pompeius Senecio Roscius Murena Coelius Sextus Julius Frontinus Silius Decianus Gaius Julius Eurycles Herculaneus Lucius Vibullius Pius Augustanus Alpinus Bellicus Sollers Julius Aper Ducenius Proculus Rutilianus Rufinus Silius Valens Valerius Niger Claudius Fuscus Saxa Amyntianus Sosius Priscus). Сокращенно он назывался Кв. Помпей Сенецион Сосий Приск, или Кв. Сосий Приск Сенецион, или Кв. Сосий Приск, наконец, просто Приск. Ошибка в выборе имени более употребительного при таком количестве их легко понятна.
2) Жизнь нередко представляет отклонения в сторону от юридических принципов, даже самых ясных. Уже одно то, что закон против требований толпы не раз возобновлялся, говорит о том, что imperitum vulgus часто заставляли делать себе уступки в этом пункте. Так, при официальном появлении императора и сановников народ приветствовал их своими благожеланиями, и к этим благожеланиям порой присоединялись изъявления желаний самого народа, которые могли переходить и в угрожающие вопли. Так, например, в Риме 31 декабря 192 года по смерти Коммода и при избрании Пертинакса толпа требовала выбросить труп убитого императора в Тибр, низвержения всех его статуй, исключения из сената доносчиков, казни доносчиков и т. п. Граниан, вероятно, испрашивал позволения ради предотвращения общественных беспорядков казнить виновных без соблюдения судебных формальностей.
3) Последнее возражение наиболее сильное; но оно дает такое толкование рескрипту, которого нельзя назвать ни бесспорным, ни единственным. Император требует лишь, чтобы христиан судили и осуждали с соблюдением законных формальностей. Совсем не так ясно, что nomen ipsum уже не считается преступлением, что быть христианином не значит еще для Адриана поступать противозаконно. Градация наказаний по степени преступности не невозможна и на почве рескрипта Траяна: принадлежность к христианству могла быть осложнена отягчающими обстоятельствами (христианина могли обвинять еще в одном из преступлений). В общем, текст рескрипта допускает толкование, какое дают ему те, кто оспаривает его подлинность, но это толкование можно отстранить, потому что оно не есть единственно возможное, и тогда рескрипт можно принять как подлинный.
В конце концов, выводы ясны. Граниан оказался в ситуации, когда против христиан было много врагов, но не было доносчиков. Положение должностных лиц в таких случаях было затруднительное: на вопли толпы, требующей принять против христиан строгие меры, они, за отсутствием доносчиков, не должны были в силу указа Траяна обращать внимания. Поэтому Граниан обращается к императору, чтобы он изменил практику Траяна и разрешил ему motu proprio[36] преследовать христиан. Но Адриан не желает отступить от практики своего предшественника и настаивает на формальном, судебном разборе дела. Рескрипта Траяна Адриан не отменяет, а подтверждает лишь тот его пункт, который предписывает и христиан судить не иначе, как по законам. А то, что рескрипт Траяна отменен не был, это бесспорно: его действие нетрудно проследить в истории последующих гонений.
Мученики при Адриане,
Антонине Пие и Марке Аврелии
О гонении при Адриане есть лишь одно известие: по словам Иринея, епископ римский Телесфор скончался мученически в 135 или 137 году. Ничего более о мученичестве Телесфора не известно.
На правление Антонина Пия (138–161) падают два мученичества: епископа Поликарпа в Смирне и нескольких мучеников в Риме.
Дата мученической кончины св. Поликарпа весьма спорная. Это мученичество, собственно говоря, составляет камень преткновения для хронологов; по этому вопросу исписано очень много бумаги, и, однако, его нельзя считать подвинутым к окончательному решению. Ближе всего к реальной дате, если попытаться свести воедино противоречивые сведения, представляются 155–156 годы.
Мученичество св. Поликарпа первое в истории, о котором имеются надежные сведения. Поэтому на нем следует остановиться с особым вниманием.
В Смирне были отданы зверям двенадцать христиан из Филадельфии. Один из них, Квинт, сам явившийся перед трибуналом, увидев зверей, испугался и отрекся от Христа. Но другой, Германик, обратил на себя общее внимание своим мужеством. Геройская смерть Германика только возбудила ярость толпы. Послышались голоса: «Смерть безбожным! Ищите Поликарпа!» За Поликарпом были отправлены сыщики. Смирнский епископ хотел было остаться в своем доме в Смирне, но его приближенные убедили его бежать, и он удалился в одно поместье, лежавшее недалеко от Смирны. Сыщики между тем действовали. По убеждению тех же друзей Поликарп решился перейти в другое поместье. Но сыщикам удалось захватить двух рабов, их подвергли пытке, и они открыли местопребывание Поликарпа. Со значительным отрядом солдат, вооруженные, явились сыщики туда, где находился Поликарп. Епископ вышел им навстречу со словами: «Воля Господня да будет». Когда они увидели достопочтенного старца, им стало стыдно за свое собственное оружие, которым они запаслись, выступая как бы против разбойника. Епископ предложил им ужин — это было в пятницу в поздний час, а сам попросил позволения помолиться и молился два часа. Утром его повезли в Смирну.
В великую субботу Поликарпа привели в цирк, и здесь он предстал перед проконсулом. Тот начал допрос: «Ты ли Поликарп?» Когда епископ признал себя Поликарпом, проконсул обратился к нему: «Пожалей твой почтенный возраст и не доводи дело до своей погибели; поклянись гением цезаря, одумайся, скажи: смерть безбожным». Поликарп грустно и строго посмотрел на бушующую толпу в цирке, указал на нее рукой и произнес, обращая глаза к небу: «Αίρε τούς άθέους[37]». «Поклянись гением цезаря, — продолжал проконсул, — и похули Христа». Поликарп ответил: «Восемьдесят шесть лет служу я Ему и никакой обиды не потерпел от Него; как же я могу похулить Царя моего, Который спас меня?» Проконсул продолжал склонять Поликарпа к отречению: «Поклянись же гением цезаря, и я отпущу тебя». Тогда Поликарп заметил: «Напрасно ты делаешь вид, что не понимаешь меня, предлагая поклясться гением цезаря. Если ты не хочешь понять меня, я скажу тебе ясно, слушай: я христианин. А если желаешь узнать, что такое христианин, то назначь особый день и выслушай меня». Проконсул взглянул на сидевшую в цирке толпу и сказал: «Убеди народ». «Лишь тебе, — ответил епископ, — оказываю я честь говорить с тобой, уважая в тебе представителя Богом поставленной власти, а этих я не считаю достойными, чтобы я стал оправдываться перед ними». «У меня есть звери, — сказал проконсул, — я им отдам тебя, если не отречешься. А если зверей не боишься, то я сожгу тебя». Поликарп ответил, что огонь временный, который через несколько часов погаснет, не страшен по сравнению с огнем вечным. «Что ты медлишь? Делай, что тебе угодно». Тогда проконсул приказал объявить через глашатая: «Поликарп признал себя христианином». Услышав это, толпа разразилась криками ярости: «Поликарп — учитель нечестия, отец христиан; он отвергает наших богов». К язычникам присоединились и иудеи, находившиеся в тот праздничный день в цирке.
Народ требовал, чтобы на Поликарпа выпустили льва. Но для игр в цирке лев обходился дорого. Поэтому асиарх[38] Филипп ответил, что игры кончены и потому львам Поликарп отдан не будет. Тогда народ потребовал сжечь Поликарпа. Это и было в приговоре проконсула. Язычники и иудеи стали носить горючие материалы и складывать их в костер. Для христиан было трогательно видеть, как престарелый епископ, раздевшись, сам стал снимать и обувь (прежде его разували верующие). Когда он разделся, его хотели пригвоздить к столбу. Но Поликарп отклонил это: «Оставьте меня так. Тот, Кто дает мне силу терпеть огонь, даст мне силу и без гвоздей остаться на костре неподвижным». Затем он произнес краткую благодарственную молитву за то, что Господь удостоил его чести мученичества. По окончании молитвы зажгли огонь. Но пламя образовало дугу вокруг Поликарпа и не касалось тела мученика. Тогда по приказанию проконсула Поликарпа закололи мечом. Тело его решили не отдавать христианам и сожгли на костре.
Святой епископ от начала до конца остается высоким образцом нравственной силы. Каждое действие его отмечено замечательным спокойствием. В его отношении к власти не имеется ничего вызывающего или раздражающего. Он не напрашивается на мученичество и, насколько это возможно в пределах христианской совести, старается отклонить опасность. Замечательно и то священное благородство, с которым он отказывается защищаться перед трибуналом, который не имеет над ним законной власти и не расположен выслушать справедливую защиту.
Представитель власти держится вообще нейтрального положения и скорее сдерживает толпу, чем поощряет ее. Проконсул, предлагая Поликарпу убедить народ, кажется, хочет дать понять, что сам лично он ничего не имеет против его освобождения; можно сказать даже, что проконсул с уважением относится к личности маститого старца. Поликарп, с точки зрения римского права, осужден невинно: у него были враги, но не было обвинителя; а такой человек объявляется по римскому праву невинным, innocens. Процесс против Поликарпа имеет тот неправильный вид, о котором, вероятно, говорилось в донесении Граниана императору Адриану Не имея налицо обвинителей, власть под давлением толпы сама принимает на себя инициативу процесса. Это против положения рескрипта Траяна, где говорится, что христиан не должно разыскивать, хотя, с другой стороны, это не против более общего заключения, по которому в обязанности проконсула входило заниматься делами о безбожии. Поликарп тонко дает понять, что проконсул поступил не по закону, если отдал дело на суд народа.
Дальнейшая процедура имела характер закономерного процесса, и управляющей линией является известный рескрипт Траяна. Начинается дело строго официальным обязательным вопросом: «Ты ли Поликарп?» Далее поставлено обвинение в нарушении религиозных законов, crimen sacrilegii, может быть, потому, что так было законнее, потому что в силу рескрипта Траяна процесс против христиан должно начинать только тогда, когда есть налицо обвинитель. Что Поликарп — христианин, это выясняется уже в дальнейшем развитии процесса. Проконсул даже избегает формулировать этот обвинительный пункт, который должен приблизить процесс к его роковой развязке. Он как будто намеренно предлагает наиболее мягкую форму отречения от христианства. Он требует от Поликарпа не жертвы богам, а лишь клятвы гением цезаря. Вместо поклонения богам для очищения от подозрения в безбожии проконсул предлагает лишь сказать: «Смерть безбожным», то есть предлагает такую формулу, какую в своем смысле мог повторить и Поликарп. Я даже склонен думать, что martyrium Поликарпа не совсем точно передает ход его процесса, и требование: «Похули Христа» было высказано проконсулом лишь тогда, когда сам Поликарп разъяснил, что он христианин. Здесь можно усмотреть все почти моменты того процесса, который установил Плиний, кроме разве одного жертвоприношения. Здесь есть предложение одуматься, поклясться гением цезаря и похулить Христа; есть и угроза. Сознание Поликарпа в том, что он христианин, здесь заменяет самый смертный приговор; о нем тут же объявляется толпе. Таким образом, проконсул опасается констатировать факт, но когда он обнаружился, то осуждение признано неизбежным. О flagitia здесь нет речи. Самая, может быть, достопочтенная личность епископа делала немыслимыми обвинения в преступлениях, или, может быть, авторитетное молчание Траянова рескрипта слагало с властей обязанность производить следствие по подобному подозрению. Таким образом, Поликарп осужден вследствие такого юридического процесса, который прямо предполагает действие рескрипта Траяна, или, если угодно, такого процесса, которым был вызван рескрипт Адриана.
На предпоследний год царствования императора Антонина падает еще одно мученичество, уже в самом Риме. Дело происходит в последний месяц 160 года или в первые два месяца 161 года. Об этом процессе рассказывается во второй апологии Иустина Философа; собственно, этот процесс и дал повод к ее написанию. Он интересен в том смысле, что показывает, как личные столкновения могли приводить христиан к мученичеству.
Одна знатная римлянка, еще будучи язычницей, вышла замуж за чрезвычайно развратного человека и некоторое время была достойной ему парой. Но после обращения в христианство она раскаялась, изменила поведение и выразила недовольство поведением мужа. Ее просьбы изменить образ жизни оказались безуспешными, и она решилась требовать развода. Оскорбленный этим муж обвинил ее в том, что она христианка. Обвиняемая, прежде чем отвечать на это обвинение, обратилась к императору с прошением о дозволении ей устроить предварительно свои домашние дела. Разрешение последовало. Потерпев и здесь, по крайней мере временную, неудачу, муж в раздражении обвинил в христианстве учителя своей жены Птолемея. Последний немедленно заключен был в темницу и после довольно продолжительного заключения представлен на суд префекту столицы Квинту Лоллию Урбику, который только спросил его, христианин ли он, и когда Птолемей признал себя христианином, осудил его на смертную казнь. Присутствовавший при этом судопроизводстве христианин Лукий сейчас же обратился к префекту с протестом: «Ты поступаешь недостойно наших императоров, одного благочестивого, другого — философа; ты осудил на казнь человека, которого ни в каком преступлении не обвиняют, ни в грабеже, ни в убийстве, осудил только за то, что он признал себя христианином».
Префект в ответ на это только спросил: «Мне кажется, что и ты христианин», — и когда тот признал себя христианином, осудил на смертную казнь и его. Выступил третий, признавший себя христианином, и тоже был казнен.
Таким образом, выясняется, как формула Траяна, обрекавшая на казнь за nomen ipsum, применялась при процессах против христиан. Само правительство при этом ни в каком особом преступлении христиан не подозревает, потому что так только можно объяснить ту высочайшую милость, которая предоставлена была христианке отсрочкой судебного процесса ради устройства ее домашних дел. Однако признание в христианстве считается совершенно достаточным для окончания процесса.
