Праздничная одежда на Руси в старые времена резко отличалась от рабочей и обыденной. Так что, встречаясь на улице даже с незнакомым человеком, можно было без особых усилий понять, куда он направляется — на работу или, скажем, в гости. К нашим дням все эти различия почти (и давно) стерлись.

Основная масса населения физически не трудится вообще — потому и на работу ходит в чем-то «усредненном». Опытный взгляд отличит, конечно, дорогую одежду от дешевой — но и только...

Ах, какими модными были в первой половине прошлого века хромовые сапоги! А как удобно в них чувствовали себя ноги: это же вам — не мертвая резина!..

Так в одной из песен вспоминал рубеж 1940-х годов, свою послевоенную юность, Юрий Визбор.

Бедность (да что уж там — нищета) народа была тогда ужасная — и всеобщая. Обносились все до дыр.

В разоренной полностью военным лихолетьем, задавленной чудовищными сталинскими «восстановительными» налогами деревне, где остались только бабы, дети и старики (почти всех мужиков «выгребли» на фронт, а оставшиеся в живых бежали в города и «на заводы»), — у многих не имелось даже сменного белья. Люди вспоминали:

«Помоешься в бане — тут же одежку постираешь и посушишь у печки, а после бани ее же и наденешь!..»

Смерть Сталина поначалу воспринималась как великое горе. Но уже в скором времени пришло избавление от непосильного ярма налогов: они были резко уменьшены — по инициативе возглавившего на короткое время правительство Георгия Максимилиановича Маленкова. Появилась даже «благодарственная» частушка:

Примечательно: мужчины тогда носили уже не косоворотки, как это было принято до войны, а обычные рубахи — навыпуск. Женщины и девушки обязательно покрывали голову платком или косынкой, а мужики и парни чаще всего надевали фуражки, кепки — и даже какие-то тюбетейки, фески: иногда — ради «оригинальности», для «форса».

Кстати, рыжий цвет волос, мягко говоря, «не пользовался популярностью». В нашем селе в начале 1950-х годов обитала одна девушка — из числа «огненно-рыжих». И уж как ей, бедной, приходилось ухищряться, чтобы скрыть этот свой «природный недостаток»! Головной платок она наворачивала так плотно, чтобы лишь одно лицо можно было увидеть и чтобы ни одна прядь, ни единый волос наружу не выбивались. Иначе — беда: малолетки засмеют, задразнят, да и взрослые их не остановят...

В городах, конечно, нравы были посвободнее. В селах же еще сохранялись остатки «ментального» влияния стариков, а особенно — старух, которые примечали все вокруг: кто, как и во что одет, как себя ведет, с кем и что говорит? А потом живо обсуждали результаты своих наблюдений и незамедлительно выговаривали родителям провинившегося, по их мнению, паренька (не так одетого или не то сказавшего)...

Общественная «цензура» — и одежды, и поведения — строга, нелицеприятна и оперативна. Если что-то не так «оболочено» на ребенка (как должно по традиции) — тут же будет выговорено «оступившимся» родителям.

«Ой, Мишка-то в будень напился!» — всхлопывают руками от изумления соседские бабы (того и гляди — все бока себе отобьют!)...

Муж тети Оли, старшей сестры моей бабушки, слыл за человека «со странностями». И этой «общественной цензуры» терпеть не мог. Так иногда он, чтобы не встречаться ни с кем на пути, шел в гости не улицей (и не вместе со своей женой — тетей Олей), а отдельно — огородами... В кармане же у дяди Миши при этом имелась собственная граненая мерная рюмка: пил он в гостях только из нее — причем лишь дважды (не более) за весь вечер...

Иногда в праздничном застолье сельчане исхитрялись (веселья ради) изрядно подпоить гостей. Ну, скажем, давали им в руки «рюмочки-неваляшки» («стремяночки»). Вместо ножек у этих сосудов — стеклянный шарик. И если в такую рюмку налито — ее приходится осушать до дна, иначе просто невозможно ее возвратить на стол: она может находиться там только в «лежачем» положении... И вот так: рюмочка за рюмочкой — и результат, как говорится, на лице...

