Многие наши реакции, чувства, привязанности закладываются автоматически — в самом раннем возрасте: лет до трех, мне думается. А что-то возникает просто из «генной памяти»...

Никогда не забуду такой случай. На манеже конного завода под Пятигорском группе туристов-экскурсантов (в их числе — и мне) демонстрировали элитных лошадей: одну за другой — по очереди. Ничего особенного. Я зевал и мечтал поскорее вернуться в свой гостиничный номер... И тут вдруг вывели старого уже скакуна-араба. Он взглянул мне прямо в глаза — и у меня перехватило дыхание, что-то в душе перевернулось: чуть ли не слезы полились... Каким-то неведомым чувством я ощутил («понял-вспомнил»?), что когда-то этот конь (тогда — жеребец) принадлежал мне и я его страстно любил, а он платил мне тем же: мы были единым целым...

Что-то действительно переходит от предков к потомкам: из столетия в столетие — в крови, вместе с генами. И если ваши предки во многих поколениях питались ржаным хлебом, то и вам пшеничный каравай будет не так уж и полезен...

Вспоминаю разговор двоих жерновогорских стариков — году этак в 1963-м, когда наступили перебои в торговле хлебом и мы, ребятёнки, с утра занимали очередь в нашем маленьком сельском магазинчике, хотя привозили дефицитные и заветные буханки из местной (городской — в Советске) пекарни лишь после четырех часов пополудни. Причем продавали тогда только белый хлеб да еще — с добавкой кукурузной (или какой-то другой) муки...

Ну так вот: сидят старички, обсуждают все эти новости, и один другому говорит: «Я, если черного хлеба не поем, чувствую, как будто не ел вовсе...»

О том же, кстати, твердят и китайцы: «Кто живет на горе — должен есть то, что растет на горе. Кто живет на болоте — должен есть то, что растет в болоте»; «Чтобы лечиться тибетскими лекарствами, надо болеть тибетскими болезнями»...

Вот это умение прислушаться к себе, к своему «внутреннему голосу» полностью утеряно в городской цивилизации — с ее навязанным человеку непосильным (бешено-стремительным и судорожно-пульсирующим) темпоритмом жизни.

Что получаем мы по наследству (априори и без всяких «комиссионных») от своих предков? Прежде всего: радость жизни среди родной природы — в Средней полосе России, где доминируют сосна и береза, а не ель и осина, где идеально для местного жителя происходит смена всех четырех времен года, распределенных более-менее равномерно — по веками отлаженному бытийному циклу.

В последние десятилетия кое-кто, наивно поверив бредням, что лучше всего жить у моря, подался в «жаркие страны» — и, во множестве случаев, горько пожалел об этом, страдая специфически русской болезнью — ностальгией. Ведь отдохнуть на море пару недель — это одно дело, а провести всю жизнь в чуждом людском окружении, в неприемлемом для твоего духа и здоровья климате — совсем другая история: «На чужой сторонушке рад родной воронушке»...

Недаром еще в XVII веке среди русских купцов, много путешествовавших по белу свету, бытовало убеждение: умирать надо только на Родине — и это считалось большим счастьем.

Человек привязан к месту, где он родился, невидимыми нитями, порой — просто животворными.

Вспоминается такой случай — из 1980-х годов. Один вятский мужик — лет под сорок, по имени Николай — работал техником в каком-то подмосковном закрытом научно-исследовательском центре («почтовом ящике»). И хватанул там чрезмерную дозу радиации. Его, конечно, лечили, но без успеха: превратился Николай в умирающего инвалида, жена от него ушла... К счастью, встретился ему один толковый старый врач. Осмотрел он Николая и говорит: «Жить тебе осталось примерно полгода. Ты родом-то откуда?» — «Из-под города Котельнича Кировской области», — как на исповеди ответил наш больной. «Вот и поезжай туда! Хоть доживешь там спокойно!..»

Николай все бросил, вернулся в родной поселок. Начал жить на пенсию, вспомнил, что в молодости увлекался охотой, и на целые дни стал уходить в лес. Даже нехитрый обед брал с собой. Охотиться, правда, не мог: ослаб от болезни, еле передвигался. Но постепенно окреп, принялся собирать грибы-ягоды, рыбачить... Глядь: пролетели уж два года, а он — все еще живой! Приехал в Подмосковье — к тому самому врачу. Сделали Николаю необходимые анализы — и оказалось: выздоровел он! «Очень редко, но и такое случается!» — утешил бывшего «смертника» мудрый доктор...

Русский человек тесно привязан к окружающей его природе, среди которой он появился на свет, а поколения его предков нарождались, влачили нелегкую свою судьбу и выживали — вопреки всем неисчислимым тяготам и невзгодам. Поступившись отчими местами, поменяв их на более «ласковые» края — можно, порой и не понимая того, потерять и лицо свое, и душу, а то — и саму жизнь. «Голос крови» — вещь вовсе не фантастическая, но вполне реальная, нередко и ощутимо проявляющая себя. Ну вот, скажем: сколько моих знакомых живет за границей, и у всех у них — проблемы с детьми (чаще — психологические). Вполне возможно, что у наследников душа неосознанно бунтует против родительской измены этому «голосу»...