На первые годы царствования императора Марка Аврелия, вероятно, на 165 год, падает мученическая кончина самого Иустина Философа и шести его учеников. Следствие над ними производит префект столицы Квинт Юний Рустик, один из образованнейших людей своего времени, учитель Марка Аврелия. И может быть, его философскими наклонностями объясняется то, что он ставит обвиняемым вопросы, выходящие из тесных юридических границ, намеченных Траяном (вопросы: где христиане собираются? к какой философской школе Иустин принадлежит? в чем состоит учение христиан?). Но все это, по сути, не имеет значения, так как Иустин и его ученики осуждены на смерть за то, что назвали себя христианами. Таким образом, и их мученичество связано с применением рескрипта Траяна против nomen ipsum.
Первые годы Марка Аврелия не представляют в положении христиан никакой перемены. Действует, видимо, только рескрипт Траяна. Но последние годы его правления отмечены какими-то не дошедшими до нас распоряжениями, которые произвели существенную перемену в состоянии христианства. Апологеты христианства (например, Мелитон) жалуются на какой-то новый указ, которым христиане были подвергнуты гонению и отданы как жертвы всем проходимцам и клеветникам, которые пользуются процессами против христиан, чтобы нажиться за счет их имущества; причем гонение это имеет повсеместный характер — затрагивает Переднюю Азию и Галлию. Келье, живший в то время, прямо говорит, что христиан разыскивают всюду, чтобы отдавать их на смерть. Процессы против христиан падают на летние месяцы 177 года (семнадцатый год правления Марка Аврелия). О положении христиан в то время мы почерпаем особенно обстоятельные сведения из послания галльских церквей — лионской и виеннской к церквам азийской и фригийской.
Христиане были лишены в Лионе и Виенне всех гражданских прав. Для них были закрыты дома, бани и общественные рынки; им даже запретили показываться на улицах. Где только они не появлялись, в них бросали камнями, их грабили и подвергали всевозможным притеснениям. За отсутствием презида в Лионе, когда все общественные порядки были нарушены, комендант города и муниципальные власти наконец решились, чтобы положить конец анархии, принять на себя формальное вмешательство в дело христиан. Начались аресты в громадном количестве. Гонители христиан, не различая гражданского их положения, забирали рабов и свободных, знатных и незнатных; после предварительного допроса с пытками христиан заключили в темницы. В это время наконец в город прибыл присланный Римом презид.
Между христианами особенно обращал на себя внимание Санкт, диакон виеннской церкви, и Аттал, происходивший из Азии, но считавшийся одним из столпов лионской церкви. Во время истязаний, которым подвергали христиан, один молодой человек, хорошо образованный, Веттий Эпа-гаф, предложил выступить защитником христиан и доказать, что они не делают ничего худого, что в безбожии и непочитании государя обвиняют их совершенно напрасно. Но презид в ответ на это предложение спросил его: «Не христианин ли и ты?» И когда Веттий отвечал утвердительно, причислили к мученикам и его.
Вследствие жестоких истязаний многие христиане умерли; при этом некоторые, желая сохранить себе жизнь, отпали от христианства. Но что особенно характерно для данного времени, они не были освобождены, как того требует рескрипт Траяна, а заключены в те же темницы, где находились твердые в христианстве люди. Это, по-видимому, объясняется тем, что в Лионе сильно было подозрение, что на собраниях христиан творятся всевозможные беззакония (заклание младенцев и кровосмешение); поэтому отрекшихся от христианства все-таки пытали, чтобы добиться от них обвинения против христиан в этих преступлениях. Так как вместе с христианами захватили рабов, не имевших ничего общего с христианами, то они, избегая пытки, просто-напросто повторяли слова, которые диктовали им солдаты, и таким образом, формальное основание для обвинения христиан в подобных преступлениях уже было.
Вместе с другими христианами был взят и престарелый епископ лионский Пофин. Когда он объявил, что чтит христианского Бога, презид спросил: «Кто такой Бог христианский?» По личному ли характеру, менее мягкому, чем характер Поликарпа, или, может быть, вследствие изменившихся отношений гражданской власти к самому христианству Пофин ответил твердо: «Узнаешь, если будешь достоин». Это привело грубого солдата, каким был презид, в дикую ярость, и он отдал Пофина на поругание черни. Солдаты подвергли Пофина различным истязаниям, а люди, стоявшие вдали, бросали в него черепками и осыпали всевозможными ругательствами. Через два дня после этих мучений Пофин скончался в душной темнице.
Санкт во время самых бесчеловечных и продолжительных пыток был обезображен так, что не походил на человека, но на все вопросы об имени и происхождении не говорил ничего, кроме двух слов: christianus sum[39]. В среде христиан волновались за рабу Бландину — опасались, что она по молодости не выдержит жестоких истязаний. Но Бландина в продолжение целого дня выдерживала целый арсенал пыток, и утомленные палачи объявили, что она одолела их. Во время самых жестоких мучений она ничего не говорила, кроме слов: «Я христианка, и у нас ничего не делают худого» (видимо, в ответ на известные подозрения).
Аттал выдержал все испытания геройски. Он заявил, что является римским гражданином, и презид, не сочтя себя вправе осудить его на казнь, обратился к императору с двумя вопросами: как поступать с римскими гражданами и как поступать с теми, кто отпал от христианства и кто остался ему верен? Император ответил: твердых в христианстве казнить, римских граждан мечом, прочих отправить ad bestias[40], а отступников отпустить на свободу. Этот рескрипт и был приведен в исполнение, с тем исключением, что Аттала в угоду народу презид все-таки отдал зверям. Останки мучеников были сожжены и брошены в Рону.
Положение христиан при Коммоде
Со смертью Марка Аврелия в 180 году в положении христиан наступила перемена к лучшему. На римский престол вступил сын императора-философа Коммод Антонин (180–192), положивший конец блестящей эпохе Антонинов. Коммод был одним из самых недостойных цезарей; этот человек по капризу судьбы вместо того, чтобы родиться гладиатором, родился императором. Он действительно считал самыми славными деяниями свои подвиги в цирке. Одаренный от природы исполинской силой, он выходил в одиночку на льва и копьем пробивал насквозь слона. Одним из главных занятий сената при Коммоде была запись в государственные акты цирковых подвигов императора. В обращении с людьми он был жесток. Особенно туго пришлось при Коммоде жрецам языческих религий, которые обязаны были, по обрядам своих культов, подвергать себя истязаниям; на деле же они позволяли себе в этом изрядные послабления. Но Коммод распорядился, чтобы жрецы Беллоны обрубали себе руки, а жрецы Исиды били себя в грудь до смерти.
Несмотря на такой характер Коммода, положение христиан при нем оказалось лучше, чем в предшествующее время. До известной степени это зависело от того, что он не обращал внимания на государственные дела и еще менее заботился о римской религии. Притом в последние годы на него приобрела большое влияние его конкубина, христианка Маркия, «боголюбивая наложница», как называет ее христианский писатель Ипполит. Конкубинат имел тогда особенное социальное значение. Многие лица находили для себя неудобным законный брак, некоторым сословиям он был запрещен — например, солдатам. Даже такой государь, как Марк Аврелий, в нравственности которого не может быть сомнения, когда овдовел, несмотря на то, что недостатка в невестах не было, счел для себя неприличным жениться вновь и дать своим детям мачеху и предпочел конкубинат. Веспасиан имел конкубину, а не супругу. Положение таких конкубин было настолько почетно, что они получали звание императриц и пользовались большим влиянием. Следовательно, положение Маркии ничего скандального для христианства не представляло, явление это было тогда нормальным и неизбежным. Эта Маркия благоприятно влияла на императора с точки зрения христиан. Она из полудикого императора делала все, что хотела, и потому при ней совершилось редкое явление: христиане, сосланные за веру в рудники, получили освобождение.
Таким образом, благодаря тому, что дела империи ухудшились, положение христиан улучшилось. Но рескрипт Траяна оставался в силе и при Коммоде; поэтому и в его царствование были случаи мученичества. Благосклонное отношение центрального правительства отражалось на провинциях лишь тем, что президы не видели поощрения к преследованию христиан; но рескрипт Траяна открывал полную юридическую возможность этого гонения для президов, если они хотели христиан преследовать; а в некоторых случаях президы и не могли освободить христиан от суда и казни.
В первый же год царствования Коммода, 17 июля 180 года, пострадали в Карфагене мученики из местечка в Нумидии с финикийским названием Исхли. Этот процесс, к сожалению, сохранился в актах только в окончательной стадии, так как мученики предстали пред карфагенским трибуналом только в исходе его, чтобы получить осуждение. От них требовали клятвы гением цезаря, приглашали одуматься и давали для этого срок в тридцать дней. Но они отказались воспользоваться этой отсрочкой, твердо называли себя христианами и были за это осуждены на смерть. О flagitia их не допрашивали. Проконсул только спросил: что за книги найдены у них? И то обстоятельство, что вместе с мучениками были захвачены и священные книги, придает этому событию особенную остроту. Протестантская критика строит на этом факте целые вавилонские башни о состоянии священного канона в 180 году.
В самом Риме при Коммоде пострадал высокообразованный христианин, видимо, сенаторского сословия, Аполлоний, по Иерониму — вследствие доноса раба. Пред префектом претории Переннием, который замечателен тем, что при полудиком Коммоде делал для благоденствия государства все, что возможно для первого министра, Аполлония обвинили в том, что он христианин. Аполлоний признал это. Перенний передал суд над ним как над сенатором сенату. Здесь Аполлоний сказал блестящую речь в защиту христианства. Если прежние законы в известной степени могли быть применяемы к христианам как темным личностям, нуждающимся в опеке, то, когда выступил человек образованный, с положением сенатора, представился вопрос: не следует ли ему предоставить свободу в деле суждения о религии, тем более что римляне в это время не были сторонниками репрессий в отношении религиозных убеждений. Но было решено, что принадлежность к христианству должна быть рассматриваема как преступление даже и в отношении к сенатору, и Аполлония осудили на смерть. Но, прибавляет Евсевий, казнен был по закону, запрещавшему такие доносы, и сам обвинитель: ему, по приговору Перенния, переломлены были голени.
В этой прибавке кроется какое-то недоразумение. Некоторые ученые полагали, что доносчик казнен по закону Нервы, запрещавшему рабам доносить на своих господ. Но по закону Нервы можно было или казнить доносчика, и тогда не могло быть и речи о казни обвиняемого, или признать донос раба (это дозволялось в случае измены), и тогда, если донос оказался (как здесь) справедливым и казнен обвиняемый, не могло быть и речи о казни обвинителя. Возможно, Евсевий введен был в заблуждение подложным эдиктом Марка Аврелия сенату, которым доносы на христиан запрещались под страхом смертной казни.
В провинциях положение христиан весьма сильно зависело от президов. У Тертуллиана собрано несколько примеров, когда проконсулы Африки нередко ограждали христиан от ярости черни. Один из этих проконсулов, Цинний Север, сообщил христианам формулу, как следует отвечать перед его трибуналом, чтобы получить свободу. Другой, Веспроний Кандид, отказался удовлетворить желание народа, требовавшего казнить одного христианина, и мотивировал это тем, что удовлетворить подобное требование значит поддерживать общественные беспорядки. Третий, Аспер, когда к нему доставили обвиняемого в безбожии христианина, ограничился легкой пыткой и, не доводя дело до смерти, освободил его, заявив, что ему крайне неприятно ввязываться в подобные процессы. Наконец, о четвертом, Пуденсе, рассказывается, что к нему, проконсулу и пропретору, поступило для окончательного решения дело о человеке, который уже признался в принадлежности к христианству, и это было зафиксировано документально. Проконсул произвел повторное дознание, после чего выяснилось, что обвинению христианина предшествовало concussio, то есть вымогательство. Тогда проконсул разорвал имевшийся документ, заявив, что не станет судить человека при отсутствии обвинителя, и на этом основании христианина освободил.
Но были и такие проконсулы, которые шли на поводу у толпы или даже возбуждали ее. Например, префект Цецилий Капелла, сторонник Песценния Нигера, в осажденном войсками императора Септимия Севера[41] Византии жестоко преследовал христиан, приписывая им свои военные неудачи, и когда Византий в 196 году отворил ворота войскам победителя, Капелла воскликнул: «Ну, ваше счастье, христиане!» От произвола проконсулов зависел и род казни христиан. Например, проконсул Скапула в Африке осуждал христиан на сожжение, между тем как в это же время презид Мавритании только обезглавливал их.
Положение христиан
при императорах восточного происхождения
и их преемниках до гонения при Деции
После смерти императора Коммода в короткое время сменились два императора. Затем престол перешел к Септимию Северу (193–211), который одержал верх над своими противниками. Это был император один из лучших, каких только знала Римская империя, человек чрезвычайно деятельный, справедливый. Происхождения Север не римского: это был чистокровный пуниец, родом из Триполи. Его сестра, приезжавшая к брату-императору в Рим, до такой степени плохо знала латинский язык, что императору становилось за нее стыдно. Жена его была сирийского происхождения. Подобного рода положение представляет ту опасность, что характеры слабые, попадая в него, могут наделать много такого, что, как им кажется, способно заставить забыть их плебейское происхождение. Но Септимий Север был человек с твердыми нравственными устоями. Он был тесно связан с Востоком, и, естественно, не имел предрассудков, связанных с римской религией, от которых не были свободны чистокровные римляне. Еще до получения императорского престола, будучи правителем провинции Африка, Север доказал свою справедливость в отношении христиан тем, что не обратил внимания на яростные вопли черни и освободил нескольких лиц сенаторского звания, признавшихся в христианстве.
