Другую партию в борьбе между христианством и язычеством представляло римское государство, и если смотреть на дело с точки зрения государства, то многое представится в особом свете. Прежде всего нас поразит не жестокость гонений и их множество. Напротив, приходится ставить вопрос, почему государство мало преследовало христиан, почему свой долг оно исполняло слабо. Мы видим, что волны против христиан воздвигаются, но разделяются на две половины. Если возбуждался против христиан народ, то вступалось за христиан государство, и наоборот. С полной массой врагов церковь никогда не имела дела, исключая времена Диоклетиана, когда язычество в последний раз и во всей силе выступило против христианства.
Судьба христианства в Римской империи определялась, в общем, участием трех факторов: отношением к нему простого народа, римского государства и греко-римской интеллигенции.
Отношение простого народа к христианству на первых порах, когда о нем ничего положительного не было известно, является совершенно понятным и характерным для темной массы. Простолюдин наиболее сохранил остатки прежней веры, даже обостренной и приподнятой, которая немного отличалась от суеверия. Теоретические вопросы: есть ли Бог и заслуживают ли почитания те боги, которых чтит государство, — лежат вне народного кругозора. Народу было ясно только одно, что существует нечто, посылающее благо и зло, чаще зло; поэтому это нечто следует задабривать, а задабривать можно только традиционными средствами — исполнением тех или иных церемоний. Раз явилось христианство, препятствовавшее исполнению этих постановлений, народу стало ясно, что боги ввиду этого прогневаются и накажут не одних христиан, но и всю империю. Таким образом, христианство явилось величиной опасной, с которой нужно было бороться и «десными, и шуйими».
А что христиане были опасны, это для народа было несомненно, во-первых, потому, что на них падало обвинение в безбожии, не в юридическом смысле, а в буквальном, примитивном смысле — в смысле людей неверующих, не признающих богов. Это обвинение проистекало из того факта, что христиане не кланялись богам и не имели храмов. Затем следует обвинение в так называемых «тиэстовских вечерях»; выражение это имеет связь с известной легендой о царе Тиэсте, который, желая испытать всеведение Юпитера, предложил ему зарезать собственного сына. Это — народное представление о таинстве евхаристии. Передавали, что христиане питаются какою-то кровью, следовательно, они закалывают младенцев. Если же они и говорят о каком-то хлебе, то это значит только, что они посыпают младенцев мукою, чтобы убить их более смелой рукой. Третье — самое гнусное обвинение — в эдиповских смешениях. В основе термина лежит известная легенда об Эдипе и его позорном браке с матерью. Основой для обвинения христиан в этом преступлении послужили вечери любви. Подозревали, что христиане на своих собраниях предаются страшному разврату, дальнейшим последствием чего является уничтожение детей. Выходило, что они развратники, человеконенавистники, безбожники. Подозреваемые в таких преступлениях христиане являлись в глазах простого народа ненавистными для богов и виновными отсюда во всех общественных бедствиях. В Африке даже сложилась пословица: «не дает Бог дождя, так пойдем на христиан». Являлся вопрос: да может ли быть что-нибудь доброе от такого народа, не подлежит ли он истреблению?
Как могли возникнуть такие дикие представления — с психологической стороны представляется совершенно понятным. Жизнь простого народа отличается особенною открытостью, все делается наружу, и малейшая попытка совершать что-либо скрытно возбуждает подозрение. Закрытый характер христианского богослужения и христианских таинств имел ту невыгодную сторону, что народ в этих тайнах заподозрил худое. К своему удивлению, мы находим много аналогичных явлений, что народ склонен в таинственности за-подозревать всегда худое. Доказательство этого дает история самого христианства. Кажется, сами христиане, достаточно пострадавшие от этих неблагоприятных представлений о своем богослужении, должны бы быть более чем осторожны. Между тем мы встречаем, что христианские полемисты обвиняют во всех подобных гнусностях гностические секты, будто они предаются всем указанным порокам. Дело не ограничивается одними сектами, оно простирается на целые исповедания; так, например, известно обвинение против евреев в употреблении ими крови христианских младенцев. Египетские христиане склонны подозревать в гнусных преступлениях и само язычество; говорили, что там была в употреблении кровь младенцев.
Таким образом, по тем или другим основаниям, в меру своего умственного невежества и убожества, народ составил дурные представления о христианах. Мало-помалу волна дурных представлений поднималась все выше и выше, из подземелий проникла в гостиные. Если бы народ имел свободные руки, то история христианства обратилась бы в уличную бойню, и христианство было бы истреблено без остатка. Но само государство поставило на первых порах свою державную силу между христианством и простым народом и свело ярость народа до минимума.
Вопрос об отношениях к христианству языческого правительства и в научной литературе небезынтересный. Первым обстоятельно исследовал юридический базис для преследования христиан в Римской империи французский археолог Леблан (Le Blant, Sur les bases juridiques des poursuites dirigées contre les martyres. Paris, 1866). Результаты этого труда были приняты во внимание в обстоятельном исследовании о состоянии христианства до Диоклетиана, принадлежащем перу Нейманна (С. Neumann, Der römische Staat und die allgemeine Kirche. I. Leipzig, 1890). Насколько важен его труд, видно из того, что знаменитый Моммсен счел нужным восполнить его при помощи своих колоссальных познаний в римских древностях и написал в свою очередь статью «О религиозном преступлении по римскому праву» (Der Religionsfrevel nach römischem Recht в Historische Zeitschrift, 1890), которая составляет эпоху в исторической литературе о положении христиан в Римской империи, как составляет эпоху все, что выскажет Моммсен в области римской истории.
Взгляды, высказываемые в этих исследованиях, произвели на незрелые умы то странное впечатление, что одним показалось, что христианам в Римской империи жилось хорошо, так как к ним относились по закону, как будто понятие «закон» совпадает с понятием идеальной справедливости; другие вынесли то впечатление, что с христианами так и следовало поступать. Между тем все сводится к следующему: гонения не были ни уличной бойней, ни народной травлей; и не всякий встречный и поперечный мог делать, что ему угодно; напротив, с точки зрения римского уголовного права преследования были облечены в форму судебного приговора, а всякий суд с его модификациями совершался по закону. Следовательно, гонения были закономерным явлением, и ничего более этого Леблан и Моммсен не утверждали. Менее всего они защищали римское государство, менее всего они обвиняли христиан в том, что они вызывали гонения. Трагизм этой истории заключается в том, что христианство явилось в мир как царство не от мира сего. Оно не принесло с собой никакой политической программы, но в принципе должно было уживаться со всеми формами государственного устройства, потому что на знамени христианства было написано: «Несть власть аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть» (Рим. XIII, 1). Государство не должно было сталкиваться с христианством, а между тем оказывается, что оно, собственно, и вело борьбу с церковью.
