Помню, в начале 1960-х годов в нашем селе хоронили одного старика. На пенсии он прожил мало — года три всего. Тогда пожилые люди «израбатывались», выматывались физически до предела. И бабы, пришедшие попрощаться с усопшим к его дому, приговаривали, причитая:

«Какой хороший был дядечка — Степан Васильевич! Спокойный, рассудительный... Громкого и грубого слова никогда не скажет. С людьми-то как ласково обращался! Всегда и все делал не торопясь, потихоньку, аккуратно — до конца доводил...»

Наверное, таким вот и представлялся на селе идеал русского мужского характера. И в те поры ни о каком «смешении» его с женскими качествами даже речи быть не могло...

Ну а в городе уже в конце 1970-х годов лично мне ставили в пример нечто совсем другое:

«Вот — смотри! И сорока лет Андрею не исполнилось, а уже — начальник цеха. И квартира, и машина, и дача! И начальство его ценит, и работяги уважают. Веселый, живой, одно слово — деловой!»

О самом человеке тут ничего понять нельзя: окромя того разве, что он — вполне успешен в карьере и делает все для нее.

«Но ведь живет-то человек не только для карьеры, — наивно думалось мне по молодости. — Надо же жить себе не в тягость! Душа-то не должна тосковать каждое утро, когда бредешь на постылую работу!..»

Впрочем, и в городе всегда ценились люди надежные — такие, чьему слову можно доверять, твердые духом, основательные в делах.

Мой лучший друг в те годы — человек в солидном уже возрасте, классный слесарь по металлу Лев Николаевич — был не просто добр и отзывчив: он душой своей намного превосходил и знакомого мне секретаря нашей писательской организации, и всех преподавателей нашего вуза. Для меня эта его врожденная культура, ненаигранная интеллигентность живой души служили (да и остаются поныне) настоящим маяком в неверном, изменчивом житейском море-океане...

Помню рассказ Льва Николаевича про встречу с одним его старым другом:

«Не виделись мы лет десять — с тех пор как на заводе вместе еще работали. Иду по улице, смотрю: движется навстречу — чуть живой, голову повесил. «Здорово, — говорю, — Петя! Ты откуда?» — «Из больницы, — отвечает, — последние анализы сдал. Доктор их посмотрел и говорит:

— У тебя — язва желудка, все там в дырах... Жить тебе осталось не больше шести месяцев...»

Ну, что делать? «Пойдем, — говорю, — в кабак, посидим хоть напоследок!»

Пришли, сколько денег было — все пропили. Из него такая «жалобная песня» пошла — про свою разнесчастную жизнь: плакал и рыдал, не переставая... Короче говоря, надрались мы оба вусмерть. Но я-то хоть на ногах еще стоял, а Петро уже и этого не мог... Довез кое-как я его на такси до дома, посадил на коврик у квартиры, нажал дверной звонок. Слышу: жена его идет — ну я и ретировался...

Через год вновь иду по улице, гляжу — Петя мне навстречу. «Ого, — говорю, — так ты живой?!» Он отвечает: «Ага! Пойдем — расскажу!»

Посидели с ним снова, но уже — только «по чуть-чуть».

«Ничего, — говорит, — я с той нашей встречи больше не делал: сидел дома, иногда ходил за хлебом — ждал смерти. А потом как-то втянулся в такую жизнь, стал забывать обо всем. Гляжу: болей-то нет... Через полгода пошел к тому же доктору. Сделали анализы.

— Все, — говорит мне доктор, — у тебя зарубцевалось... Хотя такого, — говорит, — быть не должно: повезло тебе просто...

Это, — сделал свой вывод Петя, — наша пьянка тогдашняя — последняя — меня вылечила...».

А по-моему, вернее всего — тот на пределе искренности исповедный всхлип души его исцелил», — заключил свой рассказ старый мой приятель...

Людей, подобных Льву Николаевичу, не так много на этом свете. Это для нас, как я уже говорил, и маяки, и живые образцы, которым мы стремимся соответствовать — хотя бы самую малость...

А в общем-то в характере русском много чего намешано: упование на «авось да небось», «ничего-ничего» (кстати, любимое русское выражение германского рейхсканцлера Отто фон Бисмарка); умение «долго запрягать — да быстро ехать»; пренебрежение комфортом, удобствами — и внезапная «лень запечная»; удаль и разгильдяйство — в одном и том же индивидууме; «грудь в крестах — или голова в кустах»...

Ну — и так далее, и тому подобное...