Относительно положения христиан в первые десять лет его царствования ничего определенного не известно. Тертуллиан уверяет, что Септимий Север был благосклонен к христианам потому, что один христианин, вероятно, раб Прокул, исцелил его елеем от болезни. Но десятый год его правления отмечен поворотом в политике. Септимий Север издал закон, не сохранившийся до нас, о котором известно только то, что он под страхом тяжкого наказания воспрещал принимать как иудейскую, так и христианскую религию. Вполне возможно, что одновременно с этим же законом Септимий Север издал предписание, чтобы обвинения против лиц, принадлежащих к недозволенным обществам, поступали в Риме на рассмотрение префекта столицы. Гонение это затронуло несколько местностей и в Европе, и в Азии, и в Африке. Удар для христиан был так внезапен, и происходящее показалось им до такой степени жестоким, что один из церковных писателей, Иуда, объяснявший в то время седьмины Даниила[42], полагал, что наступило пришествие антихриста.
Для Александрии это, насколько известно, было первое гонение. Из лиц, пострадавших здесь, можно упомянуть, Леонида, отца знаменитого Оригена, и христианскую девственницу Потамиену, которая медленно облита была кипящей смолой от самых подошв до головы.
Это гонение проявилось довольно сильно и в Африке, где был проконсулом Скапула. 7 марта 203 года в Карфагене пострадали несколько мучеников. Акты о мученичестве вполне достоверны: первая часть их — запись одной из мучениц, Перпетуи, вторая — запись очевидцев их кончины. Поведение этих мучеников производит столь высокое впечатление, что они могут быть поставлены на один уровень с Поликарпом и галльскими мучениками.
Между ними особенно выдаются женщины, прежде всего свободная, хорошо образованная матрона Перпетуя и молодая раба Фелицитата. Запись Перпетуи знакомит нас с ее духовным настроением: она прежде своей казни выдержала тяжкую внутреннюю борьбу со своими семейными привязанностями. Когда христиане были арестованы, но еще до допроса, явился к Перпетуе отец ее — язычник и умолял дочь не признавать себя христианкой. Но Перпетуя отклонила этот совет чрезвычайно просто. Она указала отцу на стоявший вблизи какой-то кувшин и спросила: «Отец, можно ли эту вещь называть иначе, чем кувшин?» Тот отвечал: «Нет». Тогда Перпетуя сказала: «И я точно так же не могу сказать о себе ничего другого, кроме того, что я христианка». Этот решительный отказ вывел отца из себя, и он подверг дочь одному из самых утонченных нравственных мучений: она была замужем и еще кормила грудью сына; отец решился не давать ей ребенка. И в темнице самой тяжкой пыткой для нее была мысль, что сын ее остается голодным.
Перпетуя и взятые с нею под арест довольно долго находились в заключении до окончательного допроса. Перед допросом опять посетил Перпетую отец. Теперь он уже умолял дочь. Старик плакал, просил пощадить его седины и всю семью, которая не перенесет такого позора, что из их рода будет человек, казненный как уголовный преступник. Но Перпетуя стояла твердо и на все увещания отвечала: «Воля Господня да будет, когда я буду находиться на катаете» (catasta — место допроса, нечто вроде скамьи подсудимых).
Наконец допрос состоялся; отец присутствовал при нем с внуком на руках. Он показывал сына и умолял сжалиться над ним. И сам судья убеждал Перпетую пожалеть отца и младенца и совершить жертвоприношение во здравие императора. Но Перпетуя сказала: «Нет». «Ты христианка?» — спросил тогда прокуратор. Она ответила: «Я христианка». Таким образом, участь Перпетуи и всех с нею взятых была решена.
Эти мученики были осуждены на съедение зверями в день торжества по случаю рождения сына императора. Раба Фели-цитата была беременна, и терзание ей доставляло опасение, что по закону казнь ее, как беременной уже восемь месяцев, будет отложена и ей не придется пострадать за веру вместе с прочими. Но это положение разрешилось ее преждевременными родами, которые были столь трудны, что даже присутствовавшие при этом солдаты сжалились над ней и говорили: «Если теперь ты так страдаешь, то что же будет с тобой, когда отдадут тебя зверям?» Она отвечала: «Сейчас я страдаю потому, что терплю за себя, а тогда я буду страдать за другого, и этот другой будет во мне и будет страдать за меня».
С наступлением дня торжества мученики были отведены в цирк. По существовавшему тогда обычаю мужчин хотели одеть в костюмы жрецов Сатурна, а женщин в костюмы жриц Цереры. Но мученики протестовали против этого. Они сказали: «Мы явились сюда добровольно, мы решились пожертвовать жизнью, чтобы только не делать ничего подобного, сохраните же нам нашу свободу». Эта просьба была уважена. Присутствовавшие христиане отмечают как особую милость, что каждый из мучеников был избавлен от того рода смерти, который был им особенно неприятен. Перпетуя вместе с Фелицитатой были отданы на растерзание свирепому быку. Бык несколько раз поддевал Перпетую рогами, и, наконец, она упала на арену. Но хотя она была ранена и обливалась кровью, ее первая мысль была о том, что рога разорвали ее тунику и обнажили тело, и потому с необыкновенным усилием она оправила разорванную одежду и прикрылась. Потом она вспомнила, что у нее растрепались волосы. А так как растрепанные волосы были символом траура, а Перпетуя считала мученическую кончину особенно радостной, то она собрала последние силы, поправила волосы и заколола их булавкой.
Все мученики были изранены зверями, но не до смерти. Поэтому, по требованию толпы, приказано было с ними «покончить». Для этого существовал особый гладиатор, называвшийся «confector»; существовало для этого и особое место. Но кровожадная толпа закричала, чтобы с ними покончили посередине цирка, чтобы смерть их была видна всем. Мученики дали друг другу последнее «лобзание мира». Молодой и неопытный гладиатор, на которого выпало покончить с мучениками, дрожащей рукою нанес Перпетуе несколько ран, и, наконец, она сама собралась с силами, чтобы направить нож в свое горло.
Гонение в царствование Септимия Севера продолжалось, вероятно, до самого конца его царствования и местами отзывалось еще при сыне его Антонине Каракалле (211–217). Сам Каракалла в детстве был близок с иудейством и, вероятно, с христианством; историки упоминают об одном товарище его детских игр, который был наказан розгами за принадлежность к иудейству. От этого императора, вовсе не принадлежавшего к числу достойных носителей римской короны, христиане не подвергались никакому преследованию. Таком же их положение оставалось при его преемниках Мак-рине (217–218) и Антонине Гелиогабале (218–222).
Этот последний носил имя Гелиогабала, или, вернее, Элагабал (Elagabal) потому, что, родившись, вероятно, на востоке, он был жрецом в Эмесе в храме бога Эль-габала (под этим именем у финикиян известен был бог солнца, хотя самое это имя значит «горный бог»). Солдатам римским, находившимся на Востоке в походе, этот Гелио-габал понравился своею стройной фигурой, и его родство с домом Севера открыло ему дорогу к престолу. В лице Гелио-габала вступил на римский престол один из самых далеких от морали императоров, каких только знала история. В этом отношении он не только не уступал своим предшественникам Каракалле и Коммоду, но превзошел их. Отличие его от Коммода заключалось лишь в том, что последний отличался чертами гладиатора, а Гелиогабал напоминал собой только скомороха. Коммод губил людей жестоко и свирепо (например, он хотел сенаторов одеть в костюмы с крыльями и затем перестрелять их, как стимфалийских птиц[43]). Напротив, Гелиогабал губил приближенных словно в шутку. Иногда товарищей своих оргий он оставлял во дворце ночевать, запирал в комнате и вдруг ночью выпускал на них львов, леопардов, медведей; некоторые умирали со страху, не подозревая, что звери ручные.
Подобный император как правитель не был опасен для христиан чем-нибудь, хотя он хорошо знал об их существовании и пропаганде. Но в голове Гелиогабала была одна серьезная идея, которую он упрямо выполнял в продолжение своего царствования. Он хотел уничтожить не только римскую религию, к предметам культа которой относился чрезвычайно небрежно и оскорбительно, но даже во всем свете ввести почитание своего бога Эль-габала. Он хотел объединить все религии под верховным главенством этого бога. Языческие святыни из восточных храмов привозили в Рим в храм Эль-габала. На евреев, самарян и христиан Гелиогабал особенно рассчитывал. Так что, если бы этот император царствовал дольше и окончательно утвердился в мысли заставить и иудеев, и христиан исповедовать тот монотеизм, которого он был представителем, то, конечно, положение христиан в его царствование изменилось бы к самому худшему. Этот император, губивший людей даже в шутку, поднял бы такое жестокое гонение, на которое не способен был ни один из лучших императоров Рима.
Когда этот позорный император был убит, престол перешел к его двоюродному брату Аврелию Александру Северу (222–235). Это был человек восточного, вероятно, сирийского происхождения. Мать его Юлия Маммея, как и мать Гелиогабала, родом была с Востока. Александр Север по своим убеждениям был также эклектик, но более благородного типа, чем его двоюродный брат. Он вовсе не мечтал о какой-либо насильственной ассимиляции всех культов под главенством одного божества и не представлял других богов то кубикулариями[44], то рабами, то спутниками своего бога. Поэтому первым актом его царствования было возвращение на места тех предметов культа, которые были свезены в Рим Гелиогабалом. Римская религия в его царствование значительно очистилась от посторонней примеси.
Религиозный синкретизм, которому был предан этот император, походил на так называемый культ гениев. Признавая вообще божество, он не отвергал предметов ни одного культа. В его собственной домашней молельне находились бюсты не только богов, но и тех представителей человечества, которые начинали собой какую-нибудь важную эпоху в религиозной истории. Так, например, в его молельне наряду с бюстами Аполлония Тианского и Орфея находились, говорят, бюсты Христа и Авраама. Христа Александр Север думал принять в пантеон языческих римских богов, руководствуясь той же мыслью, какую будто бы имел в виду Адриан, который, строя храмы, в некоторых не ставил изображений богов, и впоследствии сложилась молва, что он намеревался посвятить эти храмы христианскому Богу. Но это языческое обожествление Христа Александром Севером не состоялось будто бы из опасения, что тогда все примут христианство. Его влиятельная мать, дававшая чувствовать свой авторитет над сыном везде и всюду, может считаться покровительницей христианства. Во время своего пребывания в Антиохии, вероятно, в 226 году, она слушала христианские беседы знаменитого Оригена.
При Александре Севере христиане могли выступать в Риме довольно открыто. Его биограф передает, что он чрезвычайно любил одно общее христианской и иудейской религий изречение: «Чего не желаешь себе, того не делай и другому». Этот девиз выставлен был на многих общественных зданиях. Христиан он рекомендовал римским избирателям на общественные должности, говоря, что нужно выбирать лиц наиболее достойных. Когда в его царствование в Риме поднялся какой-то спор из-за права владения каким-то участком в Риме между христианами и представителями общественных харчевен, то император решил дело в пользу христиан, говоря, что лучше, чтобы здесь находилось место для почитания какого бы то ни было бога, чем харчевня. Таким образом, Александр Север был решительным покровителем христиан, хотя в то же время не издал никакого закона, который бы легализировал их положение в Римской империи. Все его действия имели характер лишь временных распоряжений, а не каких-либо постановлений, обязательных для всей империи.
В сущности, благоприятное для христиан царствование Александра Севера явилось для них предвестником будущего неудобного положения. Язычники все более и более знакомились с христианами. Это, с одной стороны, было благоприятно для них — так как различные предубеждения постепенно падали. Но, с другой стороны, неблагоприятно было то, что язычники узнавали внутренний строй христианской церкви и могли поэтому нанести ей самый существенный вред. Ввиду этого стал возможен удар, о котором прежде не думали; это являлось серьезным препятствием против распространения христианства. Прежде маленький человек, переходя в христианство, рассчитывал, что его не скоро заметят, а теперь язычники стали легко различать христиан.
Александр Север 19 марта 235 года был убит лицом, им облагодетельствованным, главнокомандующим всеми войсками Максимином (235–238), человеком грубым и известным многими воинскими подвигами. Максимин, захватив трон, недоброжелательно отнесся ко всему, что напоминало ему об его предшественнике. Так как Александр Север воспринимал христиан благосклонно, Максимин обнаружил против них особенную ненависть. Нужно, впрочем, отдать справедливость, что это гонение против мнимых или действительных приверженцев Александра Севера обратилось не на одних только христиан, но и на самих язычников. Все сторонники прежнего режима подвергнуты были жестокому преследованию, одни казнены, другие лишены всего имущества. Гонение Максимина замечательно тем, что от него пришлось спасаться бегством знаменитому Оригену, который подвергся опасности ввиду своей близости к матери Александра Севера. Впрочем, гонение это не имело организованного характера, и даже в Каппадокии, где оно было тем опаснее, что совпало с движением народа против христиан вследствие землетрясений, в которых увидели вину христиан, преследование не велось во всех местах одновременно. К тому же Максимин правил очень недолго; в мае 238 года он был убит.
В мотиве, по которому Максимин поднял гонение против христиан, было очень мало религиозного. Как иностранец, фракиец, родом он не был предан римской государственной религии; хуже того, он ознаменовал свое правление систематическим грабежом римских капищ — все, что было в них драгоценного, Максимин велел переплавить в монету. Но одна подробность из его гонения поневоле останавливает внимание исследователей: этот император отдал распоряжение, чтобы преследовали преимущественно «предводителей церквей». Нет оснований полагать, что гонение было направлено исключительно против предстоятелей церквей; скорее, речь шла вообще о выдающихся людях в христианском обществе.
