Сведения о распространении христианства в древнейшее время заимствуются частью из отдельных мест древней христианской письменности вообще, частью из специальной литературы — апокрифической. В первых даются суммарные обозрения уже достигнутых результатов в деле проповеди; произведения другого рода носят характер монографий.

1) Все суммарные обозрения содержатся, собственно говоря, у одного Тертуллиана. Его сочинения представляют, по-видимому, верную картину того, чем стало христианство к первому десятилетию III века. В сочинении «Против иудеев» он говорит: «Да в кого же, как не в Христа, уверовали все народы? Да в кого же уверовали и другие народы: парфяне, мидяне, эламиты, жители Месопотамии, Армении, Фригии, Каппадокии, Понта и Азии, Памфилии, Египта и частей Африки, находящихся за Киринеей, и жители Рима, и жившие тогда в Иерусалиме иудеи, и другие народы, и разные обитатели Гетулии, многочисленные жители Мавритании, все пределы Испании, разные народы Галлии и недоступные для римлян места Британии, но подчиненные Христу, а равным образом — сарматы, даки, германцы, скифы и многие отдаленные народности и многие острова и провинции, неизвестные нам, которых мы не можем и перечислить». Обращаясь к римским властям, Тертуллиан говорит: «Мы существуем только со вчерашнего дня, и, однако, мы наполнили все ваше: города, острова, крепости, муниципии, лагери, трибы, курии, дворец, сенат, форум». Затем, когда ему приходится встречаться с возражением, что христиане враги римской республики, он говорит: «Если только мы враги вам, то у вас больше врагов, чем граждан, потому что все ваши граждане сделались христианами».

Подобные места, конечно, свидетельствуют, что христианство распространялось быстро и что христиане II века были убеждены, что их везде много. Но признавать историческое значение за каждой такой тирадой было бы ненаучно. Тон подобных мест слишком уж ораторский. Приведенное место из сочинения Тертуллиана «Против иудеев» говорит само за себя. Христианский оратор исчерпывает весь запас своих географических сведений без возможности подтвердить свои слова конкретными фактами. Это видно из того, что он ссылается не на современные ему данные, а на Книгу Деяний апостольских, выписывая из повествования о дне пятидесятницы названия народностей. Нового, в сущности, он прибавил немного: Армению да Африку, в которой сам жил. Таким образом, Тертуллиан черпает имена народностей отовсюду, не справляясь, имеются ли определенные данные о распространении среди них христианства.

«Христианство существует со вчерашнего дня, но все наполнило», — говорит Тертуллиан. Пусть все наполнено христианами, но в каком количестве? Тут нужна более или менее точная статистика. Но Тертуллиан, когда речь идет о количестве христиан, пользуется неопределенными выражениями.

Впрочем, Тертуллиан сам поправляет свои гиперболы. В послании Скапуле, проконсулу в Африке, желая устрашить его множеством жертв, он заявляет, что если проконсул начнет гонение на христиан, то придется перебить около десятой части населения Карфагена. Число карфагенских христиан Тертуллиану, конечно, хорошо было известно, и он дает максимальную, конечно, цифру жертв возможного гонения. Между одной десятой и различными «больше», «многими», «всем» расстояние очень большое.

Чрезвычайно серьезные коррективы в преувеличения Тертуллиана вносит Ориген в толковании им XXIV главы Евангелия от Матфея. Это было время ожидания многими скорого пришествия Спасителя, на что Ориген говорил, что перед пришествием Спасителя Евангелие должно быть проповедано между всеми народами, а пока еще не слышали евангельского слова эфиопы, британцы, германцы, даки, сарматы и весьма многие народы. Таким образом, ясно, что христианство в III веке не было распространено в большом объеме, хотя и проповедовалось в разных странах.

2) Если бы придать доверие памятникам апокрифического характера, то у нас бы составилась живая и цельная картина распространения христианства во времена апостолов. Но, к несчастью, такого рода литература имеет своеобразное происхождение и потому не может быть принята за бесспорный документ.