Общие причины гонении на христиан
со стороны правительства
История говорит нам, что языческие боги ко времени появления христианства потеряли доверие общества. Даже жрецы часто являлись скептиками. Искренняя вера стала считаться признаком неразвитости. Тем не менее мы видим гонения на христиан и от просвещенных императоров Антонина, Деция, Диоклетиана. Чем же они руководствовались, преследуя христиан? Предположение простой солидарности с народом здесь не может служить объяснением: первоначально правительство старалось сдерживать ненависть масс к христианам. Невозможно, следовательно, видеть здесь одно приспособление к народным предрассудкам. Невероятно противодействие и из одних религиозных мотивов: христианство, конечно, противоположно язычеству, но ведь терпели же римляне и иудейство, религию не менее исключительную. Тертуллиан, наиболее компетентный и проницательный ум между апологетами, говорит, что главная и даже единственная причина преследования христиан заключается в отрицании ими римских богов.
Объяснение заключается в том, что в Римской империи не было величины, равной церкви, то есть не было церкви языческой. Что у христиан относилось к сфере церковной деятельности, то в Риме относилось к сфере деятельности государственной. Жрецы, понтифики, фламины были государственными чиновниками; поэтому в силу исторической необходимости тот вызов, который христианская церковь бросила языческой вере и на который должна была ответить языческая церковь, приняло государство, так как в Римской империи церкви не существовало.
Христианство не предъявляло никакой программы, не предъявляло никаких требований, но это нужно понимать с оговоркой. Оно заявляло, что религия есть дело личных убеждений и личной совести. Римская империя отвечала противоположным тезисом: религия устанавливается не индивидуумом, а народом или его представителями в государстве.
История свидетельствует о скептическом отношении языческой интеллигенции к религии. Но, несмотря на скепсис, эти люди предпочитали лицемерие отпадению от прежней веры. Объяснять эту приверженность из корыстных мотивов нельзя (жрецы занимали часто и другие государственные должности, которые бывали важнее и жреческих). Причина этой приверженности к религии лежит в том, что языческая религия была государственной в преимущественном смысле слова. Рим не только признавал свою религию: идея государственности тесно переплелась у него с идеей религии. Все прошлое римского государства протекло «под руководством богов»; во времена же империи явился культ самого Рима и императоров: сама государственность, следовательно, сделалась предметом религиозного почитания. Отмена религии, казалось, грозила падением славному римскому государству. Вот почему образованные люди считали необходимым поддерживать государственную религию; это было для них делом политической необходимости. Так, консул Муций Сцевола в 100 году до Р.Х. говорил о трех видах религии: 1) религии мифологии, которая годилась только для сценических сюжетов; 2) философской религии, которая могла быть опасна для государственности; и 3) политической религии как поддержке существующих учреждений; она-то и должна быть сохраняема. В этом смысле высказывался и писатель Варрон в 50 году до Р. Х. Сенека говорил, что во всяком случае мудрый человек должен соблюдать обряды не потому, чтобы они были угодны Богу, а потому что это предписывает закон. Таким образом, в государственном прошлом Рима были основания для поддержки языческой религии.
Другим мотивом к сохранению языческой религии был консерватизм римского характера, граничивший с крайним формализмом. Нелюбовь к новшествам сказывалась даже в мелочах: так, для лиц, производящих государственный переворот, они не установили другого понятия, как rerum novarum molitores, а буквально это означает людей, вводящих новые вещи. Консерватизм сказывался даже в том, что когда римлянин подавал голос в каком-нибудь законодательном собрании, отвергая какой-либо новый законопроект, то он писал на черепке или на другом каком орудии, которым производилась подача голосов: «А» (то есть antiquo) — я отвергаю, отрицаюсь, буквально: я держусь за старое. В религиозной обрядности употреблялись устарелые выражения, малопонятные и самим жрецам.
Разновидностью римского консерватизма был формализм, уважение к старой форме. В области права он породил различные фикции; не издавая новых законов, под старые подводили не предусмотренные ими явления нового порядка. Римский народ крепко стоял за старые формы даже тогда, когда содержание изменилось существенно. Так, например, зависимость жены от мужа формулировалась не какими-нибудь точными законами, а положением, что жена становилась мужу вместо дочери. Архаические остатки замечались в продаже и покупке товаров. Древнейшая форма торговли была меновая: за известные товары предлагали другие товары, а за некоторые — медь; но эта медь, обращавшаяся в кусках, не имела значения государственной монеты, она взвешивалась, и обычай взвешивания удержался и тогда, когда была введена определенная монета — серебряный динарий. Иностранец, не имевший ни суда, ни защиты, мог судиться с обидевшим его римлянином, выдав себя за римского гражданина, и закон допускал эту фикцию. Все законы, когда-либо издававшиеся, принципиально сохраняли свою святость, но их применяли или не применяли, смотря по обстоятельствам.
В силу такого консерватизма за поддержку государственной религии стояли и самые интеллигентные люди. Меценат дал Августу такой совет: «Почитай богов сам по обычаю предков и других принуждай к тому же, ненавидь и наказывай тех, кто вводит чужих богов». Были и законы такого же характера; так, в одном из «Законов двенадцати таблиц»[4] запрещаются частные культы иностранных божеств.
Сама по себе римская религия поражает нас в известном смысле своеобразием. Кроме богов, так сказать, общегосударственных, были боги местные, лары и пенаты, простиравшие свое влияние только на известный род (gens), так что римлянка, выходившая замуж, оставляла культ своего gentis и принимала культ новой семьи, таким образом как бы переменяя вероисповедание. Каждая местность, каждый город имели своих богов, так что боги Рима были богами одного этого города и не только не требовали поклонения со стороны неграждан, но даже исключали его. На праздничных торжествах ликтор пред принесением жертвы богам обыкновенно провозглашал: «Hostis, vinctus, mulier, virgo exesto», то есть «Чужестранец, узник, женщина, девушка пусть уходят прочь». И самые гимны, которые пелись после этого, исполнялись на древнем, устаревшем латинском языке. Если бы иностранец захотел чествовать, например, Юпитера Капитолийского, то для этого он должен был просить дозволения сената; такой чести удостоен был, например, идумеянин Ирод.