Тут, кстати, мы должны заметить, что распоряжения Септимия Севера и Максимина обнаруживают все большее и большее знакомство с христианством. Если эдикт Септимия Севера ударял по тому, что составляло жизненную силу христианства — по его пропаганде, то Максимин обнаруживает знакомство с устройством христианской церкви; правительство уже умеет отличать христиан новых от христиан прежних, христианскую иерархию от обыкновенных мирян. Гонение Максимина выглядит как предвестие приближающегося шторма, хотя и имело спорадический характер и затронуло далеко не всех христиан; поэтому на многих территориях империи время Максимина было для христиан продолжением той сравнительно мирной эры, которая наступила со смертью Септимия Севера.
То же самое положение дел сохранялось при двух преемниках Максимина — Гордиане (238–244) и Филиппе (244–249). Этот последний был аравийского происхождения и к христианам настолько был благосклонен, что возникла легенда, что он сам был христианин. Но тем ужаснее был переворот в положении христиан, когда на престол в конце 249 года вступил Деций.
Гонение Деция
Деций (249–251) оставил по себе среди римлян славу хорошего государя. Со значительною вероятностью можно признать, что он был по характеру романтик и задавался мыслью вернуть к жизни невозвратное прошлое, восстановить силу и славу древнеримских учреждений и, таким образом, положить прочное основание римскому могуществу. О том, насколько он был предан римской религии, ничего достоверно не известно. Но несомненно этот государь заботился как немногие о восстановлении древней чистоты нравов. Живя в ту эпоху, когда принципат успел пустить крепкие исторические корни, он тем не менее думал поддерживать во всем значении такое республиканско-аристократическое учреждение, как сенат. Он хотел даже восстановить цензуру со всеми ее широкими древнеримскими правами для надзора за нравственностью римлян. Таким образом, Деция можно по праву характеризовать как императора древнеримского типа, и в этом отношении имеет ценность мысль историка Вописка, заметившего, что Деций со своим сыном жил и умер как древний римлянин. Царствование его было кратковременно, оно заняло всего два года, но это время было наполнено гонением на христиан.
Вероятно, в конце 249 года или, во всяком случае, в самых первых числах января 250 года издан был эдикт против христиан. Действие его было тем более ужасно, что это был первый эдикт, предписывавший гонение на тех, кто не почитает римской религии, по всей Римской империи. Преследование христиан вменялось в обязанность президам провинций. Правительство, таким образом, решительно взяло на себя инициативу гонения. Текст самого эдикта не сохранился. Но из подробностей гонения можно понять, что прежде всего подверглись опасности предстоятели церквей, а всем держащимся христианства вменено было в обязанность отречься от него и доказать свое отречение жертвоприношением богам. Для этого в различных городах местным начальством назначены были выборные лица, до пяти человек, которые отвечали за приведение христиан к жертвоприношению. Назначен был день, в который все, исповедовавшие христианство, должны были явиться и заявить о том, остаются ли они при своей вере, или желают возвратиться к римской религии. В первом случае они подвергались всей тяжести эдикта; равным образом они подлежали наказанию, если бы не явились перед назначенной комиссией. Во втором случае они должны были немедленно совершить жертвоприношение, то есть правительство теперь не довольствовалось одним заявлением об отречении от христианства.
Действие этой меры на христиан было самое подавляющее. Долговременная эпоха спокойствия в значительной степени ослабила нравственное напряжение, в котором жили христиане первой эпохи гонений. Многие христиане не предвидели для себя никакой опасности. Следует прибавить и то, что христианская церковь к этому времени значительно увеличилась численно, потому что христианство в мирную эпоху расположены были принимать и такие люди, у которых недостало бы мужества примкнуть к нему в эпоху преследования. Поэтому гонение Деция отмечено было множеством отпавших. В особенности велико их число было в Карфагене и Александрии. В Карфагене ситуация описана епископом Киприаном, в Александрии — епископом Дионисием. Киприан рассказывает, что многие сдались во время этого гонения еше до сражения. С позорной поспешностью в назначенный день толпы христиан спешили к жертвеннику. Одни шли добровольно и с напускной твердостью заявляли, что никогда не были настоящими христианами. Другие, состоявшие в какой-нибудь гражданской должности, вынуждены были явиться перед трибуналом по самому своему званию. Наконец, третьих почти насильно тащили друзья и родственники, вынуждая их отречься. Рассказывают, что один муж насильно привел жену к жертвеннику и принес за нее жертву, хотя она кричала: «Не я сделала это, а ты». Некоторые приносили грудных детей и давали им капли жертвенного вина. Многие спешили к жертвеннику с такою трусостью, что возбуждали насмешки в язычниках. Но были и такие, которые храбро выдержали первый удар гонения и попали в темницу, но не выдержали тюремного заключения и позже все-таки отреклись от христианства.
Итак, мы видим, что правительство изменило свою тактику по отношению к христианам. Прежде оно не желало, чтобы христиане попадались на глаза, и не отыскивало их, а теперь оно занялось обращением христиан к язычеству, не казнило их, но принуждало к отречению посредством всевозможных пыток. Этим объясняется факт многих отпадений.
После этого гонения в христианстве появилась особая классификация отступников, так называемых падших. Наиболее виновными были признаны те, которые отреклись от христианства без всякого принуждения, не претерпев даже угрозы, отреклись, следовательно, добровольно; менее виновными — те, которые отреклись по немощи человеческой, не выдержав пыток до конца. Затем обращали внимание на самую форму отречения. Самую высшую степень падения представляли те, которые собственною рукою приносили жертвы, закалывали жертвенных животных или сжигали на алтаре фимиам. Но некоторые пошли на компромисс между жестоким требованием закона и собственной совестью; они жертв сами не приносили, но только получали от заведующего этим делом чиновника особые свидетельства, так называемые libelli, которые удостоверяли, что предъявители их жертвы римским богам принесли и потому от преследования освобождаются (libellatici). Наконец, падшие третьего класса сделали еще меньше. Они не выправляли даже этих фальшивых свидетельств, но посредством подарков или влиятельных связей добивались того, что их имена вносились в списки совершивших жертвоприношение. На всех них были наложены различные степени церковного взыскания.
Экземпляры libelli на греческом языке (из Фаюма и Ок-сиринха) найдены в Египте наряду с разными другими документами, писанными на папирусе. Форма их следующая: «Избранным ради жертв деревни Александрова острова, от Аврелия Диогена, сына Сатавута, из деревни Александрова острова, 72 лет от роду, над правою бровью рубец. Я и всегда приносил жертвы богам, и теперь в вашем присутствии, согласно с эдиктом, я принес жертву и совершил возлияние и вкусил жертвенного мяса. Прошу вас подписаться. Желаю благополучия. Аврелий Диоген подал прошение. Я, Аврелии Сир, свидетельствую в качестве участника, что Диоген принес жертву вместе с нами. В первый год Самодержца Цезаря Гая Мессия Траяна Деция благочестивого благополучного Августа. Епифи[45] 2 [= июня 25]».
Отсюда мы видим, что эдикт был самый строгий; приняты были меры, чтобы не пользовались чужими libelli: указывается здесь и полное имя, и лета, и внешние приметы. Все libelli были одинакового типа; в канцеляриях по известной форме заготовили их неимоверное количество. Прекрасным канцелярским почерком написаны общие места формы. Кроме libelli отдельным лицам, выдавались libelli коллективные; форма их та же самая с соответствующею заменою «я» на «мы». «Избранным ради жертв деревни Филадельфии, от Аврелиев Сира и Пасвия, брата его, и Димитрии и Сарапиады, жен наших. Мы и всегда приносили жертвы богам...» и т. д.
Частое употребление в этих документах имени Аврелий объясняется тем, что в 212 году издан был указ Антонина, по которому всем без исключения, даже не состоявшим на государственной службе, присваивалось это имя, подобно тому, как в последующие времена, после Константина Великого, лица, состоявшие на государственной службе, и сами императоры носили имя Флавий. Эти имена имеют важное значение при оценке подлинности различных исторических документов. Так, например, позднейшие сочинители мученических актов, не будучи в состоянии отрешиться от обычного современного им имени Флавия, применяют его и к императорам периода гонений, чем явно изобличается позднейшее происхождение этих актов.
В западной литературе существует мнение, что libelli выдавались только христианам, но следует думать, что их получали и все язычники, потому что, в сущности, не было никаких наружных признаков, по которым можно было бы отличить христианина от язычника, и в устах язычника заявление, что он «всегда приносил жертвы богам» звучало совершенно искренно. Этим объясняется многочисленность libelli.
Далеко не столь повсеместное гонение при Севере, может быть, дало больше мучеников, чем формально поднятое и строго проводимое преследование при Деции. Это объясняется тем, что правительство было теперь убеждено, что губить людей нет смысла. Взяв на себя инициативу преследования христиан, оно заботилось не о том, чтобы как можно более истребить христиан, а о том, чтобы заставить их отречься от христианства. В выборе средств для этого не стеснялись: пущены были в ход в громадных размерах пытки, и некоторые правители областей в своей жестокости пошли дальше непосредственных предписаний императорского эдикта. Во всяком случае, в различных местах, видимо, представители власти соревновались друг с другом в том, чтобы принуждать христиан к отречению и не доводить их до смерти, превращая, таким образом, в мучеников.
В Риме, правда, было так не всегда; там 20 января 250 года епископ Фабиан усечен мечом, и его смерть произвела ужасающее впечатление на христиан. Но в других областях даже епископы умирали в заключении. Так, например, Александр, епископ иерусалимский, после доблестного исповедания скончался, после того как посажен был в темницу. С Вавилой, епископом антиохийским, было то же самое. В это время знаменитый Ориген, находившийся в Тире, тоже подвергся пытке. Но тем не менее тамошний презид позаботился о том, чтобы не делать из него мученика; поэтому Ориген, уже старик, отослан был в темницу. В самом Риме, если не брать в расчет случай с Фабианом, держались этой же самой системы; например, пресвитер римский Целерин не раз был исповедником Христа в присутствии самого императора, и его подвергали пыткам, мучительным, но не опасным для жизни. В продолжение девятнадцати дней он находился в темнице, растянутый на различных пыточных орудиях, но дело кончилось тем, что его отпустили на свет живым. О римском пресвитере Моисее известно, что в продолжении одиннадцати месяцев и одиннадцати дней он, находясь в темнице, подвергался различным истязаниям.
В Карфагене держались той же системы утомления живых христиан продолжительными мучениями. Так, например, находившийся в темнице исповедник Лукиан пишет: «По указу императора нас велено морить голодом и жаждой: 8 дней тому назад нам в последний раз дали, тоже после 5 дней совершенного поста, немного хлеба и мерку воды». Эти методы значительно увеличили количество в Карфагене отпавших от христианства. При пылком африканском темпераменте некоторые из христиан держались по отношению к язычникам вызывающим образом, надеясь на скорую казнь, но продолжительных пыток не выдерживали и отрекались.
Что касается Александрии, то этот город перенес гонение Деция, по-видимому, с большей доблестью, хотя отпадения были и здесь. Нужно признать, что христиане в Александрии были подготовлены к происшедшему случившими незадолго перед тем беспорядками. За год до объявления эдикта Деция появился в Александрии какой-то поэт и волхв, который изрядно настроил чернь против христиан. Сначала христиан заставляли произносить какую-то священную языческую формулу и отказывавшихся подвергали жестоким истязаниям: их влачили по всему городу, по дороге, устланной камнями, били палками и, наконец, заваливали камнями. Дома христиан были подвергнуты разграблению. Эти события в известной степени способствовали мобилизации христиан. Поэтому, когда при префекте Сабине эдикт Деция стали приводить в исполнение, здесь обнаружилось достаточно христиан, заявивших себя твердыми исповедниками. Между ними особенно обращают на себя внимание четыре женщины, из которых одна претерпела самые жестокие пытки, а остальные три по приказанию Сабина были казнены. Точно так же твердым исповедником христианства показал себя пятнадцатилетний отрок Диоскор, но его Сабин, принимая во внимание слишком молодой возраст, оставил в живых.
Киприан, епископ карфагенский, счел благоразумным спрятаться от ярости язычников и, удалившись в какое-то неизвестное место, продолжал управлять своей церковью. Точно так же, впрочем, почти поневоле скрылся и Дионисий, епископ александрийский. Он, точно описывая обстоятельства своего бегства, сообщает нам одну черту, из которой видно, что в данную пору гонителями христиан являются лишь официальные представители власти. Напротив, народ, еще так недавно враждовавший против христиан под влиянием случайного возбуждения, уже примирился, так сказать, с их существованием.
Как епископу Дионисию предстояла наибольшая опасность. Сабин немедленно по получении предписания императора поручил какому-то сыщику его отыскать и взять под стражу. Этот сыщик, однако, искал Дионисия всюду, кроме того места, где его можно было найти; во всяком случае, Дионисий целых три дня оставался в своем доме, тогда как его искали по всем дорогам. Наконец, на четвертый день Дионисию представилась возможность удалиться из Александрии. Он укрылся в пригородном селении, но там был схвачен с четырьмя своими спутниками. Пятый его спутник, некто Тимофей, в это время был в отлучке. Вернувшись, он к своему ужасу заметил, что епископа уже нет в доме и к дому приставлена стража. Тимофей бросился бежать и на дороге натолкнулся на нескольких поселян, которые шли на свадьбу: по обычаю той местности, они намерены были провести ночь в пиршестве. Поселяне спросили Тимофея, чем он так напуган, и он рассказал им все. Тогда эти люди явились на свадьбу и рассказали о происшествии гостям. Те поднялись со своих мест и побежали в селение, где находился под стражей Дионисий. Была уже темная ночь. Епископа и его спутников стерегли солдаты. Поселяне набросились на дом, где был Дионисий, с таким криком, что солдаты пустились бежать. Они ворвались в дом. Епископ в одной льняной тунике лежал на голых досках. Предполагая, что напали разбойники, он предложил им снятую с себя одежду. Но его попросили встать и, когда он стал просить, чтобы ему без суда отрубили голову, подхватили его на руки, посадили на осла и увезли в безопасное место. Вряд ли эти поселяне были христианами, потому что обращение епископа к христианам с просьбой отрубить голову выглядит невероятно. То есть можно сделать вывод, что языческое население в некоторых случаях относилось к христианам даже сочувственно.