Исследование об этих памятниках принадлежит немецкому ученому Липсиусу (R. А. Lipsius, Die apokryphen Apostelgeschichten und Apostellegenden. Ein Beitrag zur altchristlichen Litteraturgeschichte. B. I–II und ein Ergänzungsheft. Braunschweig, 1883–1890). Он считает гностическими произведениями деяния Петра, Павла, Иоанна, Андрея, деяния и мученичество Матфея, деяния Фомы, Филиппа, Варфоломея, Павла и Феклы и Варнавы. Далеко не все из них сохранились целиком, многие лишь в отрывках на греческом и латинском и на восточных языках. В качестве древней попытки составить общий «corpus» можно отметить латинский сборник, приписываемый Авдию, первому епископу вавилонскому, в 10 книгах. Составлен он был будто бы на еврейском языке, затем переведен на греческий; утверждается также, что один из первых христианских историков Юлий Африкан перевел его на латинский язык, но это фикция, так как Юлий писал на греческом языке. По всей вероятности, латинский сборник относится к временам после Иеронима примерно к 524–609 годам; ссылки на Священное Писание приводятся в нем по Вульгате[74]. Составители сборника обладали памятниками гораздо более полными и лучшими сравнительно с дошедшими до нас.

Своеобразный характер указанных произведений объясняется гностическими устремлениями. Гностики были церковью в церкви, государством в государстве и, как всякое вообще религиозно-философское общество, были не чужды стремлений к пропаганде. Литературной формой гностических произведений был географический роман, ибо такою формой обеспечивался успех распространения идей. Выбор такой формы для распространения своих идей был очень удачен: рассказ имеет завлекающий интерес для читателей. Путешественники-апостолы в сочинениях гностиков проповедуют гностическое учение; в опасностях и при чудотворениях обращаются к Богу с молитвами, но опять-таки с гностическим характером. Читатели несознательно таким путем знакомились с гностицизмом и усваивали себе его тенденции, которые и закреплялись в их памяти.

Учители церкви очень скоро оценили весь вред подобной письменности и объявили ее апокрифической, то есть такой, которую нельзя читать. Но такое запрещение не совсем достигало своей цели, поскольку оно не могло быть известно всем верующим. Да и сама христианская цензура иногда относилась к этому явлению снисходительно, предполагая, что оно не принесет особенного вреда, потому что, хотя в этих произведениях были догматические погрешности, в этическом отношении они безукоризненны.

Впрочем, гностические произведения все-таки редактировались, но редактура эта была односторонней. Она простиралась лишь на догматические тенденции: вычеркивались гностические места, а проповеди и молитвы урезались.

По известным излюбленным словам можно, однако, угадать тенденцию произведения и после этого исправления; например, обилие в некоторых молитвах слов «свет» и «истина» ясно указывает на их гностическое происхождение. Но что касается остального содержания апокрифических деяний, то оно не подвергалось переработке; на историко-повествовательную сторону совсем не обращалось внимания, и она оставлялась в том виде, в каком была изначально написана.

Поэтому ясно, что апокрифические источники сведений о распространении христианства подлежат строжайшей критике. Вопрос — можно ли доверять этим сказаниям? — открыт. Но возникает и другой вопрос: какие есть средства для определения их достоверности?

Отвечая на первый из этих вопросов, можно априори рассуждать так: повествовательная сторона была не целью автора, а лишь средством; поэтому он, естественно, не обращал на нее должного внимания; отсюда понятно, что апокрифы исторического значения иметь не могут. Но такое мнение следует признать не вполне верным: гностические писатели в высшей степени заинтересованы были в том, чтобы читатели верили им. Прежде всего, конечно, требовалось, чтобы читатель не усомнился в рассказываемой истории, а для этого нужно было, чтобы во внешней оболочке не заключалось ничего невообразимого, не сообщалось чего-нибудь неправдоподобного. Можно признать вероятным такое положение: гностические писатели, если только могли, говорили правду; имена царей I века они указывают исторические, хронология их почти верна. Следовательно, относительно апокрифов можно установить такое принципиальное положение: в них остались ценные указания на правду, представляющие собою остатки исторического предания. А значит, апокрифические акты апостолов нельзя исключить из числа источников при изучении распространения христианства.