Но признавая религию государственной, римляне уважали и религии других народов и не претендовали на исключительное ее господство. Покоренным народам они оставляли их религию, всякие перемены здесь они считали святотатством; римские боги уживались наряду с другими богами. К тому же все политеистические религии не исключительны, и римляне отождествляли богов разных народов со своими богами, а если некоторые боги не могли быть отождествлены, то их осмеивали, но не преследовали (культ животных в Египте). Чтобы завоевать тот или другой город, римляне старались задобрить, так сказать, переманить в свой лагерь богов этого города, и по мере того, как завоевывались новые области, расширялся римский пантеон. Юлий Цезарь о галльских и Тацит о германских богах говорят как о богах римского пантеона под римскими именами. Даже когда они подчинили Грецию, то скоро получилось отождествление Юпитера с Зевсом, Минервы с Афиной Палладой и пр. Когда завоевания распространились на восток, то отожествлять римских богов с богами восточных народов, у которых религия была весьма отлична от римской, стало делом трудным. Но римляне, не делая покоренных народов римскими гражданами, не обязывали их исповедовать римскую религию. Считалось совершенно достаточным, если они остаются верными старым богам. Теми принципами, по которым жил Рим и руководствовался в своей внутренней жизни, он руководствовался и в отношении к покоренным народам.
Особенный характер римской религиозности объясняет возможность поддержки государственной религии при упадке веры. Римскую религиозность нельзя назвать в строгом смысле верой как религиозным убеждением в существовании Бога и воздействии Его на человека. В римской религиозности главное не вера, а культ, внешнее отношение к божеству. Римляне чествовали своих богов не из чувства любви и уважения, а просто потому, что так водилось: обычай здесь решал все. Чествование же других богов не было обязательным для римлян; требовалось лишь чтить своих богов по отечественным установлениям, и это переходило в обязанность не допускать почитания чужих богов.
Таким образом, государственный характер религии, консерватизм и формализм римского характера, с одной стороны, и религиозная поверхностность — вот опоры для борьбы язычества с христианством. Следствия, вытекавшие из таких воззрений на религию, для положения христиан в Римской империи ясны.
Все другие культы, кроме установленных государством, были терпимы, но не пользовались правом пропаганды в Риме. Египтяне, например, могли проповедовать свою религию между сирийцами; но совсем другое дело, если пропаганда практиковалась в Риме: пропагандистов выгоняли из Рима. Так, в 170 году до Р. Х. был разрушен в Риме храм Исиды; в 132 году на родину были отправлены фригийские жрецы. Но такие случаи преследования за пропаганду повторялись не часто и только в тех случаях, когда пропаганда принимала скандальный характер — многобожие вообще не ревниво. В сущности, римлянин мог поклоняться Юпитеру и Минерве и вместе этим Исиде египетской и не считался отступником.
В религиозной римской политике камнем преткновения, однако, явился иудейский народ. В римском пантеоне были собраны национальные боги всех покоренных народов, что делалось в видах ассимиляции последних; лишь одного еврейского Иеговы не было: евреи не позволяли помещать Его изображение и сами настойчиво уклонялись от поклонения римским богам. Пытались было отождествить Иегову, на основании звукового сродства, с Зевсом Сабасием, которого чествовали в средней Малой Азии, но это больше похоже на недоразумение. Для евреев, однако, у римлян были оправдания; религия евреев была религия национальная и притом древняя, посягать на которую считалось нечестием; к тому же евреи занимали важный политический клин, являвшийся для Рима оплотом для восточных завоеваний.
Национальный базис имел у римлян громадное значение: так, когда Иерусалим был взят Титом и Иудея потеряла свое самостоятельное значение даже в качестве провинции, то уже исчезают отметки, что такой-то — иудей; об иудеях стали говорить так: «которые некогда были иудеями»; для римлян это были уже перегрины[5], а не иудеи — нечто чуждое римскому миру. С тем большим неодобрением римляне должны были относиться к христианам, право на существование которых было слишком шатко.
Исходя из всего этого еврейскую религию римляне скре-пя сердце признавали религией дозволенной. Эту льготу предоставили еврейскому народу тем охотнее, что обряды их казались странными и грязными, и потому думали, что они не будут иметь прозелитов среди других народов и могут лишь отталкивать. Мало-помалу, по разным обстоятельствам, эта терпимость переходила даже в покровительство. Известно, что некоторые — неевреи — даже беспрепятственно участвовали в иудейских обрядах.
Обстоятельства изменились, когда появилось христианство, сродное с иудейством, далеко не симпатичным для римлян, но отличным от него такими чертами, которые ставили его в глазах римского права и философии несравненно ниже иудейской религии. Христиане, в глазах римлян, казались отступниками от иудейской религии. Они не имели за собой прав исторической давности; это было столь антипатичное для римского консерватизма «новшество». Оно не было и религией одного народа, а напротив, жило только прозелитами из других религий. То, что римское государство в других национальных и дозволенных культах всегда по принципу рассматривало как злоупотребление предоставленной им свободою, для христианства составляло единственно мыслимый способ существования. В других религиях пропаганда была случайным правонарушением, для христианства же — насущной необходимостью. И вот этот прозелитирующий характер христианства и привел его в столкновение с римскими государственными постановлениями.
В конце концов все рассуждения римлян насчет христиан сводились к тому, что христиане не внесли в мир ничего хорошего, а только воплотили в себе самую дурную сторону иудейства — страсть к раздорам. Христиане представляли собою самый беспокойный элемент общества. И если бы не было культурного мира, то, по мнению римлян, они не замедлили бы перессориться между собою. Таким образом, христианство проигрывало в сравнении с иудейством. Как ни малосимпатично было иудейство, например философу Кельсу (II век), но при сравнении с христианством он отдает евреям преимущество. «Иудеи составляют особую народность и, установив свои местные законы, до сих пор держатся их. Они хранят религию, какую ни есть, но все же свою отечественную, и в этом отношении поступают как все прочие люди; потому что всякий держится своих национальных обычаев. Да так и должно быть: нельзя же каждому рассуждать по-своему, как ему на ум пришло, а нужно соблюдать законы, установленные для целого общества. Все страны в свете издавна подчинены своим правителям и должны руководствоваться их установлениями; разрушать местные исконные учреждения было бы беззаконием». В христианстве Келье видит партию, отделившуюся от своего национального корня (иудейства) и унаследовавшую от него наклонность к раздорам. Если бы, думает Келье, все люди захотели сделаться христианами, то сами христиане не захотели бы этого. При таких взглядах римское государство могло лишь поддерживать иудеев в борьбе их против христиан, видя в последних ренегатов иудейства.