Один из самых ярких атрибутов сельского лада — гармонь. Когда и как овладела она душой русского крестьянина — это история особая. Но на моей памяти и в моем родном селе гармошки присутствовали во многих домах. Звучали они чаще всего в выходные, на свадьбах и праздниках, но в основном-то — не для себя, а для «общества». Играли на улице: на крылечке своего дома или на скамеечке возле него. Ведь надо было, чтобы «все слышали»...

И плясали в ограде своего дома: на день гуляния даже сооружали в палисаде деревянный настил — чтобы топотуха «лучше звучала»...

Случались и драки. Помню, в начале 1960-х годов в большом доме напротив серьезная «разборка» произошла. Дрались одни мужики, двумя группами, стенка на стенку: голыми руками, но основательно, молча, с упоением. Соседи вызвали милицию: прибывший наряд пострелял в воздух — толку мало, из драчунов никто и внимания не обратил. Пришлось спустить милицейских собак-овчарок — в самую гущу «тусовки», и лишь после этого дерущихся удалось разнять и растащить...

Надо сказать, что общество в России сложилось как жестко патриархальное и оставалось таковым на протяжении веков. Мужчины имели авторитет основательный и непререкаемый. Но и «женский мир» при этом (со всеми его работами и заботами) тоже существовал, вполне автономно — как бы «сам по себе». Постепенно граница между этими «гендерными» мирами размывалась: дела и заботы сопрягались, сливались, взаимодополнялись. И все-таки какая-то доминанта «маскулинности» среди подрастающего поколения сохранялась (во времена моего детства — по крайней мере)...

В селах парни с одной улицы нередко враждовали со сверстниками с улицы соседней (то есть ты мог дружить только с ребятами, живущими на «твоей» улице, — и никак иначе!), а в городах ватаги подростков из одного квартала (района) устраивали «разборки» с такими же группировками пацанов из других городских территорий.

Начиналось все просто: поссорились двое юных ухажеров — из-за девчонки, побили парня в «чужом» районе и т. п. Тут собираются друзья-приятели, обсуждается «текущий момент», все воспринимается на полном серьезе и не без эмоционального перехлеста, даже азарта: охота ведь подраться-то — помахать кулаками... Бросается клич по «своим» дворам, набирается команда «волонтеров» — и айда на «чужую» сторону: «приключений искать»!..

Все это оставалось живым (актуальным) в небольших городах еще в 1960—1980-х годах. Повод для «разборки» иногда (особенно — ночью) изобретался элементарно. Идет, к примеру, человек в поздний час по улице. И вдруг на его пути возникают трое (четверо-пятеро) незнакомых парней.

«Мужик, дай огонечка — прикурить! Нету?! Ах ты, гад, помочь не хочешь?!» — и хрясть бедняге по зубам (или — в глаз, или — в ухо...).

Но еще хуже может быть, если тот начнет доставать спички. Пока он копается, тут ему и «вломят» — и, что называется, на «полную катушку»...

Конечно, такого рода инциденты — из разряда чисто «городских штучек» (в подавляющем большинстве своем). Рабочие окраины (особенно в мегаполисах) славились своими «буйными нравами» и выходящими из ряда вон «чрезвычайными происшествиями»...

Где-то с середины 1950-х годов народ стал все-таки жить получше — в смысле питания и одежды. Хотя в большей степени это относится к городам. На селе ребята даже в 1950-1960-е годы часто летом бегали босиком.

А я вспоминаю (это уже — середина 1960-х годов) старую крестьянку, которая брела в лаптях — из дальней свой деревни в «славный город Советск». Да и что тут такого «небывалого», собственно говоря? Лапти — обувь удобная, к тому же — экологичная. В военные годы множество людей на селе вот такую «лыковую обувку» (то есть лапти) и носило...