Но наши средства для проверки повествовательной стороны этих актов не особенно богаты. Приходится обращать внимание, во-первых, на их содержание и, во-вторых, на характер той среды, чрез которую прошло дошедшее до нас повествование.

В первом отношении исторический характер сочинения в высшей степени вероятен, если миссионерские пути пролегают по местностям, подготовленным к усвоению христианства, то есть там, где уже была иудейская колонизация, или если рассказывается о проповеди апостолов в странах, которые в то время состояли в сношениях с греко-римским миром (тогдашние торговые сношения простирались до Индии и Цейлона).

Во втором отношении нельзя упускать из виду, что этнографические и географические сведения даже у образованных людей первых веков христианства были довольно слабы, а также то, что предания местных церквей записывались в более позднее время, когда запись сама по себе уже не могла служить ручательством точности факта.

Одним из важнейших средств для проверки разнообразных апокрифических сказаний о проповеди апостолов служит сравнение с тем, что повествуют об апостольской проповеди канонические книги Нового Завета. Из Священного Писания мы видим, что апостольская проповедь вне Палестины направляется по тем местам, где жили иудеи рассеяния. Апостол Павел избирает точкой отправления для своей проповеди молитвенные дома иудеев и прежде всего обращается к ним как наиболее подготовленным слушателям. Более чем вероятно, что и другие апостолы практиковали тот же самый способ в деле пропаганды христианства. Поэтому с доверием нужно относиться к тем сообщениям, где апостолы представляются действующими в иудейских поселках. Например, это касается сообщения о том, что апостол Андрей был в Синопе; вероятно, там была иудейская колония. Синоп упоминается в талмудической литературе, оттуда вышел пресловутый Акила, буквалист-переводчик Священного Писания на греческий язык. Таким образом, апостол Андрей проповедовал на уже обработанной почве.

Для оценки вышеназванных сказаний весьма важно также принять во внимание те пути, по которым могла идти миссионерская деятельность апостолов. Для своих передвижений они, как мы видим из Священного Писания, переплывали моря, переходили горы, подвергались опасностям и т. п. Когда апостол Павел путешествует, то передвижение его вполне естественно то по морю, то по суше. Он встречает массу опасностей от людей и даже стихий. Если его подвергают пытке, то он заявляет, что он римский гражданин; если его побивают камнями, то с ним случается обморок; словом, все естественно. Поэтому не должно верить тем апокрифическим сказаниям, где апостолы представляются в чудесных образах: летают по воздуху и т. п. Таким образом, требуется, чтобы сказания имели под собою естественную почву.

В некоторых случаях сообщаемое не имеет для себя аналогии в подлинных Деяниях апостолов. Но и в этих случаях естественность является необходимым признаком подлинного предания. Здесь нужно иметь в виду разность среды, в которой совершалась проповедь. Апостол Павел вращался на территории римской, другие же апостолы проповедовали на ее окраинах и даже вне ее пределов. При определении места их деятельности можно наткнуться на такие известия, которые, по-видимому, уничтожают друг друга. По одной истории, проповедь Симона Кананита (Зилота) раздавалась в Персии; по другой — он был в Британии. Кажется, что такие свидетельства должны быть признаны несостоятельными ввиду их противоречия. На самом же деле они вполне примиримы. Дело в том, что путь апостолов — это путь торговых сношений, который простирался с одной стороны до Китая и Цейлона, а с другой — до островов Британии и полудиких стран Африки. По торговым путям двигались караваны, при которых всегда была вооруженная сила для охраны от разных опасностей. Ввиду этого, естественно, каждое частное лицо примыкало к таким караванам. Торговля была меновая. Купцы греко-римской империи обменивали свои товары на Востоке на смолу, ароматы и золото и с ними отправлялись на другой конец ойкумены. Поэтому нет ничего невероятного в том, что апостолы в относительно краткий период времени представляются проповедующими в Китае, Цейлоне и в Британии; вместе с караванами они могли постоянно перебираться из одной страны в другую.