Могли ли быть какие-либо основания у римского правительства к снисхождению в отношении к христианам? Христиане могли требовать веротерпимости или во имя истины, или во имя свободы совести. Но для правительства христианство оставалось религией ложной. Следовательно, первое основание апологетов было с точки зрения язычников ничтожным. А священное право свободы совести, которое так красноречиво защищал Тертуллиан, было для римского правительства и вовсе невозможным. Только государство имело право устанавливать и узаконивать религиозные культы. Христианство же, отвергая государственную религию, посягало на это право Рима. Требование им свободы личного религиозного убеждения казалось требованием неразумным и непонятным с точки зрения классического мира. Претензии христиан казались римским правителям подобными тому, как если бы в наше время кто-нибудь пожелал себе права чеканить свою монету; культ и религию устанавливает не индивидуум, а государство, подобно тому как право чеканить монеты принадлежит также государству. Таким образом, восставая против религии государственной, христиане становились виновными в государственном преступлении. Ясно, как можно было при таком взгляде на христиан относиться к некоторым особенностям их жизни: ночным собраниям, ожиданию царя, уклонению некоторых из них от военной службы.
Начало христианства было дурной рекомендацией для него. Что можно было хуже сказать о христианах, чем то, что говорил о них в своих «Анналах» Тацит: «Auctor nominis ejus Christus Tiberio imperitante per procuratorem Pentium Pilatum supplicio affectus est»[6]? Пилат имел полномочия царской власти и казнил Иисуса Христа. Какое же могло быть снисхождение тем, которые поклоняются казненному Пилатом? Никакого. «Христиане, как Богу, поклоняются тому, кто, как преступник, казнен римским законным прокуратором», — вот какой был взгляд на христианство как на религию в официальных сферах государства.
Но если христиане — враги государства: почему же гонения на них были относительно слабы? Так спрашивает и Тертуллиан: «Если ты христиан осуждаешь, то отчего же их не разыскиваешь? А если не разыскиваешь, то почему и не освобождаешь?» Действительно, это была логическая непоследовательность, но психологически легко понятная, с точки зрения человечности даже весьма почтенная, а в политике и весьма обыкновенная. В опасность со стороны христиан, в их действительную чисто политическую враждебность Риму правительство в большинстве случаев просто не верило, как не доверяло и тем ужасам, которые рассказывала о христианах народная молва. Христиане враждебны империи, но лишь в области принципов. Но действительная жизнь по принципам составляет, можно сказать, идеал, к осуществлению которого народы только стремятся; чрезвычайно редки моменты, когда народ живет принципами и принимает сознательно меры к проведению их без послаблений в выводах и без уклонений в частностях. С этой именно точки зрения объяснять нужно и тот факт, что положение христиан ухудшалось в эпохи политического оживления и было особенно тяжело, когда на римском престоле восседали лучшие люди Рима, одушевленные национально-политическими идеалами.
Когда христиане входили в столкновение с государственным законом, их казнили (нужно было поддержать авторитет государства); но когда их можно было игнорировать, их игнорировали. Но только религиозное воодушевление могло вызвать систематическое преследование христиан, а этого воодушевления и не было. Поэтому-то правительство вначале само не вело активной борьбы с христианами, а при столкновениях с ними народной массы оно являлось лишь судьей и при этом скорее сдерживало массы, чем возбуждало их.
«Вы не имеете права существовать» — вот приговор правительства над христианами. Положение христиан было трагическое, но не столько потому, что верховная власть была им враждебна, сколько потому, что под их ногами не было твердой юридической почвы. Христиане могли жить открыто, могли даже благоденствовать; но достаточно было одного доноса из-за мелочного личного интереса, — и их противогосударственный характер выяснялся на суде, и тогда они подвергались преследованию.
Юридические основания гонений на христиан
В чем же выразилось отрицательное отношение римской государственности к христианству? Против христиан издавались особые распоряжения. Но ближайшее рассмотрение правового строя империи выясняет, что христиане были бы гонимы даже в том случае, если бы правительство их просто игнорировало. Римское право, сложившееся гораздо раньше появления христианства, содержало в себе немало таких подробностей, которые оказывались неблагоприятными для христианства и для всякого другого явления, с ним аналогичного. Если бы язычество могло выставить из своей среды таких людей, которые, признавая языческих богов, в то же время отказались бы чтить их жертвоприношениями, то подобная секта имела бы шансы быть гонимой почти так же упорно, как христианство. Христиане же подвергались гонению независимо от какого-нибудь воздействия центрального правительства просто потому, что к ним можно было применить различные пункты общего действующего римского права.
Общество христиан имело вообще характер collegii illicit! — «незаконного собрания», за что могло преследоваться по форме. Различные стороны христианского поведения можно было квалифицировать то как sacrilegium — преступление против веры, то как crimen laesae majestatis — преступление против государства, то как ars magica — занятие волшебством (а это уже заслуживало преследования по содержанию).
Преследование по форме
Христианство по форме — церковь, а церковь — юридически определенное понятие. Христианство как таковое не может существовать отдельными верующими как особыми единицами; они должны собираться вместе; собрания верующих в церкви необходимы. Таким образом, с точки зрения римского правительства христианская церковь была collegium — licitum или illicitum[7]. Под последнего рода коллегиями (illicita) разумелись тайные скопища, преследующие противогосударственные цели.
Ночные богослужебные собрания христиан имели внешнее сходство с теми coetus nocturni (ночными сборищами), с теми haeteriae (скопищами заговорщиков), против которых издавна, еще со времени «законов двенадцати таблиц», вооружалось римское законодательство. С ночными собраниями в римском воззрении соединялось представление, что на них затевается что-то недоброе. Тайные собрания шли вразрез с исконным правовым воззрением римлян, что там, где собирается римский народ, должен присутствовать официальный представитель этого народа и председательствовать на этом собрании. Поэтому даже во время республики римское правительство весьма неохотно давало разрешение вообще на устройство каких-нибудь корпораций.
Во время цезарей эта недоверчивость усилилась еще более, и число подобных корпораций старались сократить до последней возможности. При Юлии Цезаре и Августе издавались законы против гетерий[8]. Когда правитель Вифинии Плиний просил императора Траяна разрешить устройство в погоревшей Никомидии, главном городе Вифинии, артели из 150 членов, притом исключительно из ремесленников, за которыми должно быть постоянное наблюдение, то император отказал ему на том основании, что подобные коллегии легко превращаются в злоумышленные сходки. Даже в дозволенных корпорациях императоры старались регулировать каждую мелочь и особенно заботились о том, чтобы собрания их не были часты (не более раза в месяц). Вообще в недозволенных коллегиях римские юристы видели даже более чем заговор, смотрели на них как на открытый бунт (Ульпиан в 220 году).
Таким образом, Рим был вообще против коллегиальности. В сущности, он признавал только открытые коллегии, где присутствовал бы представитель римской власти, чего христианская церковь не могла позволить и по факту делалась collegium illicitum. Отсюда и вербально недалеко до положения: non licet vos esse (вы не имеете права существовать). Таким образом, для христиан первым препятствием к свободному существованию являлась сама церковь, и если бы даже Рим не обратил внимания на что-нибудь другое, то преследовал бы христиан за участие в тайных сборищах.