Из числа епископов, спасшихся от гонения, наиболее известен еще св. Григорий Неокесарийский, который со своей паствой, еще слишком молодой, чтобы вынести такое жестокое испытание, удалился в пустынные понтийские места и оставался там до тех пор, пока гонение не окончилось.
Гонение на христиан, постепенно затихая, совершенно прекратилось в начале правления Галла (251–253). Но в 252 году или в самом начале 253 года последовала новая вспышка. В это время Римскую империю посетила жестокая моровая язва, которая местами держалась пятнадцать лет. Ужасное опустошение, производимое эпидемией, побудило римское правительство серьезнее взглянуть на свои религиозные обязанности, и император предписал всем без исключения своим подданным совершить очистительные жертвоприношения богу Аполлону-спасителю. Христиане приносить жертвы отказались и пострадали за это.
Когда опустошительная эпидемия коснулась Карфагена, язычники показали себя с самой жесточайшей стороны. Заболевших без жалости выбрасывали изломов на улицу; умершие лежали без погребения. Кое-кто в наступлении моровой язвы, разумеется, увидел происки христиан. Снова раздались требования «Cyprianum ad leonem![46]». А Киприан обратился к христианам с проповедью, в которой говорил, что они должны показать себя достойными своего звания, должны показать, насколько крепки связывающие их узы братской любви; мало этого, должны обратить свое сострадание и на самих язычников. Под влиянием его речей христиане в короткое время очистили улицы от трупов, и это вызвало добрые чувства к ним со стороны язычников.
То же самое произошло в Александрии. Здесь благодаря агитации Дионисия христиане обращались с больными как с братьями, а умерших одевали в погребальные одежды и хоронили. Многие сами заражались и умирали при этом. Но не было недостатка в тех, кто и им оказывал последнюю честь. Здесь опять-таки героизм и человеколюбие христиан благотворно воздействовали на отношение к ним язычников.
Гонение Валериана
Не обошлось без гонения на христиан и правление императора Валериана (253–260). Как государь Валериан принадлежал к числу благороднейших явлений своего времени, и если римские историки не считают его в числе «лучших императоров», то лишь потому, что конец его был слишком несчастен: в 260 году во время персидского похода он был взят в плен персидским царем Шапуром I и подвергнут жестоким истязаниям. В плену он и погиб.
В первые годы правления Валериана христиане жили так благополучно, что могли считать это время даже лучшим для себя, чем правление тех императоров, которых легенды называли христианами. Но в 257 году последовала перемена, объяснить которую не удается, несмотря ни на какие усилия. Епископ Дионисий Александрийский относит эту неблагоприятную перемену к влиянию на Валериана его любимца Макриана. Но это объяснение по самому существу оказывается внешним, так как неизвестны мотивы, которыми этот сановник подействовал на Валериана и склонил его изменить свою политику в отношении христиан. Ведь даже в собственном доме императора среди прислуги было немало христиан, а потом вдруг все переменилось, и последовало указание преследовать христиан.
Гонение было объявлено повсеместно и велось в стиле Деция. Правительство обнаружило хорошее понимание особых условий существования христианства. Эдиктов, изданных Валерианом, было два. Первый эдикт, в 257 году, лишь строго запрещал христианам собираться на богослужения и посещать усыпальницы. Тем, кто нарушит эти запреты, грозила казнь.
30 августа 257 года проконсул Африки Патерн пригласил к себе в secretarium Киприана, епископа карфагенского, и объявил ему, что получен императорский указ, предписывающий, чтобы те, кто не держится римской государственной религии, отказались от своих лжеучений и принесли жертвы. «Что ты на это скажешь?» — «Я христианин и епископ, — ответил Киприан, — я не признаю никаких других богов, кроме единого Бога». — «При этом намерении и остаешься?» — «Да». — «Так не угодно ли отправиться в ссылку в город Куруби?» — «Отправляюсь». — «Указ касается не только епископов, но и пресвитеров. Кто пресвитер в этом городе?» — «У вас есть прекрасный закон, запрещающий доносы, и я не стану доносить о них. Наше учение не позволяет им явиться самим, да это и тебе было бы неугодно. Но когда начнется о них розыск, они найдутся». — «Я найду их. Воспрещаю также под угрозою смертной казни составлять молитвенные собрания и посещать кимитирии[47]». — «Делай, что тебе приказано», — ответил Киприан. Дионисий Александрийский в это же время был приглашен на суд александрийского префекта, который предложил ему совершить римские церемонии и затем уже объявил, что христианам воспрещено собираться для богослужений и что за этим будут смотреть, и сослал епископа, на основании императорского эдикта, в одну из отдаленных местностей.
Но эта мера, видимо, не оказала ожидаемого язычниками действия; поэтому в августе 258 года издан был второй эдикт, более жестокий. Он прямо предписывал всех предстоятелей церквей, епископов, пресвитеров, диаконов, которые окажутся твердыми в исповедании веры, казнить. Высокопоставленных граждан, сенаторов, всадников прежде всего за исповедание Христа лишать римского гражданства, отбирать их имущество в казну, а если и после этого они останутся твердыми в вере, то казнить и их. Высокопоставленных матрон за исповедание Христа предписывалось лишать имущества и ссылать в отдаленные места. Тех, которые состояли на императорской службе, за исповедание Христа следовало лишить имущества и записать в крепостное состояние.
В это гонение скончались мученически епископ карфагенский Киприан (14 сентября 258 года) и епископ тарраконский Фруктуоз (21 января 259 года). Еще раньше, 10 августа 258 года, приняли смерть Ксист, епископ римский, и его диакон Лаврентий.
Киприан был вызван из ссылки в Карфаген. Здесь он уже не застал Патерна; проконсулом был Галерий Максим. Разговор между ними был короткий. «Императоры приказали тебе принести жертву». — «Не сделаю». — «Подумай о себе». — «Делай, что приказано. В деле столь справедливом нечего раздумывать». И проконсул формулировал обвинение: «Ты долго жил как святотатец. Ты показал себя врагом римским богам и священным законам. Августейшие императоры не могли убедить тебя возвратиться к исполнению римских религиозных обрядов. В предостережение тем, кого ты вовлек в свое преступное сообщество, ты своею кровью заплатишь за нарушение законов». И затем прочитал приговор: «Киприан приговаривается к усекновению мечом». — «Благодарю», — ответил епископ.
Языческое население и в это время относилось к христианам довольно спокойно, а так как второй эдикт метил только в предстоятелей, то простые христиане даже в самую эпоху гонения держали себя свободно. Верующие собрались перед домом, где содержали Киприана, и нимало не скрывали, что принадлежат к его церкви. Когда же Киприана повели на казнь, то при этом присутствовали пресвитеры, которым он передал свои одежды. Мученические акты рассказывают, что Киприан поручил собравшимся клирикам выдать 25 золотых монет палачу, который казнит его.
То же спокойное отношение языческого населения к христианству было в Испании. Когда Фруктуоз, епископ тарраконский, с двумя диаконами был осужден президом Эмилианом на сожжение, то его сопровождали с сожалением толпы не только верующих, но и язычников. Судья, однако, отнесся к епископу довольно резко. Характерна фраза его пред произнесением приговора. На вопрос «епископ ли ты?» Фруктуоз ответил утвердительно, на что судья заметил: «fuisti», что значит: «ты был епископом». То есть судья таким образом высказал приговор. Но по крайней мере с фактом существования христианства этот презид давно примирился. В числе домашней прислуги Эмилиана были христиане, которые рассказывали ему и его дочери, что святые мученики — епископ и диаконы — взяты на небо. И будто бы Эмилиан ходил смотреть, не откроется ли и ему зрелище вознесения на небо душ святых мучеников.
Мученики в Нумидии держали себя во время гонения с особенным героизмом и, по-видимому, желали мученичества. Они намеренно объявляли себя клириками, хотя не имели права на это. В другом месте провинции Африка один из христиан, диакон Флавиан, пользовался особенной любовью простых язычников, и они со слезами умоляли его принести жертву богам. Но Флавиан на это не согласился. Тогда во время суда язычники закричали, что он самозванец, а не диакон. Суд из-за этого решения не принял, и Флавиан был опять отправлен в темницу. Через два дня его снова привели на суд и спросили, зачем он лжет и называет себя диаконом. «Я вовсе не лгу», — ответил Флавиан. Но в толпе закричали опять, что он лжет. Флавиан пытался доказывать, что ему незачем лгать, но толпа требовала, чтобы судья подверг Флавиана пытке; этого желали не по кровожадности, а в надежде на то, что мучения заставят Флавиана отказаться от своего сана, и, таким образом, он останется в живых. Но судья, видя столь непреклонную твердость, не стал подвергать Флавиана истязаниям и осудил на смерть.
Сострадание толпы здесь выражено своеобразно и грубо, но тем не менее этот факт свидетельствует, что язычники уже примирились с существованием христианства в их среде и не были особенно расположены преследовать христиан. Разумеется, при казнях христиан всегда находились люди, довольные истязаниями. В конце концов, римский народ был воспитан на кровавых потехах, для римлянина вид кровопролития был любимым зрелищем. Но несомненно, что первоначальная ненависть язычников к христианам к этому времени уже угасла.
Эдикт Галлиена и положение христиан до гонения
при Диоклетиане
Преемником Валериана стал сын Галлиен (260–268), который еще при отце был объявлен его соправителем. По своему характеру этот император — игра случая. Это был человек совсем не государственный, с сильными задатками художника и со всеми недостатками, свойственными обычному типу артиста. Император Коммод был гладиатором на троне, Гелиогабал напоминает шута, а Галлиену лучшее место было бы в Афинах. Он действительно всеми симпатиями тяготел к этому городу, считал за удовольствие быть афинским гражданином и гордился тем, что состоял «архонтом» Афин. Это был отличный оратор, талантливый поэт, многосторонний художник. По личному характеру это был облагороженный Гелиогабал, несколько распущенный, но не развратный, веселый, шутливый, необыкновенно добродушный. Зато для престола он положительно не годился и у римских историков оставил по себе самую плохую репутацию. Его правление было не из спокойных; между тем, по отзыву историков, он жил в роскоши и развлечениях. Римской империей он управлял не лучше, чем ребенок, который изображает царя. В самом деле, всевозможные неудачи, случавшиеся в его царствование, он принимал с невероятной, чисто детскою шутливостью. Докладывают ему, например, что от его власти отложился Египет. «Ну, что ж, — отвечает император, — разве мы не можем жить без египетского льна?» На Азию, говорят, напали скифы, эта провинция жестоко пострадала от землетрясения. Император отвечает: «А разве мы без азийских тканей не обойдемся?» «Отпала от подданства Галлия». Император только засмеялся и сказал: «Да разве аррасскими военными плащами только и держится Римская империя?»
В его царствование различные претенденты на престол появлялись постоянно и часто одновременно на различных концах империи, а император, проживая в Риме со своими друзьями, говорил лишь о том, что у него приготовлено к обеду, какое на сцене представление и какие будут завтра цирковые игры. Народ негодовал на него и даже оскорблял за то, что он оставил без возмездия плен и смерть отца. Он относился с поразительным равнодушием к этому и наказывал лишь тех, кто проявлял особенную дерзость. Говорят, когда ему доложили, что отец умер в плену, он сказал: «Я знал, что отец мой был смертен». Нельзя не признать, что характер этого распущенного императора был необыкновенно мягкий. Шутки, которые он проделывал с лицами, навлекавшими его гнев, были совсем не шутки Гелиогабала. Рассказывают, например, что во время цирковых представлений выпушен был на арену свирепый огромных размеров бык. Против него выступил неопытный боец, стрелял в него из лука десять раз и не убил. Послышались насмешки. Но вдруг император посылает этому бойцу корону. На всеобщее недоумение Галлиен ответил через герольда: «В такого быка столько раз не попасть — трудное дело».
Этот благодушный преемник Валериана в отношении к христианам проявил себя самым лучшим образом. Поэтому современные Галлиену христиане воздают ему хвалу. Дионисий Александрийский, живший при Деции и Валериане, отзывается о Галлиене как о ярком солнечном свете. Христианские епископы, жившие при нем, говорят о его правлении как «о мире всех церквей». Этот «мир церквей» покоился на эдикте, который Галлиен издал, как только узнал о несчастном исходе войны отца с персами. Своим эдиктом он приостановил действие эдиктов Валериана против христиан и предоставил им возможность отправлять свои религиозные потребности.
Сохранился, и то в плохом греческом переводе, рескрипт императора на имя Дионисия Александрийского и других египетских епископов, датируемый 262 годом: «Император Цезарь Публий Лициний Галлиен, благочестивый благополучный Август, Дионисию, Пинне и Димитрию и прочим епископам. Я приказал во всем мире привести в исполнение благодеяние моего дара, чтобы полиция отступилась от мест богослужебных. Поэтому и вы, в силу настоящего рескрипта, можете пользоваться ими, так что никто не будет беспокоить вас. Чтобы этим правом мог воспользоваться каждый из вас, об этом я сделал давно распоряжение. В этом смысле получил предписание и Аврелий Квириний, заправляющий финансовой частью в Египте». Подобные указы, где говорится о возвращении христианам кимитирий, посланы были на имя всех других епископов.
Некоторые ученые толкуют выражение церковных писателей о «мире церквей» и рескрипт Галлиена в том смысле, что Галлиен дал христианской религии свободу, признанную законом, возвел ее в разряд религий дозволенных и таким образом существенно изменил римскую политику в отношении христиан, отменяя все, что было направлено против них, начиная с Траяна. Но многие не соглашаются с подобным толкованием, находя, что этот рескрипт дает христианам меньше, чем возведение их религии в разряд признанных государством.