До сих пор речь шла о мужиках. Но и русских женщин война 1941–1945 годов полностью увела из семьи: на производство, на службу, многих — и на фронт... Дети, конечно, тем самым обездолились. И все же отметим: именно женщины, проявив невероятную силу духа, на своих плечах вынесли эту войну — и тем самым в конечном счете спасли детей — и своих, и не своих, и совсем чужих...

Очень горькая, но предельно реалистичная частушка из военной поры. Во многих селах женщинам действительно ведь приходилось впрягаться (вместо лошадей и быков) в плуги и бороны — чтобы успеть вовремя вспахать поля и посеять хлеб. В городах они падали замертво у заводских станков или по дороге на работу. Ночевали тут же — в цехах, и не от «трудового героизма»: сил не оставалось уже до дома дойти...

Терпение, трудолюбие, выносливость наших женщин просто невероятны. А в 1960—1970-е годы, когда значительная часть мужиков просто спивалась («безвременье вливало водку в нас», как пел Владимир Высоцкий), — они тащили на себе еще и семьи, являясь (нередко и де-факто) их главными кормильцами («главами»).

Вспоминается замечательная песня Юрия Визбора на эту тему («Рассказ женщины, или Случай у метро «Площадь революции», перешедший в случай на пятнадцатой Парковой улице»):

По сюжету песни, ее героиня, отказав пошлым приставаниям какого-то «кавказца» («Я за вечер заплачу, / Сколько за год тебе платят») и «засветив» ему «меж букашек» («Я играла в мяч ручной / За спортивные награды, / И была я центровой, / И бросочек был — что надо»), едет домой, «волоча» в сумке-авоське «шесть кило / Овощных консервов «Глобус»...».

Дома же — обычная история!

Да-а, что ни говори, а женщины в России все-таки и прекраснее, и мощнее мужчин — по духу (о красоте же телесной вообще пока промолчим — ибо не нашим скудным языком говорить о ней...).

Если же рассуждать всерьез, то надо бы признать, что на значительную часть уцелевших (выживших) в войну русских мужиков самым пагубным образом повлияло регулярное потребление водки на фронте — тех самых пресловутых «наркомовских ста граммов». Молодые парни пристрастились к этому «пьяному» делу — быстро и надолго (многие — навсегда).

Вот что рассказывал мне старичок-ветеран, в свои восемнадцать лет попавший (зимой 1942–1943 годов) в самое пекло войны — под Сталинград: «Что ты?! Весь день ждешь эту водочную пайку, гадаешь: подвезут — не подвезут?.. Всяко ведь бывало. Уж ее ни на что не меняешь: ни на шоколад, ни на табак. Выпьешь эти сто грамм — донышко кружки поцелуешь: словно Христос босиком по сердцу прошел. Отмякнет жизнь...»

Вспоминал он и о том, как пришло к ним в роту пополнение — человек десять узбеков. По-русски не говорят. Всего боятся, ни в чем не ориентируются. Да и мороз выдался как раз ужасный... Немцы в окружении уж последние дни досиживают, а эти «новобранцы» полопотали меж собой — и ушли ночью к «фрицам»: в плен сдаваться. Те, понятно, изумились и, отобрав у «перебежчиков» верхнюю одежду, отослали их назад... Ну, что с ними было делать? Не сдавать же в штрафбат!.. Оставили — привыкать...

Потеряв правую руку под Сталинградом, этот мой знакомец вернулся в родную деревню инвалидом. Мать, вспоминает он, у председателя колхоза в ногах валялась: «Возьми Петюню — хоть амбарщиком!» Не взял — ни за что...

«Стал я тогда, — продолжает ветеран свои воспоминания, — ходить в соседнюю деревню, где два других инвалида жили и брагу ставили. После ковша бражки жизнь-то веселее кажется... Ну а следующим летом вышел я уж на свою дорогу. Заявился в райком комсомола и прошу:

— Сделайте меня кем-нибудь — вроде комиссара. Язык-то у меня хорошо подвешен!..»

И взяли его в райком — инструктором, и дальнейшая жизнь сложилась у него вполне удачно: женился, родил дочь, выучился — и даже стал преподавать историю КПСС...

Для меня же — «с младых ногтей» — образцом русского духа являлся и остается мой прапрадед — Василий Фомич. Жена у него умерла рано. Остались на руках у отца-одиночки четыре дочери-малолетки. Но дед Василий больше так и не женился (хотя тогда долго ходить во вдовцах не было принято), сам воспитывал дочерей, затем выдал всех замуж. Крестьянствовал. Твердо содержал себя, в вере был стоек, исполнял обязанности звонаря в местной церкви...