С течением времени эта сторона, однако, утратила характер особой остроты: жизнь брала свое и побеждала упорство даже лучших государственных людей. Рим ничего не мог иметь против благополучия своих членов, а жизнь предписывала для этого некоторые правила. Какой-нибудь чернорабочий, живший впроголодь, требовал себе, однако же, приличного погребения. С этой целью были учреждены так называемые похоронные кассы. Равным образом, желая переменить место жительства и не имея к этому средств, он искал поддержки в особых кассах. Против этого государству возражать было мудрено. И таким образом, при всем неприязненном отношении государства к коллегиям, пользовались исключением collegia tenuiorum[9], корпорации людей маленьких, не важных или по имущественному положению, или по своему общественному состоянию. Для открытия подобных коллегий, кажется, не требовалось каких-нибудь особенно сложных формальностей, лишь бы только в них не делалось чего-либо такого, что было запрещено законами или сенатскими постановлениями.
В особенности римское право снисходительно относилось к так называемым collegia funeraticia, погребальным коллегиям. Погребение есть такая существенная потребность человека и гражданина, что отказать в ней нет возможности кому бы то ни было. Поэтому учреждение братств, основанных с этой целью, естественно начало претендовать на особое снисхождение и покровительство государственных законов, и действительно дозволено было всем, не исключая и рабов, основывать и примыкать к таким обществам, а также делать взносы на погребение.
Римляне всегда благоговели пред могилой, хотя бы это была могила государственного преступника. Могила была для римлян «locus religiosus». Чтобы понять смысл этого термина, нужно оценить момент, который входит в понятие религии. Сколько ни ухищрялись филологи придавать ему строго возвышенное значение, однако корень его в слове ligare — связывать, и религия поэтому означает невидимую узду, прекращающую движение вперед, заставляющую иногда отступить, иногда шарахнуться назад. Характер страха лежит, таким образом, в основе религии. Значит, религия есть нечто сдерживающее, a loci religiosi — те места, которые заставляют человека отступать. Внося тело умершего в какое-нибудь место, римляне делали это место священным и религиозным. Использование подобного места для мирских целей составляло профанацию, оскорбление государственного культа. Это воззрение на места погребения как священные простиралось решительно на все места, где были похоронены люди, бедные ли, иностранцы, или даже самые преступники.
На правах этого же привилегированного положения существовали коллегии под греческим названием θίασοι[10]. Это чисто религиозные коллегии для чествования того или другого бога. Возникновение их было делом естественным. Рим справедливо назывался столицею целого света; приток иностранцев в нем был весьма велик. Они и послужили зернами, из которых развились дальнейшие θίασοι. По примеру иностранцев рабы тоже могли собираться для чествования национальных богов и с течением времени образовать θίασοι. Для этого нужно было заявить, что учреждается θίασος в честь того или другого бога, что имеются предстоятели и старейшины, что собрания будут устраиваться с такой-то периодичностью и т. п.
С появлением θίασοι преследования христиан по форме ослабли и, наконец, так изменились, что могут сбивать с толку лиц без юридического образования. Так, некоторые думают, что император Галл иен объявил христианскую религию дозволенной, но ничуть не бывало. Просто при Галлиене на христианские собрания смотрели как на θίασοι. Представители полицейской власти не были обязаны допрашивать епископов и пресвитеров о религиозных убеждениях, хотя иногда прекрасно знали, что говорят с епископом христиан. Их дело было только проследить, правильно ли соблюдается форма собраний, а не входить в их содержание.
Нужно заметить, что в римском законе существовала градация наказаний, и за участие в гетериях было больше снисхождения, чем за прямые преступления против государственной власти. Для закона существовали «honestiores», усекавшиеся мечом, и «humiliores». Если наказание не сопровождалось смертной казнью, то «humiliores» приговаривались к ссылке, реже к каторжным работам с легкими кандалами, а при более тяжелом наказании — ссылке ad metallum[11]; вместе с этим их имущество подвергалось конфискации. Иногда вместо каторжных работ следовала ссылка в нездоровую Сардинию.
Преследование по содержанию
С этой стороны христиан можно было преследовать, во-первых, на основании чисто случайных поступков. Многие явления христианской жизни были таковы, что могли подать повод к подозрениям. Римляне не поощряли вообще магии, колдовства, приравнивая их к таким зловредным деяниям, как отравления. Необычайные факты мученического терпения во время истязаний были непонятны для язычников, не веривших в нравственную силу мучеников и думавших, что имеют дело с искусными магами, натирающимися какими-то мазями, которые делают их способными не испытывать страданий. Некоторые подробности мученических актов, как, например, обливание уриной, имели характер предостережения именно против магических действий. Самые священные книги христиан могли быть подводимы под понятие «книги магов», и римский закон угрожал конфискацией домам, где были бы найдены подобные книги. Сами книги уничтожались, а маги распинались на кресте, отдавались на съедение зверям или сжигались. Подобные обвинения, имеющие случайные основания, могли вести к преследованиям христиан.
Во-вторых, если взять уже самое зерно христианства, то создавалась и прямая почва, базис для преследования христиан язычниками. Прежде всего можно было доказать, что христиане не чтут богов по закону. Не только «Законы двенадцати таблиц», но и обычное право гласило, что добрый государь как сам должен чтить богов по законам, так равным образом принуждать к этому подданных. Атак как христиане отказывались от почитания богов, то их всегда могли обвинять в том, что называется у греков словом άθεότης, а на римском языке — sacrilegium. Это и было самым главным преступлением, в котором обвиняли христиан.
Греческое название преступления против религии — άθεότης (безбожие) не вполне выражает подлинный смысл этого понятия, которое передается латинским словом sacrilegium (святотатство, нарушение религиозного закона, оскорбление святыни). По римскому праву виновными в sacrilegium признавались те, которые бы ограбили святыни (publica sacra), признанные государственными. Это составляло уголовное преступление, по которому в государстве становилось одной головой меньше, потому что виновного или казнили, или отправляли в изгнание ~ exilium. Exilium ставило человека в такое положение, когда возвращение для него было невозможно; государство навсегда лишало его воды и огня.
