Народные песни на Руси складывались в глубокой древности — вместе с обрядами. Отошли в прошлое старинные обряды — умолкли и связанные с ними песни. Хотя процесс отмирания — как первых, так и вторых — оказался довольно протяженным.

Все народные песни — похоронные, свадебные, «игрищенские» — ритуальны, обусловлены крестьянским бытом и календарем. Приписываемая им магическая сила призвана была способствовать хорошему урожаю, обеспечить пригожего и работящего жениха, принести здоровье и благополучие, дать облегчение отлетевшей в мир иной душе. В общем, это нечто вроде удлиненного, положенного на музыку и выраженного в поэтической форме заговора...

Ничего подобного в широком обиходе в наши дни уже не сохранилось, а многое исчезло абсолютно.

Начало «угасания» народной песни можно отнести к рубежу XIX–XX веков, когда она из ритуального действа постепенно превратилась в простое развлечение.

И кто помнит сегодня, например, о том, что «Мы просо сеяли...» — это весенняя обрядовая песня, связанная с посевными работами и с весенними свадьбами? Что излюбленный русскими людьми хоровод — это символ движения небесного светила и почитание солнечного божества?..

Поскольку ныне хороводы стали просто забавой, то и сопровождающие их песни обрели игровое, а нередко — даже шутливое содержание. И конечно же, ничего общего с национальной традицией не имеют те псевдорусские игрища и попевки, которые демонстрируют по всей планете расплодившиеся в советскую эпоху так называемые «народные ансамбли песни и пляски». И даже когда в их исполнении звучат со сцены старые и подлинные тексты народных песен — это все-таки не более чем глумливая профанация, ибо без того строя жизни, в коем рождались и жили эти песни, они неорганичны, неодушевленны. Магическая сила слов исчезла полностью. Искренность, чистота, глубокое чувство — всего этого нет у большинства современных исполнителей. Это — нечто сродни музею восковых фигур: нарумяненная, но, увы, безжизненная «якобы красота».

Чем стариннее народная песня — тем мощнее проявляются в ней богатство творчества, цельность натуры, духовное здоровье. И это вовсе не идеализация: огромной личностью (раздробившейся, к несчастью, с течением времен) был сам народ...

Они захватывающе раздольны — русские народные песни. Вот пример одной из них:

Это — хороводное песнопение. Темп очень медленный — идущий из души, «берущий за живое». Вполне можно представить большой зеленый луг — с девичьим хороводом, «ведущим» эту песню. В сущности, это ролевая игра, настраивающая девушек выбирать себе жениха-«ровню» — и по возрасту, и по характеру, и по достатку. А действующие лица в этой игре — весь хоровод...

Песни, где звучали жалобно-грустные мотивы (печаль о разлуке с любимым, сетование на горькую судьбину), чаще всего исполнялись в два голоса.

«Разбойничьи» песни имели более широкий, раздольный напев и предназначались для «посидячего» исполнения.

Духовный источник всех этих песен (протяжных и глубоких — словно русская душа и судьба) — любовь, преданность, нежность, ласка, дружба, «сердечная тоска». Они как бы подымают человека над обыденщиной, вырывают из тесного круга суетных забот, очищают душу от «мелочей жизни». Это, к слову, хорошо понимала знаменитая исполнительница таких песен Людмила Георгиевна Зыкина.

Ну а веселые, плясовые песни имеют, конечно, и более живой темп, и «заковыристый» ритм. Многие из них могли служить (и служили) аккомпанементом-комментарием к залихватским пляскам — своего рода играм:

Такие «игрищенские» (как и «подблюдные» — с гаданием) песни (наряду с хороводными — самые древние по происхождению) замечательны по-своему. Это — первозданно чистая, свежая струя народной лирики. Здесь нельзя не восхищаться уникальной образной системой, когда явления и предметы из мира природы сопоставляются (сопрягаются) — поэтично по форме и глубоко по смыслу — с элементами человеческих отношений. Символика в этих песнях прозрачна и весьма устойчива: «утушка» — невеста; «лебедушка» — либо невеста, либо молодая жена; «селезень» — муж; «сокол» — жених и «добрый молодец»; «кукушка» — тоскующая вдова; «полынь» и «крапива» — тоска и горе; «переправа через реку» — женитьба, замужество; «встреча у колодца» — свидание. И так далее... Таким образом, тому, кто хочет понять язык народной песни, необходимо прежде всего (и обязательно) изучить ее символику...