Но в «хрущевскую» эпоху поветрия (по-городскому — мода) в одежде стали и возникать и меняться чаще. Помнится: парни (в середине 1960-х годов) носили белые безрукавки-тенниски — синтетические, «дырчатые». «Модными» считались также белые рубахи с пиджаками, какие-то немыслимые брюки-клеш — с монетками, зашитыми в самом низу. Понятно: женихам надо было «пофорсить»...

Из журнала «Крокодил» узнавали мы тогда и про «стиляг» — в «брюках-дудочках». Но это — уже отдельная тема...

Там, где отсутствовали дороги с твердым покрытием (а других местностей, исключая города, практически не имелось), наиболее распространенной обувью оставались резиновые сапоги (весной-осенью), зимой — валенки (по оттепели — с галошами), летом — сандалии либо ботинки (но — лишь при затяжной «сухой» погоде).

Грунтовые, замешанные на тяжелой глине сельские «коммуникации» (улицы, переулки) в непогоду становились совсем непроезжими, а то и трудно проходимыми. Добредешь кое-как до школы, а там стоит у крыльца большая колода с водой, рядом — железная решетка и специальная палка: комья глины от подошв и голенищ у сапог отскребать...

Слов нет: резиновые сапоги решительно плохи — в холода ноги в них неизбежно мерзнут, в теплые дни — сильно потеют. Это же вам не кожа! Даже кирза предпочтительнее резины!..

До эры асфальта лучшими дорогами на селе считались старинные, мощенные булыжником тракты. Один из них вел из нашего райцентра (Советска — бывшей Кукарки) в областной город (Киров — ранее Вятка-Хлынов). Сто тридцать километров этой трассы рейсовый автобус преодолевал за шесть часов, то есть двигался со средней скоростью двадцать километров в час. Но и при такой черепашьей скорости этот маршрут постоянной и жестокой тряской (вверх-вниз) всю душу у пассажиров выбивал. Сам ехал одиннадцатилетним школьником, так что — хорошо помню эту «процедуру»! Впрочем, говорят, даже «полезную»: тем, у кого песок или камни в почках. «Потрясешься» вот так пару раз — и все это «добро» само собой наружу выходит...

Отец на свой автомашине-трехтонке однажды добирался до соседнего райцентра Котельнича (за сто километров от Советска) аж двое суток: застрял по дороге, увязнув по самые рессоры, так что ночевать пришлось прямо посреди трассы — пока на другой день случайный трактор не выручил...

Помнится также мода (чисто молодежная, в конце 1960-х годов) на болоньевые плащи.

Это пел другой популярный бард — Александр Яковлевич Розенбаум, правда, уже немного позже и не про Москву, а про Ленинград...

Старики и старухи, люди среднего возраста носили то, что имели, что сохранилось со времен их молодости, с предвоенных лет. Зрелые и пожилые женщины на досуге любили «пощеголять» в плюшевых жакетках, занашивая их чуть не до лоскутов. А для работы годились и телогрейки. В них же обряжали детей — в маленькие такие, крохотные телогреечки. У меня, во всяком случае, именно такая была — уже в пять лет, хорошо это помню...

Сельская улица — это прежде всего соседи. А соседи — это же почти что родня. Люди, конечно, среди них разные: старые и молодые, добрые и не очень, но со всеми надо уживаться — как-то «подлаживаться». Любишь не любишь, но куда ж его (соседа) девать-то?..

Летними вечерами в 1950-1960-е годы женщины собирались на соседской большой лавочке — на посиделки. Подоят коров и коз, устряпаются с детьми и мужиками, уладят все другие вечерние дела — и на соседскую лавочку! Дети играют посреди широкой улицы в лапту или в прятки. А бабы сидят себе и «лясы точат»: рассуждают о жизни, вспоминают разные случаи из прошлого... Те, кому места на скамейке не хватило, приносят свои табуретки, пристраиваются рядышком. И как-то у них все в лад — душевно, гармонично. Даже возражают друг другу с каким-то сдержанным тактом, большим уважением...

Остался в памяти один из таких «посиделочных» рассказов тети Мани — добрейшей соседки-старушки, в котором она поведала, как в войну «горбатилась» грузчиком в «Заготзерне» — мешки тяжеленные таскала...