Слово «sacrilegium» показывает, что в понятии «безбожия» на первый вид выдвигался не положительный момент, не убеждение в том, что нет Бога, не атеизм в современном смысле, а лишь отрицательный момент, именно фактически обнаруженное нежелание чтить признанное законом божество. Этот внешний момент, собственно, и был наказуем. В разбор религиозных воззрений «безбожников» не вникали; достаточно было одного факта, что они не почитали законных богов, чтобы подвести их под законы о безбожии. Из этого можно понять, в чем состояла слабая сторона всех заверений христиан, что они не безбожники и признают единого истинного Бога: они защищались не против того, в чем их обвиняли. Когда христиан обвинял простой народ, άθεότης имело прямой и буквальный смысл; когда же обвиняло правительство, все было иначе. Апологеты обыкновенно защищались против άθεότης в народном смысле, но были бессильны против обвинения их в sacrilegium. Государству не было дела до атеизма в нашем смысле слова. Оно видело только sacrilegium, и действительная виновность христиан в sacrilegium, по римским понятиям, не подлежала сомнению.
Как известно, закон есть всегда закон. Назначая наказание за преступление, он вместе с тем намечает и форму оправдания. Когда христиане доказывали, в опровержение άθεότης, что они не безбожники, что они чтут единого Бога и Единородного Сына Его, то они высказывали истину, которой закон не оспаривал. Но опровергнуть то, что они не чтут богов, христиане могли только принесением жертвы богам, потому что римлянин понимал под религией не внутреннее убеждение, которое недоказуемо, а факт внешнего, обрядового почитания.
Обвинение в безбожии легко могло падать и на самих язычников. Даже греки с понятием атеизма соединяли понятие римское и понимали атеизм как отказ от принесения жертвы. Известно, что Сократа обвиняли в безбожии, но из защитительной его речи ясно, что он чтил богов; следовательно, безбожниками признавали тех, кто отказывался приносить жертвы богам. Пифагор подвергся обвинению в безбожии, потому что, разделяя воззрения вегетарианцев, не хотел принести в жертву быка; но он вывернулся, принеся в жертву быка, сделанного из теста. Лукиан рассказывает о некоем Демонаксе, на которого пало обвинение в том, что он не чтит отечественных богов, но Демонакс защитился, произнеся блестящую речь; между прочим, он сказал: «Меня обвиняют в непринесении жертвы богине. Но я не принес ее, так как думал, что богиня в этом не нуждается». Речь вызвала взрыв рукоплесканий. Самая простая защита от обвинения в безбожии — клятва именем богов. Но подобная клятва была противна христианской совести, и требование ее прямо вело христиан к смерти.
Святотатство было преступлением против религии, но оно могло перейти в преступление против государства. Отказавшиеся от принесения жертвы демонстрировали презрение к государственной власти и отрицали ее верховенство в религиозных вопросах. А тут уж было недалеко до crimen laesae majestatis[12]; под это понятие подводились преступления против римского народа и его безопасности. Обвинение в этом преступлении было тяжело в том отношении, что здесь не обращали внимания ни на пол, ни на возраст, ибо предполагалось, что такое преступление совершено лицом взрослым и вполне сознательно. Допускались в этом случае и пытки обвиняемого, и даже было сделано исключение для рабов, чьи показания против их хозяев обычно не принимались в расчет, но если раб обвинял господина в crimen laesae majestatis, то его свидетельство имело силу. Отличалось обвинение в измене от обвинения в святотатстве и тем, что здесь подвергались пытке даже знатные лица.
Римский император был не только верховный охранитель римских устоев, но он был и сам бог, не говоря уже о том, что сенат прославившихся чем-либо императоров по их смерти причислял к сонму богов. Корень такого воззрения на императора лежал не в римских представлениях; он берет свое начало с Востока. Древние египтяне смотрели на своих фараонов как на сынов богов; такой же взгляд практиковался в Сирии и у малоазиатских греков; последние, собственно, и были виновниками распространения такого воззрения среди римлян. Подпав под власть Рима, они в сильной степени развили у себя культ августов, строили в честь римских императоров храмы, учреждали особых жрецов, которые воздавали императорам божественные почести. Отсюда понятно, что положение христиан в провинции часто было опаснее, чем в самом Риме, ибо там crimen sacrilegii скорее могло перейти в crimen laesae majestatis и повлечь за собой большие пытки и смерть.
Эта сторона измены, оскорбление величества в узком смысле, обозначалась техническим названием impietas — нечестие. Impietas было в высшей степени растяжимое понятие, под которое подходили иногда такие мелочные поступки, что более благородные правители (Веспасиан, Тит, Нерва, Траян, Пертинакс, Макрин, Александр Север) или вовсе отказывались принимать обвинение в impietas, или значительно смягчали наказание за эти преступления. Чтобы судить, до какой степени было мелочно применение этого пункта римского права, можно указать на тот факт, что при Каракалле были осуждены несколько лиц за то, что они осмелились снять со статуи императора старый, увядший венок, чтобы заменить его новым.
Клятва гением царствующего государя скоро стала одним из самых сильных заверений в устах верноподданного. Возливать вино и воскурять фимиам пред статуей императора делалось само собою разумеющимся долгом верноподданных. Плиний вводил во вверенной ему провинции поклонение статуе Траяна, хотя этот государь был против политического культа и неблагоприятно относился к клятве именем цезаря, находя, что для римлян приличнее клясться именем Юпитера.
Тем опаснее политический культ был в то время, когда на престоле восседали такие люди, как Калигула или Домициан. Калигула в свои последние годы не на шутку уверовал в собственную божественность; он в храме становился между статуями Кастора и Поллукса и требовал подобающего себе служения, а в официальных документах титуловал себя Юпитером Лациума. Достойного подражателя себе он нашел в лице Домициана. Этот требовал, чтобы издаваемые им эдикты начинались словами: «Dominus et deus nosier sic fieri jubet»[13]. Даже случайный пропуск, по забывчивости, этого титула влек за собою весьма серьезные последствия. Одного наместника привлекли к ответственности за то, что во время общественных молитв Домициану он не назвал его «сыном Афины». Таким образом, в политическом боготворении императоров мы имеем пункт, где государственное преступление сплетается в неразрывный узел с религиозным, где impietas переходит в άθεότης.
Impietas вообще тесно сплеталась с преступлением против религии. Кто не воскурял фимиама пред статуей государя, тот не признавал, следовательно, его богом (άθεότης) и оскорблял его как государя (impietas); кто отказывался чтить римских богов, тот не признавал их (άθεότης) и оскорблял государя непослушанием его закону (impietas). Но в значительной части случаев обвинение в impietas предваряло обвинение в «безбожии». При расшатанности религиозных верований, естественно, гнев цезаря казался страшнее гнева богов. Тертуллиан едко замечал, что язычники более боятся своих цезарей, чем богов, и поступают в этом случае совершенно логично, потому что живой бог страшнее мертвого дерева. При политическом характере преследования христиан за убеждения преступление об оскорблении величества, по крайней мере в умах самих чиновников, предшествовало преступлению против религии как более важное. Консуляр Мартиан на допросе епископа Акакия начал дело с политической его стороны, то есть поставил вопрос так, что crimen laesae majestatis предшествовало преступлению sacrilegium. «Как верноподданный римского государя, живущий под римскими законами, — обратился он к епископу, — ты должен, конечно, любить своего государя». Епископ ответил: «Кто же больше любит римского императора, как не христиане, которые денно и нощно молятся о благоденствии государя, войска и всей Римской империи?» «Хвалю за такое убеждение, — сказал консуляр, — но, чтобы твое верноподданничество сделалось для императора еще яснее, принеси ему жертву». И, когда Акакий отказался от жертвы императору, выдвинут был вопрос о жертве богам.