В основе содержания многих песнопений — и такой «непростой предмет», как иррациональность души русского человека, который зачастую — от «тоски зеленой» — сам же способен погубить свою жизнь. Это можно отнести главным образом к «мужским» песням: «бурлацким», «ямщицким», частично — к «солдатским»...

Но с наибольшей силой, как мне представляется, душа и строй мыслей нашего народа раскрываются в песнях свадебного обряда, большинство из которых (как и всех иных, заметим — объективности ради) складывалось все-таки женщинами.

И это понятно: ведь, в сущности, в те времена (да и сейчас не так уж редко) брак — главное событие в судьбе человека, ибо оно в конечном счете и определяет его счастливую либо «бесталанную» жизнь.

Сколько ласковости, душевной мягкости звучит, к примеру, в подтексте народной песни про выбор женихом своей невесты («суженой»):

Русский свадебный ритуал включал в себя целую череду обрядов, которые призваны были способствовать и счастливому соединению «молодых», и будущему их благосостоянию, и «оберегу от порчи», и появлению потомства — и т. д. и т. п.

Среди прочих — обряды «стимулирующие» и «обережные». Так, например, на колени невесте усаживали мальчика — чтобы рождались дети, и лучше бы — «мужеска пола». На пути следования свадебного кортежа («поезда») стреляли в воздух — чтобы «отпугнуть нечистую силу». С той же целью невеста в день свадьбы вкалывала в подол своего платья булавки или иголки. Молодые за свадебным столом пили только из одного сосуда.

Свадебное торжество — само по себе — многоактное драматическое действо, длившееся не менее трех дней. И в центре всего комплекса свадебных обрядов — невеста. Именно для нее замужество — это полный разрыв со всем прошлым, настоящая «рулетка», где ставка — жизнь или смерть, удача или «горе горькое»...

Все это «матримониальное» действо происходило на фоне практически беспрерывного хорового пения — в исполнении подружек невесты. Сюда вплетались и «солирующие» речитативы самой новобрачной. В целом же складывалось настоящее произведение вокально-хорового искусства, отражающее образ идеального мира, который, конечно же, не имел ничего общего с реалиями окружающей жизни...

Каждому этапу свадебного ритуала предназначалась своя песня. Начиналось все уже на стадии сватовства:

Следующий этап — «смотрины» и «сговор». Невеста выставляет свое приданое (подготовленное уже заранее и давно хранившееся в сундуках). Будущие сватовья (родители жениха и невесты) обмениваются взаимными визитами: ос-1 матривают хозяйства друг друга, договариваются о предстоящих расходах, о сроке свадьбы, о приданом, о персональном составе приглашаемых гостей... Ну а после «сговора», когда «бьют по рукам», — назад уже дороги нет...

Невеста и ее подружки в это время рукодельничают, напевая, в частности:

А в конце предсвадебной недели — «девичник» («девичий вечер»), когда подружки собираются для того, чтобы символически «попрощаться» с невестой. Она же навсегда расстается со своей «красой хрустальной» — девичеством, становится «молодушкой» («бабой») и снохой — самым обездоленным человеком в большой семье мужа. Потому-то во время «девичника» звучали только щемяще грустные и пронзительно лиричные песни...

Следом начиналась собственно свадьба — со всем своим невероятно сложным церемониалом. Чего стоит, скажем, одно лишь утро первого свадебного дня — это же целая серия обрядов: здесь и пробуждение невесты, и обряжение ее, и ожидание приезда жениха и т. д. — всех деталей не перечислить. И все это — непременно при песенном сопровождении!

Искреннее восприятие таинства и непоказное проявление стыдливости — то, что явственно отличало чувственную природу русского человека. Но к сожалению, ускорение темпов, искажение ритмов жизни постепенно сжали стародавние обряды в некую «скороговорку», и на рубеже XIX–XX веков от них остались лишь «намеки».

Течение жизни в деревне, конечно, гораздо спокойнее, нежели в уездном (районном) городке, а в последнем — существенно медленнее, чем в губернском (областном) центре, не говоря уже о мегаполисах и столицах. Но вирус дегуманизации, обесчеловечивания медленно, но верно проникал во все слои и прослойки общества. Теперь с этим уже ничего не поделаешь. Возникли новые — индивидуалистические — ценности, которые и определяют сегодня мировоззренческие и жизненные устремления большинства людей. Коллективным обрядам и песнопениям места на нашей земле остается все меньше и меньше...

А жаль!..