В самом деле, в тексте рескрипта, как он доселе сохранился, нет заявления о том, что христианство признается религией дозволенной, что позволяется, например, принимать ее всякому. Не говорится даже и о том, что все действовавшие против христиан законы отменяются. Рескрипты Валериана, направленные против христиан, несомненно, отменяются фактически, лишаются действия. Но эти рескрипты были, так сказать, частным проявлением общего начала. Валериан установил особую форму преследования, которая действовала лишь до тех пор, пока он царствовал. Уже первым его эдиктом запрещено было христианам составлять богослужебные собрания и входить в кимитирии. Так как за кимитириями по приказанию императора установлен был надзор, то весьма вероятно то предположение, что эти общественные места, принадлежавшие христианам, были отобраны в казну. Галл иен в своем рескрипте дал понять, что эдикт его отца в этом направлении действовать не будет, и приказал возвратить христианам отобранную у них собственность или по крайней мере предоставить им свободный вход в эти места. Но относительно характера самой христианской религии он обошелся без суждения, считать ее дозволенной или нет. Даже слово «христианин» в рескрипте не встречается. Христиане рассматриваются как одно из религиозных обществ, подведенных под понятие «collegia tenuiorum» (корпорации людей маленьких). Рокового вопроса о «nomen» Галлиен не поднимал; он как будто не понимает, каким епископам адресует эдикт, а епископы были во всякой коллегии. Следовательно, принципиально он ничего не решил, и только из контекста видно, что речь идет о христианах.
Таким образом, весьма возможно, что эдикт Галлиена отменял только два предшествовавших эдикта его отца, но вместе с тем оставлял в силе закон Траяна, определявший отношение римского государства к христианству. Христианская религия оставалась по-прежнему недозволенною. Двойственное отношение правительства к христианству как корпорации объясняется положением в Римской империи коллегий, т. е. различных обществ и братств. Римская империя относилась вообще к коллегиям недоверчиво, но всегдашним исключением из общего правила пользовались так называемые collegia tenuiorum и особенно collegia funeraticia. Поэтому даже в то время, когда христиане преследовались весьма жестоко, места их погребения пользовались покровительством законов (лишь во время крайних общественных беспорядков чернь подвергала разрушению кладбища христиан и иногда даже вытаскивала из могил трупы). Но эдикт Валериана, запрещая христианам вход в кимитирии, представлял существенную перемену в отношении государства к вопросу. Отменив его, Галлиен возвратил христианам их собственность как погребальному обществу в лице его законных представителей — епископов. Таким образом, Галлиен оставался на почве действующего римского права и всего лишь отменил два эдикта, изданные его отцом.
Но было бы несправедливо и умалять значение рескрипта Галлиена. Об одном из самых лучших императоров с точки зрения христиан, Александре Севере, замечено только, что он христиан терпел, то есть игнорировал их существование. Галлиен, по своему добродушию, пошел дальше простого игнорирования. В предшествующие благоприятные царствования христиане должны были довольствоваться лишь тем, что против них правительство не издает каких-нибудь особых предписаний и не поощряет враждебных действий начальников провинций, но не могли сослаться на что-нибудь более действенное. Теперь христиане получили в свои руки рескрипт императора, писанный в благосклонном к ним тоне, и этот рескрипт ясно показывал, какого направления хочет держаться император в отношении христиан. Таким образом, не возводя христианства на степень религии дозволенной, рескрипт Галлиена все-таки создавал под ногами христиан более прочную почву, чем та, на которой они стояли доселе.
А что этот рескрипт не отменял всего законодательства, действовавшего против христиан, и что закон Траяна оставался во всей силе, чрезвычайно хорошо показывает Евсевий. Непосредственно вслед за лестными словами о правлении Галлиена он рассказывает, что во время этого всеобщего мира в Кесарии Палестинской был усечен мечом за христианское вероисповедание некто Марин, отличавшийся на военной службе, человек знатного рода и имевший значительное состояние. Случай, который довел его до смертной казни, характеризует положение, созданное для христиан рескриптом Траяна.
Марин состоял на военной службе. В том легионе, к которому он принадлежал, оказалось вакантным место центуриона. По своим заслугам более других товарищей имел право на это место Марин. Он уже должен был получить соответствующие инсигнии[48], то есть известный военный пояс и виноградную ветвь, как появился другой претендент на это место, который заявил в трибунал, что по древним законам Марин не имеет права быть центурионом, потому что он христианин и не приносит жертвы в честь императора. Судья немедленно спросил Марина, действительно ли он христианин? Марин отвечал: «Да». Военный суд был строг и краток. Судья тотчас дал Марину на размышление три часа, чтобы по истечении этого времени он отрекся от христианства или ожидал всего худшего за неповиновение государственному закону. После некоторых колебаний Марин снова явился пред трибуналом, признал себя христианином и осужден был на усечение мечом. Таким образом, по действовавшим древним законам, человек именно за исповедание христианства был отправлен на смертную казнь. Но с другой стороны, римский сенатор Астурий, пребывавший в это время в Кесарии Палестинской и открыто заявивший себя христианином, после казни обернувший своей одеждой тело мученика Марина и сам несший его, никак наказан не был. То, что сделал сенатор, было известно целому городу, но конкретный обвинитель против него не выступил, и, таким образом, он остался вне зоны действия римского закона.
Христиане не добивались у римского правительства никаких привилегий, кроме свободы веры. Да и не было надобности им добиваться привилегий, так как благодаря обстоятельствам времени они занимали положение привилегированное, хотя эта привилегия заключалась именно в том, что они представляли собой сословие непривилегированное. В Римской империи было развито муниципальное правление. Все граждане должны были нести различного рода повинности. Некоторые должности подводились под категорию «honores», и на кого падали эти «почести», тот подвергался большим имущественным издержкам. Многие должности были так или иначе связаны с языческим культом, и, следовательно, ничего не могло быть неприятнее для христиан, как занимать их. Но к счастью христиан, вследствие принадлежности к низшему слою общества и по имущественному цензу, они были лишены права занимать муниципальные должности. Этим объясняется, может быть, тот факт, что Киприан карфагенский при обращении в христианство отказался от своего имущества и вместе с тем от привилегий, соединенных с имущественным цензом.
Для христиан, однако, существовала опасность другого рода — быть взятыми на военную службу, а положение солдата-христианина было затруднительно, так как он не мог полностью скрыть свое вероисповедание. Правда, попасть на службу христиане могли только в исключительных случаях. Дело в том, что у римлян военное сословие было почетным и соединялось с известными выгодами. Поэтому римские легионы наполнялись добровольцами, которые шли записываться вереницей. Но во время моровой язвы, несколько лет истреблявшей римское население, количество добровольцев уменьшилось, и для пополнения легионов римское правительство прибегло к наборам. Некоторым и на военной службе удавалось долго быть христианином, не обнаруживая своей веры, но рано или поздно тайное становилось явным. Тертуллиан в одном из своих сочинений рассказывает, как один воин-христианин был казнен за то, что, получив за отличие корону, он на одном из парадов, когда все явились с коронами на головах, не сделал этого, а нес ее в руках — тем самым он выдал себя и был казнен.
В 295 году, уже при императоре Диоклетиане, в африканском городе Тевесте производился набор солдат. Между новобранцами оказался молодой человек по имени Максимилиан, который заявил проконсулу Дион, руководящему набором: «Мне нельзя служить, потому что я христианин». Тем не менее Дион приказал надеть на него значок воина — свинцовое ожерелье. Тогда Максимилиан сказал, что, если наденут ему ожерелье, он все равно сбросит его. «Отчего это?» — спросил проконсул. «Потому что я христианин, — повторил Максимилиан, — и не могу служить». Проконсул возразил: «В войске государей наших, священных императоров Диоклетиана и Максимилиана, есть много воинов-христиан, и они даже служат в гвардии». Но Максимилиан стоял на своем, говоря, что не может служить, потому что не может делать зла. «Да разве служить в военной службе значит делать зло?» — спросил проконсул. «Ты сам знаешь лучше», — ответил Максимилиан. Тогда проконсул за такое упорство приказал казнить его мечом. Мученик произнес: «Благодарю», — и был отведен на казнь.
Около 298 года — несомненно, раньше открытого гонения Диоклетиана, — был такой случай. Праздновали годовщину вступления на престол императора. Местное начальство давало официальный обед, в котором должен был принять участие и состоявший на действительной службе в траяновом легионе центурион Маркелл. Может быть, предполагалось перед торжественным обедом жертвоприношение или по другой причине, но в Маркелле пробудилась скрупулезность христианской совести, и он усомнился в своем праве принять участие в обеде. В присутствии целого легиона, перед римскими знаменами, он сбросил пояс и виноградную ветвь, составлявшие отличие центуриона, и громогласно заявил: «Я поклоняюсь Иисусу Христу, Царю вечному, с этих пор перестаю служить и не хочу кланяться императорам, ложным вашим богам и деревянным идолам». Маркелла схватили. На допросе он повторил сказанное. На суде проконсул спросил его: «Правда ли все, что о тебе докладывают? Правда ли, что в присутствии войска перед знаменем ты сбросил знаки своего звания?» Центурий Маркелл подтвердил, что правда. «Правда ли, что ты заявил об этом поступке официально?» — «Правда», — отвечал Маркелл. «Правда ли, что ты отказываешься служить императору?» И это подтвердил Маркелл, после чего был осужден на казнь мечом.
Эти два факта, о которых рассказывают вполне достоверные проконсульские акты, хорошо характеризуют положение дела, в котором находились христиане даже в первые годы правления Диоклетиана. Из обоих актов видно, что христиан об их вероисповедании не спрашивают. Они сами заявляют, что они христиане, и во имя своих религиозных убеждений отказываются от службы. Эти христиане, очевидно, живут стариной и не хотят ни к чему приспособляться. Раньше христиан не брали на военную службу, а отсюда у них составилось особое воззрение на пребывание на военной службе как на делание зла. Заявление этих людей, что они христиане, не волнует военных начальников, а волнует их только отказ от службы. Проконсул Дион пытается даже успокоить религиозную совесть Максимилиана, указывая на тот факт, что в войске много христиан. И в том, и в другом случае приговор, осуждавший мучеников на смертную казнь, совсем не упоминает, что их наказывают как христиан, как святотатцев; основанием для приговора является нарушение воинской дисциплины или верноподданнического долга по отношению к императору.
Таким образом, положение христианства было настолько прочно, что на принадлежность к христианскому обществу в виде отягчающего вину обстоятельства уже не указывается. Христианство сделалось настолько обыденным явлением, что христиане служат даже в гвардии, их вообще очень много в войсках. Возможно, именно поэтому Диоклетиан решил заняться очисткой своего войска от христианского элемента. Но в то же время никак нельзя отрицать того, что христианские мученики были и в промежуток между 261 и 303 годами; пусть даже «мир церквей» в это время существовал, но все же это был мир относительный.
Этот мир едва не был прерван в конце царствования императора Аврелиана (270–275). Аврелиан прошел через различные ступени военной службы и проявил себя весьма храбрым человеком. Солдаты дали ему прозвище: Aurelianus manu ad ferrum — «Аврелиан, у которого рука всегда при эфесе». Во время одного сарматского похода он в один день уложил своей рукой 48 человек. Солдатскую дисциплину он поднял на самую высокую степень и охранял в войсках чистоту нравов с большой строгостью. Его стол и одежда были самыми простыми; уже будучи императором, он не дозволял своей супруге носить тунику из чистого шелка. Вообще умеренность он старался водворить во всех слоях общества. Личное состояние Аврелиана было столь невелико, что когда наконец за военные доблести его вздумали наградить консульством, то оказалось, что он не может воспользоваться этим высоким отличием, так как у него нет средств дать римскому народу цирковые игры, обязательные для консула, и император Валериан сделал распоряжение, чтобы требуемая на то сумма была выдана из казны. Вот какой высокий характер в данном случае выступил в роли гонителя христиан.
В последние месяцы 269 года в Антиохии был уличен в ереси и объявлен низложенным епископ Павел Самосатский; преемником его назначили епископа Домна. Но чувствуя поддержку Зенобии, объявившей себя царицей римской колонии Пальмиры (куда входила Антиохия), низложенный еретик не захотел оставить принадлежавший антиохийской церкви дом, который занимал как епископ. Христианам пришлось искать себе защиты и покровительства у римского правительства, которое смотрело на христианство как на религию недозволенную. Просьба об этом поступила Аврелиану, когда он в конце 272 — начале 273 года утвердил свою власть на Востоке. Император решил, что кафедра должна принадлежать представителю той партии, на стороне которой стоят епископы итальянские и, в частности, епископ римский. Таким образом, Павел Самосатский с величайшим позором изгнан был из антиохийского церковного дома уже полицейской властью. Таким образом, при Аврелиане христиане заявили о себе открыто, и никаких гонений не случилось.
Но в последние месяцы своего правления Аврелиан почему-то изменил свою политику в отношении христиан и, как пишет «христианский Цицерон» Лактанций, издал кровавый эдикт, предписывавший всех христиан принуждать к отречению от христианства и жертвоприношениям. Правда, по Евсевию, дело представляется в гораздо более мягком виде: Аврелиан изменил свое отношение к христианам и задумал издать какой-то рескрипт, направленный против них, но именно в то время, когда он носился с этою мыслью и, так сказать, уже подписывал самый рескрипт, Божий суд словно удержал его за локоть, то есть случился против Аврелиана заговор, и он погиб от руки прислуживавшего ему писца. Это случилось в марте 275 года, когда Аврелиан находился во Фракии. Вероятно, рескрипт, о котором идет речь, или вовсе не был издан, или действовал лишь несколько месяцев и имел локальное применение. Таким образом, «мир церквей» и при Аврелиане в действительности не был нарушен.