Выдав замуж последнюю дочь, решил отправиться в Святую землю — в Иерусалим, в тамошний православный русский монастырь. Сначала проплыл с другими паломниками на плотах по рекам: Вятке — Каме — Волге, а весь дальнейший путь преодолевал «своим ходом» — пешком. Питался, надо полагать, подаянием...

Дошел до Иерусалима, поклонился всем христианским святыням. А вот в монастырские монахи его не взяли: для этого нужен был солидный материальный вклад (деньги, недвижимость, ценные бумаги и т. п.).

Что тут поделаешь?!.

Вернулся дед — через три года паломничества, в свой дом — к младшей дочери. Спокойно дожил до кончины, помогая по хозяйству — чем мог...

Были, конечно, в нашем роду и более мягкие по характеру люди. Вот, скажем, другой предок мой — дедушка по отцу — Александр Михайлович, что из деревни Решетниково. Он — пахарь и кузнец, чудесный плотник и пимокат (валенки прекрасно катал), человек с мягкой, нежной и доброй душой.

Мама рассказывала:

«Придут они (мой отец и дед. — В. Б.) на Престольный праздник (Троицу) в гости — в деревню. Во всех избах окна березовыми ветками украшены. Вечером поужинают, выпьют немного (допьяна-то не пили дома), сядут дед с отцом рядышком у печки, и только скажет ему (дед — отцу. — В. Б.): «Аркаш!» — так слезы из глаз и польются. Отец в ответ тоже заплачет. Сидят — ревут в три ручья, а ведь совсем не пьяные!..»

Вот какая мягкая натура у мужиков была...

Хватало в жизни, конечно, и зверства всяческого — эпоха-то стояла на дворе людоедская. И жестоких, и злых, и мелочно-вредных людей она породила немало... Но никогда среди «простонародья» не падали в цене доброта и отзывчивость, трудолюбие и спокойный несклочный нрав. За добродетель полагали, с одной стороны, — самостояние духа, а с другой — умение ладить с окружающими, слышать их и помогать им — и словом, и делом.

Следование неписаным поведенческим правилам и традициям (некая артельность, общинность) являлось определяющим и обязательным для всех. «Попал в стаю: лай не лай, а хвостом виляй!» — наставляет старинное присловье...

В отечественной литературе XX века лучшие описания чисто русских характеров создал (в своих рассказах, подчеркнем — именно в них) Василий Шукшин. Его «чудаки» и «чудики» — это люди с душой и характером: то — мягкие и нежные, ранимые и безответно мечтательные; то — твердые и жесткие, мстительные и вредные... Но все они по пояс вросли в русскую жизнь, и «никаким трактором их из нее не выкорчуешь».

Вспомним — ради иллюстрации: в рассказе «Алеша Бесконвойный» (1973) речь идет про странного мужика-крестьянина, который, отложив все дела, топит каждую субботу баньку — для себя и своей семьи (жена и пятеро ребятишек). Пять дней в неделю Алеша — безотказный работник (скотник на ферме, кочегар), но наступает суббота — и все: тут он «выпрягается»:

«И даже уж забыли, когда он завел такой порядок, все знали, что этот преподобный Алеша «сроду такой» — в субботу и воскресенье не работает. Пробовали, конечно, повлиять на него, и не раз, но все без толку. Жалели вообще-то: у него пятеро ребятишек... Так и махнули на него рукой...

В субботу он просыпался и сразу вспоминал, что сегодня суббота. И сразу у него распускалась в душе тихая радость. Он даже лицом светлел...»

Аккуратно и тихо, «с предвкушением» делал он все дела в баньке — и парился там пять часов подряд: «как паровоз»...

Ну вот такой пример — общения со своей душой (хотя бы по субботам), которое (в той или иной форме и мере) каждому нормальному русскому человеку присуще, а порою — и необходимо (иногда — «до зарезу» просто...).

Характерна и «эксклюзивно» русская реакция окружающих на все Алешины чудачества — «махнули рукой». Это «живи ~ как знаешь!» — тоже весьма и весьма значимо и знаково: на счастье или на беду — разговор особый...

Заметим также, что отец В. М. Шукшина по национальности был мордвином, и, может быть, этим (в какой-то степени) объясняется не только обостренный (и вполне понятный) интерес Василия Макаровича к «русскости», но и особый ракурс его писательского взгляда на эту проблематику. Здесь присутствуют и любовь, и в то же время — пристальная и принципиальная отстраненность...