Простые, обыкновенные, стандартные городские (общественные) бани с парилками (без «новорусских» излишеств и криминала) — это ведь, по сути-то, своеобразные «мужские клубы», куда раз в неделю приходят люди — расслабить душу и тело, поговорить, пошутить, ну а заодно — и попариться. Приходят обычно небольшими компаниями: по два, три, четыре человека, иногда — с детьми (понятно — с сыновьями)...

Я, как давний завсегдатай таких мужских «посиделок», с неизменным удовольствием вслушиваюсь в нехитрые «банные разговоры» о том да о сем, наполненные искренними и откровенными рассуждениями и суждениями о политике и бизнесе, автомобилях и дорогах, чиновниках и женщинах... Тут наличествует все: горести и обиды, насмешка и сострадание... И во всем этом — очень много русского здравого смысла и глубокого понимания сути жизни.

Помню, как мой сын (тогда еще подросток) возмущался, выслушивая, как я, вернувшись домой из очередного «банного» похода, уважительно пересказываю подслушанные там некоторые мужицкие суждения:

«Выступают президент, губернатор — ему (то бишь мне. — В. Б.) все равно, он не слушает. А вот что говорят мужики в бане — это да! Это — здорово! Это все — интересно и правильно!..»

Мда!.. Ну так ведь в бане-то все равны: без рубахи и штанов вся твоя предыдущая жизнь на тебе наглядно висит — как года, которых ни сбросить, ни продать... А в основе всех «банных» речей — огромная доля здравого смысла...

Вот прогоревший банкир с горечью говорит про себя:

«Раньше я был пьяница «социальный» (пил в гостях, на юбилеях, праздниках...), а сейчас я — алкаш «бытовой»: пью один и дома...»

А тут ведь не только горечь, но и отчетливо трезвое понимание жизненной ситуации...

Сосед по банной кабинке (в раздевалке) честно, без сюсюканья отвечает на непрерывный поток вопросов своего пятилетнего сына:

— Где мама? — В роддоме. — А что она там делает? — Готовится родить тебе братика. — А это трудно — родить? Как это делают?

Тут следует некая пауза: отец собирается с мыслями, а затем «выдает на-гора» такое сравнение, что у меня от восторга «уши в трубочку заворачиваются».

— Ну, представь себе, что тебе в попу вставили сложенный зонтик, далеко его воткнули, а потом внезапно раскрыли — и дернули назад...

Мальчик молчит: он не в силах переварить такой ужас...

Но все же отец, по-моему, прав: следует (и стоит) хотя бы иногда давать прямые «взрослые» ответы на прямые «детские» вопросы...

А вот явилась в баню компания стариков: всем — за семь десятков (или — около того), у одного в термосе — чай с коньяком. И сколько в этой компании — и вокруг нее — шуток, хохота, подначек (попыток «залезть под кожу», вышутить сотоварища): словом — веселье да и только!..

При этом делятся друг с другом и насущными проблемами.

Один «дед» продает свою квартиру, чтобы (после смерти жены) жить с семьей сына. И тут же куча доброжелателей пытается объяснить ему — «какой он дурак»: один «благосоветчик» другого перебивает, третий встревает сразу в обе речи...

Четвертый (в стороне) повествует соседу по банной лавочке о том, как в годы его («деда») деревенского детства меси-ли глину — для «русской печи»: дескать, она (глинобитная печь) намного прочнее и теплее, нежели кирпичная. Далее — прямая речь:

«Вот босыми ногами в особой загородке и бьешь эту глину: надо ведь и выбрать ее верно — лесную и никакую иную, то есть попасть в точку с глиной... Эх, умаешься с нею!.. А когда дом складывали, собирали в лесу старые муравейники (где уж муравьев нет) и насыпали эту труху как утеплитель — под обшивку стен. Красота! Бревно не гниет вообще, влага к срубу не проникает...»

Короче говоря, просто — университет новых и старых знаний, а не баня!

Совсем уж ветхий «дед» рассказывает мне в парилке, как замечательно в его родной уржумской деревне Кукушонки (что на речке Немде — в самой заповедной вятской глубинке) выкладывала лечебными травами пол и полок в избе некая «бабушка Саня». Какая она была умелица и рукодельница, а «пучки трав в доме прямо над притолокой висели».

Жила она в опустевшей деревне — «одна-одинешенька», в единственном сколько-нибудь пригодном для обитания доме. И попросились как-то к ней переночевать охотники — пьяные, и «бабушка Саня» их не пустила. Тогда они ее дом и подожгли. Все сгорело... Доживала свой век бабуся кое-как — в районном «доме престарелых»...

И тут уж мой собеседник «на чем свет стоит» ругает «пьянь эту — гадов и паразитов, что дом у беззащитной старухи сожгли...». А затем доверчиво делится со мной воспоминаниями о том, как пятнадцать лет назад совсем бросил пить:

«Встретились мы как-то на площади Театральной в городе (Кирове. — В. Б.) с братом младшим — он меня на десять лет моложе. Он — подвыпивший сильно, но веселый: руками машет, что-то рассказывает... А вечером жена его звонит — плачет:

— Пришел домой, пьянь такая, сел, не раздеваясь, на диван. Я ужин сготовила. В сердцах ему говорю: «Иди жрать!» Толкнула — он как куль и повалился... Сердце!..

Я тогда, — продолжает старик, — сильно на эту водку рассерчал. Бросил пить совсем — и до сих пор ни капли в рот не беру. Дома все есть: и вино, и шампанское, и водка — приходи, угощу. А сам не буду!.. Все эти «лечения» от вина — ерунда! «Зашиваться», «кодироваться»... Главное — стоит самому захотеть бросить!..»

Убедительно говорит «дед» — следует признать...

Любят мужики рассказывать в бане и о своей армейской службе. Ну, вот — «навскидку»:

«Я в 1963 году под Ригой служил. Там все с продуктами нормально, а у нас (в России. — В. Б.) — очереди даже за хлебом огромные были. Спрашиваю на политзанятии у замполита:

— Почему у нас хлеба нет, а здесь всего полно?

Ну, меня после занятия — на трое суток «губы»: чтоб провокационных вопросов не задавал»...»

В каждой «банной» компании течет своя беседа, и, надо сказать, как правило, для души «нетяжелая», а чаще — обильно сдобренная мужским юморком:

«...Вздумала моя супружница рожать под самый Новый год. Приехала «скорая», но фельдшер с санитаром там уже «никакие» — еле бредут. Ну, взяли мы с другом у них носилки, понесли жену в машину, да пару раз по пути на улице все-таки в снег ее вывалили... Но ничего — нормально потом родила...»

Да, атмосфера русской бани — это, доложу вам, «вещь в себе» — сильная и немало в себя вмещающая. Вспоминается рассказ моей старой школьной учительницы — убежденной «большевички» — о том, как она в 1993 году в женском банном отделении грозно кричала своей подруге-коллеге: «Любовь Васильевна! Не три спину Анне Николаевне: она «ельцинистка!..».

Все симпатии и антипатии (и личные, и политические) в бане — налицо, но атмосфера здесь все же добрая, душевная...

Впрочем, таких бань и таких людей становится, к сожалению, все меньше. Народ за последние десятилетия ощутимо изменился, причем — повсеместно в России.

Как говорится: «Есть старик — так бы и убил! Нет старика — так бы и купил!»

Происходит (если уже не произошла) смена не просто поколений и стиля жизни, а каких-то корневых основ существования нации, народа, общества, страны...