В XX веке Россия прошла через чудовищную мясорубку революций, «красного» и «белого» террора, гражданской распри, сталинских репрессий, Великой войны 1941–1945 годов — и «раскрестьянилась». Сельское сословие (крестьянство) исчезло — растворилось в городском населении. Старосельский жизненный уклад был сломан, но заменить его оказалось нечем. Образовался новый общественный слой: с разрушенной древней, основополагающей традицией и вытеснившей ее — промежуточной, ублюдочной, бесплодной — субкультурой. Это — трагедия России, которая вполне может быть определена как национальная, гуманитарная, антропогенная катастрофа...
Но, как говорится, что есть — то есть...
Ну а я по-прежнему люблю людей сельских (пусть и оставшихся в прошлом): цельных, душевных — «своих».
Есть у Василия Шукшина (1929–1974) замечательный рассказ — «Выбираю деревню на жительство» (1973). Там ставший по воле судьбы горожанином сельский старик пенсионер вечерами регулярно ходит на вокзал, где задушевно беседует с проезжими мужиками — о брошенных ими отчих местах. Для каждого из них своя деревня — «рай на земле». Они — как растения, которые с привычной для них родной почвы перенесены на асфальт, где они расти не могут (да и не хотят): «болеют духом» и погибают...
Ныне в порушенных деревнях Средней полосы России и Русского Севера живут (точнее — доживают свой век) уже просто «сельские пролетарии-люмпены»: ни сил, ни желания трудиться на земле у них нет. Фермерство не привилось. Богатые села Черноземья, Поволжья, Юга России — дело совсем другое: там и урожаи несравненно выше, и дух народа — качественно иной...
Предвижу вопрос: «А за что же все-таки вы так не любите городского жителя?» С готовность отвечаю: за внутреннюю «изломанность», за «вертлявость» души, за непостоянство и за случайность многих поступков. Суетность и бессмысленность городской жизни лишают людей какой-то важной внутренней основы, логичности и осмысленности бытия. Зачастую вообще непонятно: что же горожанин «выкинет» в следующий момент, какая ему «моча в голову ударит»? И отнюдь не редки случаи, когда судорожно-лихорадочный ритм существования городского социума-монстра (особенно — в мегаполисах) просто сводит людей с ума...
А вот на селе естественное течение жизни вполне оправданно: и внутренне (в мыслях и предпочтениях — мироощущении, мировосприятии), и внешне (в речи, поступках, делах) русского человека...
Писатель-народник Глеб Иванович Успенский, убежденный и страстный патриот (рискну заметить — обожатель «простого люда»), в конце XIX века восхищенно отмечал лучшие качества русского селянина — в рассказе про крестьянина Ивана Ермолаевича («Крестьяне и крестьянский труд», 1880):
«...В своем доме он вникает в каждую мелочь, у него каждая овца имеет имя, смотря по характеру, он не спит из-за утки ночи, думает о камне и так далее... В мыслях, поступках, в словах Ивана Ермолаевича нет ни единого, самого мелкого, который бы не имел основания самого реального и для Ивана Ермолаевича объяснимого, — тогда как моя жизнь постоянно, на каждом шагу, переполнена и мыслями, и поступками, не имеющими никакой связи...»
Вот за эту беспорядочность и бессмысленность городской жизни бывшие крестьяне ее и не любили...
Следует заметить, что в России потомственные горожане так же не жаловали «урбанизировавшихся» вчерашних крестьян. Закономерен вопрос: чем же это обусловлено? А суть, видимо, в том, что городская субкультура — вещь тонкая, живая. Это — сложный организм. Овладеть этой культурой, проникнуться ею — дело непростое, требующее немалых усилий да и просто — времени. И когда — в ходе сталинской «модернизации» — из деревень вытеснили в города миллионы крестьян, утративших свою исконную культуру, то горожанами они так и не стали — новой «культуры» не приобрели.
Но и город не смог их «переварить», и под неудержимой лавой сельских мигрантов прежняя русская городская культура рухнула (я имею в виду времена «промежуточной» культуры — насаждения классики XIX века: театр, музеи, литература...). В этом «внекультурном вакууме» оказалось несколько «потерянных» поколений... Вот «прирожденные» горожане и не принимали душой «понаехавших» бывших крестьян, смотрели на них как на «враждебный элемент»...
Мой наставник в науке, коренной москвич, профессор-археолог, искусствовед и историограф Александр Александрович Формозов, прочитав мою книгу про русских крестьян, ни секунды не задумываясь, изрек: «Плохая книга!»
Но аргументировать такую свою оценку он не смог: это было вне логики, происходило на уровне подсознания, изначальной враждебности ко всему «сельскому».