Мы ведь людей вокруг воспринимаем подсознательно: их облик, манеры, жестикуляцию... Довольно легко предугадываем их реакцию — на наши слова и действия. То есть окружающие нас люди: добрые и злые, спокойные и нервные, родные и неизвестные — нам знакомы интуитивно. Мы с молоком матери воспринимаем их — так же, как и воздух своей страны: надо сказать — весьма тяжкий временами.

Как метко выразился некий австралиец: «В России жить трудно, но интересно; а у нас — легко, но скучно».

Или, как в конце своей жизни образно резюмировал глубинно русский поэт Георгий Иванов (1894–1958):

Русский человек чаще всего довольно-таки отзывчив, и этой своей добротой и душевностью (с «душою, распахнутой настежь») он готов делиться (щедро и бескорыстно) с теми, к кому проникся симпатией и доверием. Но когда он (а это, к несчастью, случается сплошь и рядом) «обжигается» на своей первозданно-наивной доверчивости, тогда симпатия мгновенно преображается в столь же искреннюю неприязнь и антипатию. В наши дни все это мы как раз и наблюдаем — на отношениях к американцам и западноевропейцам...

Мой старый друг, профессор Юрий Борисович Борев, возмущался (еще в начале 1990-х годов): «Приезжают люди с Запада. Я их пою-кормлю, свожу с замечательными учеными, которых они вовсе не знали, которые их без меня просто не приняли бы. Даю свои консультации — выкладываю все, что знаю... Они уезжают — и не отвечают ни на одно письмо.

А когда я там у них появляюсь, они не желают даже встретиться. Дураки! Ты продли отношения — и получишь в сто раз больше!..»

Надо сказать, что такие ситуации повсеместны не только в науке. По большому счету в этом — суть отношений России (как некоей «обобщенной личности») со странами Запада. «Своя своих не познаша...» — сетовал еще евангелист Иоанн (1:11).

Действительно, русские люди (в большинстве своем) — открытые, отзывчивые, «душевные», иногда — прямолинейно-доверчивые. И, раскрывая свою душу «нараспашку», они ждут того же от других. Если же этого не происходит (а зачастую именно так и бывает), начинается столь же бурная «обратная реакция» — вплоть до нескрываемой и свирепой враждебности...

Известна «неискоренимая и легендарная» склонность русских мужиков «на досуге» (и не только) «посидеть» где-нибудь вместе: выпить-закусить, потолковать «про жисть»... Как говорится, «кто пьет один, тот пьет с чертом». А в такой застольной, но отнюдь не пьяной беседе чаще возникают понимание и доверие: люди нередко забывают о взаимных обидах, охотно прощают друг другу какие-то мелкие «грешки»...

Вспоминается, к слову, еще один «бородатый» анекдот — про композитора Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Идет он однажды (уже в преклонные свои годы) по Ленинграду в местное отделение Союза композиторов. Выглядит неважно, да и одет — «не очень». Видит: на скамейке в сквере, напротив нужного ему дома, сидят двое мужиков — средних лет, с поллитровкой водки. Один из них и говорит Шостаковичу: «Третьим будешь?» Тогда это было делом привычным: на двоих-то выпить бутылку «беленькой» — многовато, а «на троих» — в самый раз. Шостакович хотел было отказаться, но подумал: «Что же это я — совсем далек от народа?» — и согласился. Сели, выпили, закусили — какой-то конфеткой. И тут собутыльник говорит Шостаковичу, задумчиво разглядывающему вывеску («Союз композиторов СССР») на фасаде противоположного здания: «Слушай, мужик, а ты кем работаешь-то?» Дмитрий Дмитриевич «чистосердечно признается»: «Композитором!» Вопрошающий внимательно проследовал за взором случайного собутыльника, осмотрел его тщедушную, плохо одетую фигуру — и милостиво произнес: «Ну, не хочешь — не говори!..»

Понять другого — как самого себя: этот вектор русской души неистребим. Мягкая, даже несколько женственная душа нашего народа (и тут «немцы-иностранцы», в сущности, правы), сформированная за десять веков природой Русской равнины, где реки лениво и плавно катят свои воды с севера на юг, — эта душа всегда ждет отзывчивости и понимания. Но — увы! Скорее всего — ждет напрасно...

Александр Блок очень чутко уловил эту национальную «струнку-особинку»:

Симбиоз русского человека и русской природы очевиден. Но вживе — на земле и в людях — все это пропадает, оставаясь лишь глухим, непонятным и... печально-грустным «зовом крови»...