В факте отказа со стороны христиан приносить жертвы богам и клясться именем цезаря римлянин видел, таким образом, бесспорное основание для обвинения христиан в политическом преступлении. И чем могли защититься христиане от такого обвинения? Тем, что они никогда не участвовали ни в каком мятеже и заговоре, что они не раз заявляли себя как самые верные подданные, что они непрестанно молятся за цезаря, что в высокоторжественные дни на домах христиан висит венков больше, чем на домах язычников? Все это на римский взгляд не было достаточным доказательством невинности христиан. Римское право требовало, чтобы христиане молились не за императора, а самому императору, чтобы не испрашивали у Бога счастья ему, а признавали «цезаре-во счастье» за совершившийся факт. Самое название цезаря только «господином» было, на взгляд римлян, преступлением со стороны христиан. Полный титул римского императора: «Dominus et deus noster» («Господин и бог наш»), писавшийся даже в официальных эдиктах, безнаказанно сокращать было нельзя. Таким образом, и с этой стороны для римлян был повод подозревать христиан в политическом преступлении.
Если бы какой-либо полуманьяк в монархической стране пришел к мысли, что употребление марок ведет к оскорблению величества, так как оно сопровождается клеймением находящихся на них изображений государя, и предложил бы почтамту большие деньги за освобождение писем от такого клеймения, то на его заявления не обратили бы никакого внимания. Такому лицу чиновники могли бы ответить, что они исполняют закон и его внутренним настроением нисколько не интересуются. Подобным образом римское государство относилось к христианам: ему не было дела, что христиане молятся за цезаря, считают себя верными подданными его, раз это не доказывалось обычным для него внешним образом, и наказывало христиан, когда они хотя бы формально являлись нарушителями закона. Но в действительности, как заметил Тертуллиан, отношение правительства к христианам страдало чрезвычайной непоследовательностью. С логической точки зрения Тертуллиан совершенно прав. Но подобные противоречия очень часто встречаются в жизни, и жизнь же решает их по-своему.
Формы судопроизводства над христианами
Нужно различать суд собственно суда и суд администрации; во многих случаях оказывалось, что христиане, которые проливали кровь за имя Христово, были жертвами не правосудия, а римской администрации, что выражалось на римском языке термином «jus coercitionis» — право обуздания. Почти всякое jus coercitionis сопровождалось произволом, но тем не менее оно для христиан было нисколько не страшнее, чем строгое правосудие, так как допускало большую возможность смягчения наказания.
Суд в собственном смысле представлял неудобство по своему строгому формализму. Известен случай, что претор возразил человеку, представившему одного только свидетеля и указывавшему на достоинство последнего: «Там, где закон требует двух свидетелей, я не могу принять одного, хотя бы это был сам Марк Порций Катон». Не менее строго было и соблюдение формы ведения дела. Истец должен был занести ad acta[14], что такой-то желает вести дело с таким-то по такому-то делу на основании такого-то закона. С этого времени он не мог уже прекратить дела. Судящиеся стороны с этого момента, по выражению римских юристов, in actis haerebant, то есть увязали в актах, и если бы истец намеренно шел на попятный, то он подвергся бы суду за это. Нужно также заметить, что судебный процесс, по римскому праву, мог быть возбужден не иначе, как на основании одного только закона, и нужно было быть весьма искусным юристом, чтобы видеть, какому из похожих законов следует отдать преимущество в данном случае. К тому же римский суд не знал такого должностного лица, на обязанности которого лежало бы преследование уголовных преступлений (прокурора). Это было делом частного обвинения, и следовало совершиться чему-нибудь слишком уж возмутительному, чтобы преследование было возбуждено без частного обвинения, по инициативе самого правительства.
Суд администрации — упрощенная во всех отношениях форма судопроизводства. Правда, соблюдение формальности, например предварительное заявление, требовалось и здесь, но истец от неточности формулировки не терял ничего, ибо как направить дело зависело от должностного лица. И что важнее всего, должностное лицо имело право по собственной инициативе приступить к расследованию, которое производилось в таком объеме, в каком это лицо находило нужным; причем как в дознании, так и в мере наказания и в самом наказании производящая coёrcitio власть не была связана законом. Поэтому здесь были иногда возможны явления, совершенно невозможные на суде. Лукиан рассказывает, как один проходимец предстал перед трибуналом, объявив себя христианином, но должностное лицо, узнав, что он рассчитывает только произвести сенсацию, просто прогнало его, и никакого исповедничества не получилось. Тертуллиан свидетельствует, что некоторые начальники провинций вели дело так, что христиане на подвластной им территории чувствовали себя в безопасности. Один из них даже сообщил формулу, как христианин должен был отвечать на суде, чтобы он — судья — имел возможность его освободить.
Таким образом, в период гонений мы видим, с одной стороны, строго формальный суд, оканчивавшийся для христиан казнью или по меньшей мере ссылкой, а с другой — суд без соблюдения формальностей, всецело почти зависевший от произвола должностных лиц. Начальникам провинций вменялось в обязанность преследовать административным путем разного рода вредных для общества людей; к категории последних относились, например, разбойники, люди, занимающиеся ловлей живых людей для продажи их в рабство, и др. Поэтому для христиан весьма важное значение имели личные воззрения местных начальников той или другой провинции. И нередко случалось, что в то время, когда в одной провинции воздвигалось против них лютое преследование, в другой они жили в полном спокойствии и безопасности. Случалось и так, что начальники провинций, враждебно настроенные к христианам, не предпринимали против них никаких репрессивных мер, если знали об ином настроении центрального правительства.
Третьим фактором в преследовании христиан, заявившим о себе впоследствии, когда христианство давно уже существовало и когда уже составился взгляд на него в обществе, была интеллигенция. В огромном большинстве случаев она была враждебна к христианам, и на то были основания. Интеллигенция считала, что христианство вредно для общественного благополучия. И если первые времена существования христианства проходили сравнительно незаметно, то по крайней мере к началу II века составилось мнение, что христиан справедливо ненавидят за пороки и обвиняют в ненависти к человеческому роду (Тацит). Под «человеческим родом» разумелся культурный мир.