Другой вопрос — могли ли не прямые свидетели точно передать сведения о деятельности апостолов. Этот вопрос значительно понижает кредит тех литературных исторических произведений, в которых сообщаются вышеуказанные сведения. В I–II веках географические сведения были темны и спутанны, особенно они были таковыми в отношении к так называемому варварскому миру. Греки одинаково называли все те народности, которые жили на пространстве нынешней России, скифами, не разбирая того, что здесь сталкивались народы самых разнообразных оттенков.

Та же самая неясность и сбивчивость понятий существовала у греков относительно Эфиопии и Индии. Географические термины «Эфиопия» и «Индия» фигурируют в апокрифической литературе довольно часто. Но употребление этих названий является лишь мотивом к искажению предания о распространении христианства. Казалось бы, что может быть определеннее термина «Эфиопия»? У нас с ним ассоциируется представление о стране в Африке. А между тем этот термин, связанный происхождением с родосской колонизацией, не был строго географическим. У Гомера упоминаются эфиопы (αίθιοπες) — вечно счастливые люди. Эфиопия для него — это страна, лежащая где-то к югу, где бог Илиос стоит в зените, где живут благочестивые люди, приносящие обильные жертвы богам. Затем, по мере развития географических знаний, Эфиопия отодвигается постепенно все далее на юг; под этим именем стали разуметь страну, в которой живут люди с темным цветом кожи. Ближе ко временам классическим так стали обозначать страну, которая полагалась на юге Египта, на месте нынешней Нубии. А когда южная граница Египта стала известна под ее точными этнографическим терминами (как Меройское царство, как земля Нубов), то Эфиопия подвинулась еще далее к югу. В греческом переводе Библии термин «Эфиопия» употреблен для передачи еврейского «Куш». И неизвестно, куда загнана была бы Эфиопия, если бы не нашелся народ, который усвоил себе имя эфиопов, и не сделалось общепонятным, что αιθίοπες — это жители Абиссинии, древние агазии. Сделавшись христианами, они сгруппировались и приняли название эфиоплян, отождествив себя искусственным путем с теми эфиоплянами, которые упоминаются в Библии.

У них образовалось предание, что царица Савская, посещавшая Соломона, была их царица, и они даже стали считать свою династию потомством Соломона. Из этого передвижения понятия «Эфиопии» ясно, как следует относиться к свидетельствам, которые говорят об апостольской проповеди в Эфиопии.

Та же история случилась и с Индией. Название «Индия» своим появлением обязано сношению греков с персами. В соседстве с персами жило племя синду (Sindhû). Персы, по свойству своего языка (по фонетическим законам санскритское «s» у персов переходит в «h»), назвали его «Hindû». От персов это название заимствовали греки, переменив его в «οί 'Ινδοί».

Но с течением времени это название утратило свой первоначальный, точный этнографический смысл. Белолицые персы стали называть «инду» все другие народности, жившие к западу и востоку от них и имевшие относительно темный цвет кожи. В результате понятие «Индия» расширилось так, что Индию искали и на Аравийском полуострове, и в Африке, и на Кавказе. К услугам греческих писателей II–V веков Индий и Эфиопий оказывалось великое множество.

Таким образом, если спутники апостола и рассказывали кому-либо о своих путешествиях, то географические названия не вызывали определенного представления о местности. Их слушатели, даже при точной передаче названий, могли ошибочно локализовать местность. Таким образом, сама среда была неблагоприятна для правильного понимания терминов.