Гонение при Диоклетиане и его соправителях
и положение христиан при их преемниках
Последнюю битву христианству дали императоры, которых тоже приходится относить к разряду лучших правителей Римской империи. С 284 года Римская империя перешла во власть Диоклетиана (284–305), который дал себе еще прозвище Jovius, претендуя на особенное покровительство себе Юпитера. Он происходил из низших общественных слоев и прошел сполна всю военную карьеру, начав с положения простого солдата. Это был человек, одаренный природным здравым смыслом, и после Аврелиана, который заявил себя как восстановитель пределов Римской империи в ее прежних границах, Диоклетиан показал себя как реформатор. Реформы его затронули общественные слои весьма глубоко. О характере и природном уме Диоклетиана говорит то обстоятельство, что он, единодержавно властвуя над всей империей, пришел к мысли, что таким обширным пространством, со всех сторон окруженным дерзкими врагами, управлять одному лицу в высшей степени затруднительно. Поэтому он решился в 285 году разделить трон со своим товарищем по оружию Максимианом Геркулием, а в 292 году приобщил к власти, оставив за собой и Максимианом титул августов, еще двух цезарей с меньшими правами, Констанция Хлора для запада и Максимиана Галерия для востока. При этом Диоклетиан полагал, что когда силы его и другого августа придут в упадок, то они отрекутся от престола, и преемниками августов будут цезари. Отречение от власти — дело незаурядное и, во всяком случае, показывает в Диоклетиане порядочного человека.
Гонение против христиан открыто было в 303 году. Под какими влияниями Диоклетиан, терпевший христиан до этого целых двадцать лет, решил начать их преследование? Точного ответа на этот вопрос нет, однако представляется, что причину гонения на христиан мы должны искать не столько в политической системе Диоклетиана, сколько в личных обстоятельствах его жизни. Пораженный в конце ее старческой немощью, он легко мог подчиниться влиянию своего зятя Максимиана Галерия, который ненавидел христиан и легко убедил Диоклетиана, что они являются виновниками пожара в никомидийском дворце. Галерий побудил Диоклетиана издать эдикт от лица всех четырех правителей, чтобы таким образом было воздвигнуто на христиан гонение во всей Римской империи.
Галерий, как и Диоклетиан, вышел из общественных низов. Он находился под сильным влиянием своей матери, ярой язычницы. По своему характеру он был гораздо грубее и не столь проницателен, как Диоклетиан. Тем не менее на его стороне были энергия и военная храбрость. Его положение как цезаря не давало ему возможности влиять на императора в лучшую эпоху его правления. Но, когда Галерий возвратился из персидского похода 296–297 годов, покрытый славой блистательных побед, в его положении произошла перемена, и действие его на Диоклетиана сделалось гораздо более значительным. Это совпало с тем, что Галерий, судя по всему, попал под влияние Иерокла, языческого философа, известного ненавистью к христианству.
Достигнув могущественного положения, Галерий начал очищать войска от христиан и при этом действовал с большой решительностью. Впрочем, поначалу большей частью дело обходилось без мученичества: христиане просто слагали свои военные знаки и удалялись из армии. В конце концов, уже сама их многочисленность налагала известную осторожность на их гонителей.
Христиане к этому времени давно уже не подвергались массовым притеснениям. Во многих местах империи они даже построили обширные церкви. В самом дворце императора было множество слуг-христиан. По-видимому, жена Диоклетиана Приска и дочь Валерия были весьма благосклонны к христианству. Дело доходило до того, что христиане занимали места правителей отдельных областей, и вышло распоряжение, чтобы на них не возлагали обязанности принимать участие в жертвоприношениях. В каком-то смысле на христианах это сказалось отрицательно — нравственный уровень их, как только узда государства ослабла, значительно понизился. Епископы часто заявляли о своем существовании прежде всего жестокими распрями друг с другом. Поэтому христиане этой эпохи оказались мало подготовленными к приближающемуся шторму.
Все началось 23 февраля 303 года с разрушения великолепной церкви в Никомидии, а на другой день был обнародован подписанный Диоклетианом и Галерием эдикт, объявлявший преследование христиан. Приказано было места общественных собраний христиан — как обширные церкви, так и маленькие — разрушить, их священные книги отобрать, а самих христиан подвергнуть, так сказать, гражданской смерти. Те, кто занимал любые должности, этих должностей лишались. При этом все могли выдвигать обвинения против христиан, но христианам запрещалось выступать против кого бы то ни было обвинителями на суде и даже обращаться к гражданскому суду с просьбой о защите.
Все христиане знатного происхождения или занимавшие значительные должности объявлялись бесчестными. Люди незначительные, но свободные, обращались в рабство. Наконец, рабам, если они останутся твердыми в христианстве, навсегда было отказано в права на освобождение.
В том же 303 году, вскоре после издания этого эдикта, дважды случался пожар в никомидийском дворце Диоклетиана. Галерию удалось убедить императора, что в этом виновны христиане. В этот же год появились два претендента на императорскую корону в Армении и Сирии. Христиане и тут были заподозрены в потворстве заговорщикам. Таким образом, положение их сделалось еще более неблагоприятным, что было закреплено еще двумя эдиктами. Первый из них предписывал всех представителей христианского клира, епископов, пресвитеров, диаконов, даже чтецов и экзорцистов заключать в темницу. Этот эдикт приведен был в исполнение с таким усердием, что даже для уголовных преступников не оставалось места в темницах, переполненных христианскими духовными лицами. Следующий эдикт велел принуждать взятых под стражу духовных лиц к принесению жертв и исполнивших это требование отпускать на волю, а твердых в христианстве принуждать к исполнению всевозможными пытками. Действие этого эдикта, впрочем, было приостановлено на время празднования двадцатилетия правления Диоклетиана. По этому случаю многие христиане были выпущены из темниц.
Но Галерий быстро наверстал упущенное. В 304 году Диоклетиан тяжело заболел, и деятельный цезарь, сосредоточивший в своих руках власть, издал еще один (четвертый) эдикт, самый страшный, которым предписывалось вообще всех христиан повсюду принуждать к принесению жертв и добиваться этого любыми пытками.
О том, какими были судебные процессы против христиан, можно судить по одному примеру. После первого эдикта Диоклетиан принялся за очищение от христиан своего двора, и вот как пытали в его присутствии некоего христианина Петра. Сначала его били плетьми до того, что стали видны кости. Затем его раны полили смесью соли и уксуса и, наконец, зажарили несчастного на самом медленном огне.
Из всего этого ясно, какие приемы могли употреблять усердные исполнители императорского эдикта. И действительно, многие правители областей проявляли самую ужасную изобретательность. Некоторые истязания были и страшны, и омерзительны. Жестокость и продолжительность пыток и оскорбительность их для нравственного чувства были таковы, что, кажется, только в это гонение отмечены случаи самоубийства христиан. Христиане и в особенности христианки, не желая отдаться в руки посланных их арестовать, либо закалывали себя, либо топились, либо бросались вниз с верхних этажей.
Гонение особенно сильным было на Востоке, в Азии, и в различных частях Египта. Христиан истребляли массами. Евсевий, сообщая о происходящем в Фиваиде, говорит, что в день погибало до десяти христиан, а бывало и двадцать или тридцать, а то и от шестидесяти до ста. Он же рассказывает, что в одном фригийском городке все население оказалось поголовно христианским, не исключая даже начальников гражданского и военного. Поэтому посланные исполнители императорского эдикта не нашли более удобного способа покончить с этим городком, как обложить стены домов горючим материалом и сжечь, так что все жители, не исключая женщин и младенцев, погибли.
Многие язычники использовали императорские эдикты себе на пользу. Так, например, в Кесарии Каппадокийской пострадала одна мученица Юлитта, женщина со значительным состоянием, которая много терпела от наглости своего соседа, захватившего часть ее имущества. Когда она обратилась в суд, то этот сосед, не став оправдываться, заявил, что Юлитта не имеет права участвовать в процессе, потому что это христианам воспрещено, а она христианка и не приносит жертвы богам. Юлитта не отреклась от христианства, и ее казнили на костре.
Нужно, впрочем, заметить, что в некоторых случаях сами христиане стремились к мученичеству и держали себя вызывающе. Евсевий рассказывает о мучениках кесарийских, что некоторые из них приходили к начальникам провинций и заявляли, что они христиане; один из них пытался помешать начальнику во время жертвоприношения. Все эти люди погибли в тяжелейших мучениях.
Но иногда бывало и так, что мучеников подвергали особенным истязаниям по недоразумению. Пример также представляет Кесария. Были взяты несколько христиан, которые на вопрос, как их зовут и откуда они родом, позволили себе употребить иносказательное выражение: они назвались жителями Иерусалима, разумея Иерусалим небесный. Оказалось, однако, что управитель Палестины, к владениям которого принадлежала Элия Капитолина[49], не знал, что этот город прежде назывался Иерусалимом. Он принялся их расспрашивать, где этот Иерусалим. Когда они сказали, что на востоке, он счел нужным применить к ним самые жестокие пытки, чтобы добиться истины. Ему вообразилось, что христиане в самом деле основали город, враждебный Римской империи, и он хотел узнать географическое положение города.
Характерной чертой этого гонения было то, что происходило оно во всей империи, но притеснялись христиане не везде одинаково. Многое зависело отличных взглядов местных начальников. Хуже всего приходилось христианам на востоке. Здесь действовал Галерий, инициатор гонения. С 1 мая 305 года он сделался восточным августом и стал полным распорядителем жизни христиан от Адриатического моря до Малой Азии включительно. Сирию с Палестиной и Египтом он отдал во власть цезарю еще более грубому, чем он сам. Это был его племянник, сначала бывший простым пастухом, но после усыновления Галерием сделавший карьеру; звание цезаря он принял под именем Максимин. На его правление падает самое страшное время для восточных христиан. В области Максимина гонение продолжалось более восьми лет.
На западе положение христиан было легче. Возможно, Максимиан Геркулий, август Италии, Африки и Испании, предписывал казнить христиан, служивших в войске; есть известие о казнях христианских солдат именно в его половине империи. Существует также предание, что при нем умерло мученически будто бы 6600 человек; но скорее всего здесь скрывается какое-нибудь недоразумение или преувеличение; во всяком случае, историческое значение этого предания спорно. Как бы то ни было, гонение на западе не велось столь же строго, как на востоке. Даже римский епископ Маркеллин, не делаясь отступником, не получил венца мученика. Впрочем, в Испании отмечено было несколько казней. Но здесь некоторые христиане просто-таки напрашивались на мученичество, и дошло до того, что Эльвирский собор 305 года[50] вынужден был постановить, что убитые при разрушении языческих капищ и идолов не должны признаваться мучениками. В Африке гонение было слабым; здесь оно состояло прежде всего в отобрании священных книг и разрушении и запечатывании христианских храмов.
Западный цезарь Констанций Хлор в своих владениях, Галлии и Британии, также постарался, насколько возможно, смягчить действие эдикта, который он, по своему подчиненному положению, не мог не привести в исполнение. По Лактанцию, он ограничился тем, что разрушил несколько христианских храмов, но пощадил самих христиан. По Евсевию, он не сделал даже и этого. Но известна по крайней мере одна несомненно мученическая кончина в Британии в 304 или 305 годах; речь идет о св. Альбане. Из этого нужно сделать заключение, что некоторые местные правители пошли дальше цезаря.
Когда 1 мая 305 года Констанций сделался правителем всего запада с титулом августа, гонение здесь прекратилось. В марте 306 года, после того как в Риме захватил власть Мак-сенций, сын Максимиана, перестали преследовать итальянских христиан. А когда в 307 года под власть Максенция перешла Африка, гонения прекратились и там. Эдикт о преследовании христиан был, однако, приостановлен административным, а не законодательным порядком.
На востоке в это время гонение держалось еще во всей силе, особенно во владениях Максимина. В 306 году Максимин подтвердил эдикт о всеобщем принуждении христиан к жертвоприношениям, не исключая женщин и грудных детей. Он отдал приказ, чтобы все съестные припасы окроплялись, а с христианской точки зрения осквернялись, жертвенной кровью. Точно такому же «очищению» подвергались и все, входившие и выходившие из бань. Не позднее 308 года Максимин казни христиан прекратил. Вместо этого он приказал выкалывать им один глаз или перерезать жилы на одной ноге, а затем ссылать на рудники.
Во владениях Галерия гонение затихло только в 310 году, когда его постигла тяжкая болезнь. В 311 году Галерий неожиданно издал эдикт, из которого следовало, что христиане могут открыто исповедовать свою религию при условии, что они будут молить своего Бога о процветании и благополучии империи. Максимин, по-видимому, почувствовал себя оскорбленным этим эдиктом и постарался ограничить его применение в своих владениях, но все-таки не мог не привести его в исполнение. Таким образом, гонение прекратилось и здесь. Но это затишье продолжалось лишь шесть месяцев, после чего Максимин снова начал преследовать христиан, хотя не в том объеме, что прежде.
Действительный характер гонения Диоклетиана
и неудача попытки Максимина
Гонение Диоклетиана и Галерия справедливо признается наиболее страшным и жестоким. Целью его было истребление самого имени христианства. Но далеко не так все шло на деле. Во всяком случае, не следует преувеличивать жестокости и этого последнего удара, направленного на христиан. Когда Евсевий в общих чертах обрисовывает это гонение, то возникает представление о зверской бойне, в которой христиане ежедневно гибли десятками и сотнями. Но в своей подробной истории палестинских мучеников, пострадавших в Кесарии, Евсевий дает некоторые коррективы. Оказывается, что в Кесарии было много исповедников, но намного меньше мучеников. В Палестине сменилось три презида, и это были люди один другого хуже. Однако же за восемь с лишним лет гонения здесь скончались мученически около восьмидесяти человек, и в числе их были, между прочим, такие, которые в своей готовности к мученичеству перешли пределы благоразумия. Особенно президов раздражала смелость христиан, которые игнорировали существование эдикта и открыто посещали заключенных христиан. В то время многих христиан из Египта ссылали в киликийские и палестинские рудники, и христиане целыми партиями провожали их до места ссылки. Некоторые из этих людей во время обратного пути через Палестину были задержаны и претерпели мученическую кончину.