Не любили крестьян и многие писатели «посленародни-ческого» периода. Вспомним, к примеру, насколько зло изображает сельский уклад Иван Алексеевич Бунин в рассказе «Деревня» (1909). А как вообще непримиримо враждебен к «мужику» писатель из маргиналов-босяков Максим Горький!
Ну — и т. д., и т. п.
Не были, кстати, большими «крестьянолюбами» и Федор Михайлович Достоевский, у которого эти самые «мужики» убили помещика-отца, и Лев Николаевич Толстой.
Сохранились воспоминания одного «просвещенного француза», посетившего в конце позапрошлого столетия Ясную Поляну — специально для встречи с Л. Н. Толстым. Дороги в графское имение француз не знал, немного заплутал и к барскому дому добирался пешком — в июльскую жару через всю деревню. Захотел пить, попросил в какой-то избе воды. Вышел старик — с провалившимся носом, подал прохожему ковшик. Француз поперхнулся, но ради приличия отхлебнул немного...
Затем, наслушавшись в барском доме речей графа-писателя о том, как надо преобразовать Россию, гость ядовито заметил хозяину: «Вы, граф, все о грандиозном говорите, а у вас в деревне мужики сифилисом болеют. Может, вначале их вылечить?»
Лев Николаевич грозно сверкнул очами и отрубил: «А чего их лечить — распутников-то? Их вылечишь — они снова заразятся!»
Так что непонимание друг друга разными слоями российского общества — это давний и хронический диагноз.
И все же: именно русские крестьяне — основа отечественной культуры, науки, государственности. Только благодаря их жизненной мощи, терпению, великому трудолюбию (чего в нынешних городах не сыскать!) наше общество и государство существовали и развивались на протяжении более чем тысячелетия.
Русский солдат — тот же мужик. И все выпавшие на долю России бесконечные войны она одолела (и в большинстве случаев — выиграла) благодаря опять-таки этому вот мужику.
Когда при Петре I создавалась регулярная армия, то крестьяне привнесли туда с собою и общинные порядки: создавали в ротах нечто вроде артелей. Наблюдая за этим, один офицер-немец позволил себе в беседе со светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым посмеяться — по поводу прижившегося в российских полках «крестьянского духа». Но царский фаворит разумом был отнюдь не слаб и сказал — как отрезал: «Пока будет русский мужик — будет и русская армия!»
Мой старый знакомый по Нижегородскому университету — профессор-историк Д., участник войны — на фронте командовал саперной ротой. Он всегда с восхищенным изумлением вспоминал о своих однополчанах — рядовых солдатах:
«Сколько эти вчерашние крестьяне перекидали земли, понастроили мостов, блиндажей, укреплений, переделали всяческой другой работы на войне! Ни один горожанин даже вчетверо меньшего не смог бы выдюжить. Невероятна физическая выносливость русских мужиков: в жару и в мороз, по пояс в ледяной воде весной и осенью — быстро и споро все, что надо, делали. Вот эти спины — в белых от соленого пота гимнастерках — войну и выиграли. А сколько смекалки! Умения «думать руками» — и даже блоху подковать!.. Только благодаря великому трудолюбию и терпению русского мужика войну-то выиграли...»
Ну а подлинное счастье для сельского русского человека (если даже он сам того и не осознает, и словами выразить не может) — это гармоничность, слитность с родной природой (лес, река, луг), «продутость» живыми ветрами окон родимого дома — с примыкающими к нему огородом, банькой, ледником...
Вспоминается такая вот история: один деревенский старик приехал на недельку в город — погостить у своего сына. Последний жил в длинной пятиэтажке. Квартира маленькая. Но дело даже не в этом: не смог старик уснуть ночью — ни на минутку. Он с ужасом представлял себе, что за стеной (слева и справа), вверху (по потолку) и внизу (под полом) лежат и ходят разные чужие люди — и он не мог при них спать!.. Утром, едва попрощавшись, уехал домой — в деревню...
Утром, едва попрощавшись, уехал домой — в деревню...
Но (как бы там ни было и что там ни говори) Россия сегодня — страна «урбанизированная». Основная часть населения пребывает в городах. Они и держат страну своими «скрепами», не давая ей рассыпаться, — как до 1930-х годов «стягивали» Россию деревни и села, в коих бушевала жизнь, бурлила кровь державы, концентрировалась ее мощь. Города выполняли тогда вторичную роль — по отношению к селу...
«Модернизационный рывок» — будь он неладен!.. Сейчас именно в городах — деньги, власть, «центры культуры», «генераторы идей», словом — «пульс жизни»...
Но может быть, пора начаться и «обратному» процессу: массовому оттоку населения из городских каменных джунглей — в генетически близкую большинству россиян «сельскую местность»?..