Для проверки свидетельств об апостольской проповеди следует, конечно, обращаться к местным преданиям. Но и здесь встречается немало весьма серьезных трудностей и недоумений. Местное предание, конечно, может стать превосходным средством для проверки апокрифических сказаний; но преданий об апостольских путешествиях существует мало. А кроме того, надо еще различать историческое предание и предание выводное.

Историческое предание передается от поколения к поколению, Так, например, передавалось, что Дерпт раньше назывался Юрьевом, а потом это предание завладело умами, и город снова стал называться Юрьевом[75]. Рядом с такими преданиями надо различать предания, которые появляются в результате сделанных кем-либо выводов. Допустим, некто делает вывод из прочитанного и распространяет среди окружающих. Люди подхватывают этот вывод (иногда — просто предположение), запоминают и передают потомкам. С подобным явлением мы, вероятно, встречаемся, когда идет речь о пребывании апостола Петра в Риме. Петр проповедовал в Риме и умер там, но предположили, что он был там еще и епископом, и это стало предметом распространения.

Очевидно, степень авторитетности предания сохраненного и предания выводного — существенная, но отличить одно от другого иногда нет возможности, так как предание записано очень поздно, когда грань между фактом и предположением уже стерлась. Вот еще один конкретный случай. Деяния апостола Андрея сохранились в сочинении пресвитера и монаха Епифания, писанном около 830 года — через восемь веков после деятельности апостола. Но произведение Епифания не апокриф, оно — одно из лучших жизнеописаний апостола Андрея; автор его много путешествовал, видел молитвенный дом св. Андрея и чудотворную икону на мраморе. Синопский пресвитер Феофан рассказал ему, что при императоре Константине V Копрониме (741–775) иконоборцы не смогли уничтожить эту икону даже огнем. В результате Епифаний свидетельствует, что апостол Андрей проповедовал в Синопе, и в доказательство указывает, что в VIII–IX веках в Синопе существовала церковь и икона св. Андрея. Это факт; но дальнейшее сообщение, что изображение было написано при апостоле, есть лишь смелый вывод Епифания, который нельзя сделать из существования церкви и иконы. Тут же у нас возникает предположение, что и сама церковь, возможно, была воздвигнута не при Андрее, а позже, но потому, что древние обитатели Синопа знали, что апостол проповедовал в Синопе.

Что поздние предания не всегда заслуживают доверия, видно и из следующего. Если о чем особенно устойчиво могли сохраниться сведения, то, конечно, прежде всего о месте мученической кончины апостолов. Предание о месте погребения их могло твердо сохраниться при опоре на такой вещественный памятник, как гроб апостола. Однако и в этом отношении предания между собою спорят, и согласить их иногда возможно только если предположить, что апостолы проповедовали в одном, а погребены в другом месте.

Например, апостол Варфоломей представляется, по одним известиям, скончавшимся в Индии, а по другим — в городе Урванополе — Корванополе — Алванополе в Великой Армении.

О Фаддее, апостоле от семидесяти, одно предание говорит, что он скончался в финикийском Вирите, другое — в египетском Остракине, третье — в Армении: а) Внутренней; б) в области Дзофк; в) в области Артаз (по армянскому историку Мовсэсу Каганкатваци). При этом по первому «армянскому адресу» он скончался мирно, а по двум другим — мученической смертью. Очевидно, что такие сообщения в корне подрывают друг друга.

Апостол Иуда Фаддей, по одним сказаниям, умер и погребен в Вирите; по другим — в Остракине или же во Внутренней Армении; по некоторым — в Эдессе (Осроене). Его одни (большинство) отождествляли с Иудой, другие с Фомой.

Но особенно расходятся повествования о месте смерти апостола Симона Кананита (Зилота); называются сирийская Епифания, Кирр при Евфрате, Персия, Грузия, Британия, Иерусалим (Симона Кананита отождествляли с Симоном Клеоповым, вторым епископом Иерусалимским).

Место смерти апостола и евангелиста Матфея определяется то в сирийском Габале или в финикийском Вивле, то в сирийском Иераполе, то в Наддавере (в Абиссинии?).