Весьма характерна история, связанная с осуждением на казнь пресвитера кесарийского Памфила. Еще до казни раб Памфила обратился к президу с просьбой позволить похоронить его останки. Таким образом, он объявил о своей принадлежности к христианству сам и при самых неблагоприятных обстоятельствах; его казнили после жесточайших истязаний. После этого другой христианин отправился в тюрьму, чтобы известить Памфила об этом мученичестве. Казнили и его. К вечеру на месте казни лежало уже одиннадцать трупов христиан, которые словно по цепочке объявляли о своем вероисповедании. Тут в город входит еще один христианин и узнает о происшедшем. Он бросается к месту казни и припадает к телам; тут же казнят и его.
Это гонение началось сверху. Массы, в общем, держали себя пассивно. Представители власти старались возбуждать их против христиан, но без особого успеха. Евсевий приводит такие эпизоды. Вот христианина тащат к жертвеннику, на правую руку кладут ему жертвенное мясо и освобождают, как будто он совершил жертвоприношение. Другой даже и не дотрагивался до жертвенного мяса, даже близко не подходил к жертвеннику, но стоящие рядом язычники говорят, что он принес жертву, и он молча уходит. Третьего, полумертвого, записывают в числе совершивших жертвоприношение. Он из последних сил кричит, что он христианин, что он не приносил и никогда не принесет жертвы богам, но его бьют по губам поставленные около жертвенника солдаты и «прогоняют с насилием, хотя он и не приносил жертвы».
Один из греческих отцов церкви Афанасий Великий рассказывает, что в Александрии некоторые язычники рисковали состоянием и свободой и прятали христиан в своих домах. Многие факты показывают, что христиане и язычники во многих местах жили друг подле друга, как обычные соседи, и только императорские эдикты определили их как врагов. В Африке глава одного из городов и местные христиане сообща решали, как исполнить эти эдикты наименее обременительным для обеих сторон образом. Оказалось, что большинство африканских епископов смогли уберечься от преследования, даже не доходя до формального предательства христианских священных книг, потому что языческие власти, частью по неведению, а частью, может быть, и преднамеренно, держали глаза закрытыми и принимали за требуемые законом книги всякие, какие находились в домах христиан или в местах общественных собраний. Некоторые епископы отделывались от преследования выдачей еретических или медицинских сочинений.
Вообще заметим, что главный начальник Африки, проконсул Анулин, не шел далее формального выполнения эдикта. Он вел себя, так сказать, по-джентльменски: подвергал пыткам только мужчин, но щадил женщин и детей. Когда перед его трибуналом предстала вместе с другими христианами мученица Криспина, он убеждал ее принести жертву, грозил ей пытками, обещал обрить ей голову и выставить в таком виде пред публикой, — но кончил тем, что просто подписал смертный приговор, не приводя этих угроз в исполнение. Когда был объявлен в Африке первый эдикт, в одном из городов, Абитине, были захвачены и представлены на суд проконсула несколько христиан, которые были посажены его решением в темницу и затем, судя по всему, отпущены. Менсурий, епископ карфагенский, вместо священных книг выдал еретические, что открылось довольно скоро. Об этом донесли проконсулу. Но Анулин не разрешил произвести обыск в доме епископа, которого желали чиновники, и, таким образом, богослужебные книги были сохранены. Неудивительно, что такой правитель провинции, как Анулин, остался в своей должности и при Константине Великом, когда через него рассылались императорские указы о построении христианских храмов.
Черты благоприятного отношения к христианам простых язычников замечаются не только в Александрии и Африке. Даже там, где властвовал Максимин, лишь только правительство успокаивало свое рвение, христиане сразу получали передышку. Даже египетские христиане, сосланные в палестинские рудники, получили от своих ближайших надсмотрщиков такую свободу, что смогли устроить церкви. Но особенно любопытная картина открывается после эдикта 311 года, которым Галерий признал христианство дозволенной религией. Едва эдикт дошел до провинций, как их начальники с поспешностью, глубоко огорчившей Максимина, отпустили христиан, сосланных в рудники, на свободу. Возвращение христиан на родину имело характер триумфального шествия. Христиане тех местностей, по которым они проходили, выходили им навстречу со свечами и псалмопением, и, что всего замечательнее, язычники тоже поздравляли христиан с освобождением.
Максимин, однако, проявил последовательность и после смерти Галерия возобновил гонение христиан. Он дал знать властям городов, что ему было бы чрезвычайно приятно, если бы сами города обратились к нему с просьбой об очищении их от христианского населения. Разумеется, нашлись люди, которые не отказались последовать подобному приглашению. В Дамаске даже пустили в ход забытые уже, казалось, бредни о безнравственном поведении христиан на священных собраниях. Наилучшим образом, с точки зрения Максимина, проявил себя Тир, из которого явилась, по-видимому, особенно торжественная депутация. Поэтому тирянам был дан рескрипт, который в самом городе вырезан был на мраморе. В нем, между прочим, говорится: «Чтобы вы знали, до какой степени нам приятно такое ваше желание и как охотно мы по собственному почину без просьб награждаем хороших людей, мы предлагаем вашему благочестию в награду за ваше боголюбезное предложение просить у нас щедрой милости, какой только вы пожелаете. Потрудитесь только пожелать и получить: ваше желание будет удовлетворено без всякого замедления. И пусть эта милость, дарованная вашему городу, во все века свидетельствует пред вашими детьми и внуками о вашем искреннем благочестии и о нашем умении ценить все доброе и награждать его». Копии с этого рескрипта разосланы были по всем провинциям, чтобы показать, чем должны руководствоваться представители городских властей. После этого детей в школах стали заставлять заучивать проклятия в адрес христиан.
Другой рескрипт Максимина не менее интересен. В нем Максимин заявляет, будто он держится и всегда держался того взгляда, что преследовать христиан не следует. «...Когда я в прошлый год прибыл в Никомидию, граждане этого города вышли мне навстречу со статуями богов и просили меня, чтобы я не позволял подобным людям жить в их родном городе. Но узнав, что весьма много людей, держащихся этой религии, живет в этой местности, я ответил, что подобная просьба мне весьма приятна, но только я вижу, что просьба идет не от всех». Поэтому христианам следует предоставить свободу выбора в религии. Весьма вероятно, что здесь говорит просто тиран, рисующийся своим благородством. Но возможно, дело в том, что устроенная Максимином демонстрация против христиан в Никомидии потерпела крах, и он просто решил от нее отмежеваться.
Тот факт, что, несмотря на рвение со стороны государя, не произошло возбуждения народной ярости против христиан, весьма красноречив. Он объясняет нам, какие великие нравственные завоевания совершило христианство в самом языческом обществе. Христиане теперь имели дело уже не с подозрительной и злобной толпой, которая видит в них язву человеческого рода и не переходит в наступление лишь потому, что не чувствует для того достаточной смелости. Этим людям уже не нужна была христианская кровь.
При Диоклетиане правительство осталось одиноким в борьбе с христианством. Поэтому как только у администрации ослабевала энергия, преследование затихало. Теперь среди язычников было немало людей, которые видели в христианах добрых и полезных граждан, хороших друзей, заслуживающих защиты. Общественное положение христианства стало столь прочным, что достаточно было правительству отнять свою пригнетающую руку, чтобы для христиан установились мирные дни. Эдикт о дозволении христианства во времена Траяна был бы преждевременен, потому что его не восприняло бы римское общество. Теперь же он не мог остаться мертвой буквой.
В эдикте императора Галерия, изданном 30 апреля 311 года от собственного имени и от имен соправителей Константина и Лициния, говорилось: «Правительство, стремясь все устроить и упорядочить по древним законам, не могло не обратить своего внимания и на христиан, которые оставили секту своих предков и дошли до такого безумия, что стали следовать не тем древним учреждениям, которые установлены их первыми родоначальниками, но законам и порядкам, которые каждый выдумывал по своему собственному произволу. Результаты правительственных мер вышли, однако же, невыгодные; некоторые действительно возвратились к древним учреждениям; но большинство не чтит надлежащим образом ни богов, ни христианского Бога. Поэтому императоры и решаются объявить христианам свою высочайшую милость. Пусть снова будут христиане, пусть они составляют свои собрания, только бы не делали ничего противозаконного. За эту нашу милость они должны молить своего Бога о благоденствии нашем, нашего государства и о своем собственном».
Язык этого эдикта может быть признан образцовым в отношении двусмысленности. Галерий, виновник гонения христиан, старается затушевать тот факт, что правительство вынуждено полностью поменять политику по отношению к христианству. Относительно смысла предшествующей борьбы государства с христианством эдикт выражается крайне глухо. Христиане отступили от секты своих предков — вот причина гонения, которое будто бы было вызвано крайним развитием сектантства в среде самого христианства. Галерий со всей очевидностью хочет показать, что государство никогда ничего не имело против христианства в его первооснове, и, таким образом, эта религия признается полезной для государства наравне с другими религиями. Кроме того, за христианством признается древность, что естественно для религиозного общества, которое существует 300 лет, а также оно признается если не национальным, то по крайней мере фамильным или родовым культом. Из этих черт слагается античное понятие о religio licita — религии дозволенной.
Эдикт Галерия предоставил христианам только право на существование, однако, если внимательно вчитаться в его текст, он не отменял запрет язычникам становиться христианами. На почве этого эдикта вполне могло возникнуть категорическое требование (и преследование за его неисполнение), чтобы христиане, исповедуя своего Бога, не обращали других в свою религию. Подобное опасение не было безосновательным. Это видно из миланского эдикта Константина и Лициния 312 года. Можно полагать, что эдикт Галерия вызвал такое массовое движение в пользу христианства, что правительство сочло нужным обставить этот переход некоторыми условиями, чтобы распространению христианства воспрепятствовать.
Текст миланского эдикта 312 года не дошел до нас в подлинном виде. Часть его сохранилась только в рескрипте на имя презида Никомидии. Это даже вызвало к жизни мнение, что такого эдикта не существовало. Тем не менее у нас есть возможность догадаться о его содержании, обратившись к еще одному эдикту, изданному в Милане, но уже в 313 году.
Текст этого последнего сохранился в довольно плохом переводе Евсевия (отчего возникает трудность в его понимании) и в отрывках — в подлиннике у Лактанция. И если бы не было этих отрывков у Лактанция, то некоторых выражений мы никогда бы не поняли. Но как бы то ни было, выясняется, что отличие эдикта 312 года от эдикта 313 года состояло в том, что в первом категорично упомянуты были различные условия для принятия христианства, которые последним эдиктом отменяются. Августы Константин и Лициний в 313 году, встретившись в Милане, сочли нужным предоставить и «христианам, и всем другим полную свободу следовать той религии, какой кто может и какую считает для себя наилучшей, чтобы всякое божество, какое только есть на небесном престоле, было милостиво и благосклонно к ним и всем нашим подданным». То есть говорится о свободе вероисповедания для всех подданных. Но так как решается вопрос собственно о христианах, то с особенным ударением императоры не раз возвращаются к той мысли, что отныне христиане не будут подвергаться никакому притеснению, что им дается полная свобода следовать своей вере, а всем другим предоставляется полное и открытое право выбора между существующими религиями. Кроме того, сделано было распоряжение о безвозмездном возвращении христианам мест богослужебных собраний, конфискованных в последнее гонение. Если же обнаружится, что они проданы в частные руки, то настоящие собственники могут требовать себе вознаграждение не от христиан, а от казны — в размере той суммы, которую они заплатили.
Таким образом, закончилась трехсотлетняя эпоха гонений на христиан со стороны язычников, закончилась со славой для новой религии. Став наконец на точку воззрения, что религия должна быть свободна, императоры положили предел эпохе долговременного преследования христиан. Христианство окончательно было признано религией дозволенной наравне со всеми другими культами, существовавшими в Римской империи. Христианам обеспечивалась свобода существования, и всем дозволялся беспрепятственный переход в христианство; следовательно, христиане получили все то, что было им желательно.
Язычество продемонстрировало в завершившейся борьбе внутреннюю несостоятельность, потому что духовной силе своего противника противопоставляло внешнюю силу и на его завоевания отвечало оружием государственной власти, пользуясь установившимся у людей предрассудком, что Римская империя не может существовать без римского язычества. Против христианства мобилизованы были и самые темные силы толпы, и лучший цвет империи. Такой разнородный состав противников христианства лишь возвышает значение одержанной им победы.
Некоторые полагают, что эдиктом 313 года христианство было сделано государственной религией. Но это противоречит ясному и точному тексту эдикта. Эдикт не признает никакой религии в государстве господствующей. У язычников не были отняты привилегии, которыми они обладали, — просто те же привилегии получили и христиане. Эдиктом предоставлялась всем полная свобода вероисповедания. Сам Константин желал оставаться на нейтральной почве. Но для личности это невозможно. Константин имел детей, нему нужно было дать им воспитание в том или ином духе. Он дал им христианское воспитание, и они, хотя не были крещены, принадлежали к христианской церкви. Таким образом, равновесие было нарушено. Всякому стало ясно, что христианство сделалось религией государя, а для многих в империи личные воззрения императора имели определяющее значение. И хотя Константин Великий до самой смерти носил титул pontifex maximus[51] и после смерти был объявлен богом, он, будучи последний раз в Риме, достаточно показал всем, какой религии держится.