Даже люди действительно высокообразованные были настроены к христианам далеко не дружелюбно. Так, некоторые христиане, признавая, что статуи не боги, как будто бы в этом могло быть какое-нибудь сомнение у кого-либо из интеллигенции, разбивали их и тем самым давали повод для обвинения себя в грубой нетерпимости к искусству. Келье приводит слова христианина: «Вот ваших богов я могу разбивать; они мне ничего не сделают». Христианский философ Ориген (ок. 185 — ок. 254) допускает, что Келье мог слышать подобное выражение от современных ему христиан.
Христианство действительно было царством не от мира сего — до такой степени оно отличалось от господствовавшего тогда духа культурного мира. Пусть образованный культурный человек изверился во всем, пусть у него не было религии и остались только обломки ее, он все-таки твердо верил в римскую культуру, могущество Рима, в высокое значение его для мира, для цивилизации. Даже многие принявшие христианство были настолько проникнуты этой идеей, что были уверены: антихрист не сможет прийти, пока существует Рим. Не расположенный, правда, к христианству, но авторитетный во всем, что касается Рима, Моммсен справедливо заметил, что если бы ангел Божий подвел итоги истории человечества и сравнил все эпохи с точки зрения их культуры, то пальму первенства пришлось бы отдать концу II и началу III века, ибо никогда власть так не заботилась о благосостоянии и просвещении подданных, как в это время. Если аристократы стенали, что власть от них ускользает, то в провинциях охотно поклонялись богине Роме[15] и богу цезарю, от которых лился на них источник благодеяний. Естественно, что античный интеллигент мог дорожить римской культурой бесконечно; в христианах же он видел чужих для этой культуры людей, индифферентно или даже враждебно относившихся к ней.
Христиане отрицали римскую культуру суммарно. Они не уходили в пустыни, жили r обществе, воспитывали детей в ненависти к римской культуре. Слишком немногие могли понять, что христианство в этом отношении враждебно не одному Риму, а всему языческому миру. Нужно признать, что и тогдашние христиане вели себя не лучшим образом. Сплошь и рядом среди них возникали толки, что кончина мира наступит скоро; некоторые христиане со злорадством говорили, что скоро рухнет весь Рим с его культурой, и страшные ужасы постигнут его обитателей. Если, таким образом, христианство угрожало будущему культуры, то и в настоящем христиане иногда допускали выходки, подобные той, о которой упоминает Келье. Таким образом, с одной стороны — сильное желание, чтобы Рим с его культурой существовал вечно, а с другой — ожидание нового царства, для пришествия которого существование Рима только помеха.
Весь тогдашний образованный мир был затянут в политическую жизнь своего отечества, и может быть, тогдашний интеллигентный грек ничего так тяжело не переживал, как то, что римляне, победившие греков и давшие им большие права самоуправления, не дали им права участия в политике. С христианами все обстояло иначе. Христиане к политике были равнодушны и сторонились от нее принципиально. Тертуллиан говорил, что императоры сделались бы христианами, если бы мир мог быть без императоров или императоры могли быть христианами. Таким образом, христианство и государство, в глазах христиан, были понятия несовместимые.
На язычников странное впечатление производило то, что христиане уклонялись от занятия общественных должностей. В этом отношении сказывалось их полнейшее равнодушие к интересам римского общества. «Это какой-то третий род, род особенный», — говорили про них язычники. Напрасно при этом христиане указывали на свою политическую благонадежность, на то, что они никогда не принимали участия ни в каких бунтах. На взгляд римского человека они были позорно равнодушными людьми к добру и злу.
В суждениях об императорах языческая интеллигенция и христиане резко расходились. Лучшие императоры были гонителями христиан; лично порочные находили себе сочувствие в христианском обществе, если, конечно, не преследовали их. Коммод был ненавистен римлянам-язычникам и пал от руки убийцы, христианам же при нем жилось легко. Гелиогабал, о котором как о правителе нельзя сказать ничего хорошего, вызывал у христиан добрые чувства. Александр Север, о котором мнения колебались, в глазах христиан был идеальным государем. Филиппа Аравитянина, известного только тем, что в его царствование было отпраздновано тысячелетие Рима, христианские авторы поздней античности и вовсе причисляют к христианам. Галлиен, стоявший на пути к тирании, был лучшим для христиан государем.
Отношения христиан к Римской империи и ее культуре были таковы, что язычник-интеллигент мог только отшатнуться от христиан. Келье выставил христиан как противозаконное общество, как заговорщиков, не в политическом, а в общекультурном смысле. Ориген, отвечая ему, говорит: «Вообразите, что просвещенный эллин попадает к варварам в рабство, к варварам, где общество совсем не устроено. Он привык ко всем условиям культурной жизни. Разве можно ему вменить в преступление, если он произведет возмущение с целью ввести новый порядок?» Цель защиты Оригена — благая, но, в конце концов, тезис Кельса, что христиане заговорщики, он не опровергает. Ориген, в сущности, имел мужество признать, что общество христиан может считаться обществом противозаконным. Он различал закон естественный, нарушать который нельзя, и закон гражданский, политический, который нарушать иногда и можно, и должно. Таким образом, восставший против безобразия варварского закона, очевидно, не может быть осуждаем с общечеловеческой точки зрения. Такие рассуждения, конечно, едва ли могли действовать успокоительно на язычников.
А ведь Ориген принадлежал к наиболее мирной фракции христиан. Были в христианской среде и такие проповедники, которые энергично стояли за полный разрыв с римской культурой. Многие христиане шокировали языческое общество отказами участвовать в поминальных пиршествах. И можно представить, как смотрели остальные римляне на людей, отказывавшихся отдать последний долг тому, кто при жизни пользовался общим уважением? Самые же последовательные христиане стали отрицать возможность примирить христианство и существующий строй государственной жизни. И чем громче слышались голоса о такой непримиримости, тем с большим правом язычники смотрели на христиан как на существ «третьего рода».
Таким образом, христианство считалось с тремя враждебными силами. Но все эти силы выступили против христианства не разом, а поочередно, и как бы умеряли друг друга взаимным противодействием. Сначала против христианства, при равнодушии интеллигенции и сдерживаемый государственной властью, выступил народ. Потом выступило государство, при неопределенном отношении интеллигентов, говоривших, с одной стороны, что христиане — люди вредные, но с другой — что жестокие меры против них излишни. Только при Диоклетиане мы имеем совокупное действие всех трех сил, но это были уже предсмертные судороги умиравшего язычества.
Из всего сказанного ясно, что гонения не были избиениями массовыми и производились на юридических основаниях, а не возникли в Риме ex abrupto.