Вообще говоря, война явилась таким неимоверно мощным и жестоким ударом по селу, от которого все здесь онемело: и жизнь, и люди, и улицы, и дома... И десятилетия спустя шок от этой катастрофы не исчез полностью, многие так и не смогли «очувствоваться» от нее. Ну а в 1950-1960-е годы «ниточки» из того лихолетья (и не только воспоминания о погибших, сочувствие к раненым, боль за изувеченных) пронизывали еще весь строй, весь уклад жизни (и особенно — на селе), по-прежнему круто ломая ее.

Пример из нашей семьи. У тети Оли (сестры моей бабушки) все трое сыновей погибли на фронте. Муж умер — в конце войны...

Женщин-одиночек появилось и не перечесть сколько: чуть ли не в каждом доме — вдова!..

Поэтому и вспоминать про войну, в общем-то, не любили...

К тому же вечер — это как-никак время отдыха, и душе хочется чего-то полегче... Отсюда и обычный «репертуар» вечерних бабьих посиделок: разговоры вокруг детей и домашней скотины (коров-кормилиц — в первую голову), рассуждения о болезнях и хворях (с обменом рецептами на сей счет), прогнозы по поводу урожайности дикорастущих (ягод и грибов) в округе, забавные истории из старых времен — и т. д., и т. п. При этом речь льется, как ткацкий станок жужжит, — ровно и спокойно. Одна «говорунья» начинает, вторая — подхватывает, третья — развивает тему да еще и кое-что неожиданное выскажет...

Никакого регламента не было. Кто-то приходил раньше, кто-то — позже. Сидели по нескольку часов (самые стойкие задерживались порой до полуночи): лишь ветками от комарья отмахиваются, а то и песню заведут... Словом, царила здесь атмосфера воплощенной гармонии душ...

Правда, к концу 1960-х годов все это как-то незаметно сошло на нет, а затем исчезло вообще: умерло вместе со всем старым сельским укладом.

Душа села рассыпалась, растворилась. И хотя в городах бабушки-старушки (многие — деревенского происхождения) долго еще «имели за правило» коротать летние вечера на стандартных лавочках — у подъездов хрущевских пятиэтажек, обсуждая (а чаще — осуждая) все и вся вокруг, но это были уже отнюдь не те «посиделки»!..

В начале XX века частушки осуждались отечественными языковедами — как «испорченный», «изломанный» вариант народной песни. Считалось, что это — признак «упадка» русского фольклора.

С тех пор миновало целое столетие — и частушка как вид импровизационного устного народного творчества действительно ушла в небытие. Ну кто сегодня помнит, как на вечерках девушка выходила в круг и, не переставая притоптывать-«дробить», выкрикивала резким голосом свое (иногда тут же сочиненное) четверострочие, получая в ответ (от парня-зазнобы или подружки-соперницы) такой же (а порою — более хлесткий и «ударный») куплет?! Разворачивался целый рифмованный диалог, душа которого — именно в импровизации, обрамленной четырьмя строками частушки.

Ныне на «гуляньях» в русских домах такого творческого сопряжения и в столь массовом порядке уже не наблюдается — это, увы, большая редкость — «остаточное явление»...

Даже песен в современных застольях почти «не играют» (а ведь как слаженно и дружно пели в былые годы!): ведут бесконечные и бессмысленные разговоры — о политике, работе, бытовых делах... Не плачут, не смеются — старая культура чувств утрачена... Даже не ссорятся и не дерутся: на эмоциях стали «экономить»...

Старики, часто вспоминая прошлое, ностальгируют по нему. В наши дни их роль в обществе совсем невелика — почти незаметна, особенно после того, как предыдущее поколение отмело их от власти в государстве и экономике, от влияния в обществе и семье...

Сенилократия остается у нас разве что в шоу-бизнесе да «поп-культуре», столь любимых отечественным телевидением. Нет молодой крови и живого, задорного языка!

А ведь все это было — и не так уж давно!..