Частушки — неотъемлемая составляющая русской молодежной крестьянской культуры конца XIX — начала XX века. Тогда многие знатоки фольклора и профессиональные филологи высокомерно называли их «проявлением упадка народной песенной традиции», «порождением фабрично-заводской среды»...

На самом же деле, думается мне, в то время, на рубеже столетий, кардинально изменился ритм жизни всего народа. Устарел поэтический язык прежних песен: они перестали затрагивать тончайшие струны душ людских. Многое в них (отдельные слова и целые выражения) становилось уже просто непонятным, а значит, и сами песни не находили отклика в сердцах, не согревали их. Словом, песня — как жанр народного творчества — начала вымирать...

Другое дело, что и отпущенный частушкам срок жизни на родине оказался невелик: по сути ~ до начала 1940-х годов, то есть до тех пор, пока сохранялась (пусть хоть и в агонизирующих своих остатках) крестьянская Русь...

В расцвете своем частушка привнесла в русский быт и фольклор множество новых элементов: ярких, подпитанных повседневностью и вместе с тем (применяя модный ныне неологизм) — «креативных». В них нашли выражение и сила ума, и талант нашего народа, и стиль новой жизни.

Крестьянские девушки и парни, неизвестные авторы частушек, сочиняли их только в контексте своей личной жизни, применительно к конкретному случаю, событию — празднику, вечеринке, посиделкам... Это — непосредственный отклик на что-нибудь мимолетное, мгновенное, но остро затронувшее автора. Да и сам размер частушки (обычно — не более четырех строк) не допускает многословия, в отличие от тех же — довольно-таки длинных, протяжных, а нередко и заунывных — народных песен. При исполнении частушек предстает нечто совсем иное. Это — четкий ритм русской плясовой, отмечаемый дробью каблучков, когда «красна девица» стремительно врывается в общий круг и отвечает сопернице — быстро, резко, остро и весело. И при этом — предельная концентрация на том, что необходимо «выпустить» с языка в течение всего лишь каких-то там секунд:

Причем если в самом начале XX века частушки нередко представляли собой некие «мини-клоны» (фрагменты, от-рывки, укороченные цитаты) народных песен, то к концу своего саморазвития — это уже вполне законченная фольклорная форма, основанная на каком-то реальном жизнен-ном эпизоде, конкретном случае, на личностном «матери-але» (размышлении, чувстве, эмоции). Без частушек стали немыслимы любые молодежные деревенские вечерки, игрища, посиделки — вплоть до середины минувшего столетия.

А ритм и тон частушки задавались, как правило, популярными плясовыми мелодиями: ранее — «Барабушкой», затем — «Семеновной»...

Великое множество частушек построено — в соответствии и с фольклорно-песенным каноном — на антитезе. Например, сначала как бы панорамно обозревается окружающая природа, а затем проводится параллель со своими думами и чувствами:

Хотя этот прием вовсе не обязателен. Сплошь и рядом встречаются и просто какая-то констатация, и меткая характеристика, и откровенное признание, и даже некое подобие мини-портрета (нередко — шаржированного):

Отметим, что стихотворные размеры частушек более позднего периода «подгонялись» уже под литературно-тонические образцы. Ведь многие крестьянские парни и девушки к тому времени овладели грамотой и даже получили образование (правда, в большинстве своем — лишь начальное). В этот период все отчетливее проявляются в частушке элементы упадка, в чем существенное ее отличие от русской народной песни, полностью прошедшей и достойно завершившей крут своего развития.

В частушке начинал ощутимо превалировать фабрично-трактирный привкус — с ярко выраженной вульгарно-эротической компонентой. Ситуация, благодаря жесткой государственной цензуре, не выходила из-под контроля властей, но на бытовом уровне за словом в карман не лезли — оставшиеся в памяти народной многочисленные «охальные» частушки убедительно свидетельствуют о том, что «секс в России был-таки всегда».

Впрочем, свойственное нашему народу острое чувство юмора и здесь «сглаживало острые углы», ретушировало очень уж явные и откровенные «неприличия»:

Главная тема частушек — любовь и все, что происходит и творится вокруг этого чистого и бессмертного чувства: симпатия, свидания, ревность, измена, разлука.

Частушки распевали и по дороге — с посиделок, и под окнами милой — поздним вечером, и просто — в «хорошей компании»... При этом едко высмеять кого-нибудь — дело обычное:

Заряд беспощадной иронии и едкого сарказма мог быть обращен автором и на собственную персону:

Из частушек и сейчас пробивается к нам поразительная сила молодой русской жизни предвоенной (до 1941 года) эпохи: духовная мощь и душевное здоровье, неистощимое трудолюбие и безмерное терпение, глубинный здравый смысл и свежесть чувств — все то, что в последующие годы ушло в небытье...

Принудительный и практически неоплачиваемый, полурабский колхозный труд, кровавая мясорубка и голодная пандемия войны, окончательно добившей крестьянство, сталинский террор, откровенный фискальный грабеж со стороны государства, то есть — целенаправленное (в течение многих «советских» десятилетий) уничтожение отечественной деревни, конечно же, не могли не изменить (причем — кардинально, убийственно-жестко) и образ жизни, и мировосприятие, и психологию русского народа.

Заметим при этом, что «политических» частушек (во всяком случае — откровенно критической направленности) во все советские годы появлялось сравнительно не так уж и много. Но они все-таки (что, согласимся, совсем не удивительно) «имели место быть».

Ну вот, например, про коллективизацию:

Понятно, что за такие «тексты» можно было и лагерный срок получить, а то и головы лишиться...

Примечательный эпизод в этой связи вспоминал Вятчанин, ученый-биолог и краевед Г. А. Котельников — о праздновании 7 ноября 1934 года в деревне Щенниковы (ныне Молотниковское сельское поселение Котельничского района Кировской области).

На сцене сельского клуба — президиум с председателем колхоза «Путь к социализму» во главе. В зале на скамьях — крестьяне-колхозники. На стене — портреты большевистских «вождей», из них самый большой (под стеклом) — с изображением «мудрого, родного и любимого» Сталина.

После доклада и самодеятельного концерта — танцы. Молодежь плясала истово, от души. И один здоровенный парень по имени Николай в кадрили, приблизившись к стене, как и полагалось по распорядку танца, крепко топнул ногой, а потом вдруг увидел на полу сорвавшийся со стены портрет «великого вождя» — с разбитым на осколки стеклом... Парни, будучи выпившими, поначалу этому факту и внимания не уделили, и значения не придали. Но к завершению празднования между ними, как заведено и частенько приключалось в таких ситуациях, завязалась потасовка, переросшая затем в большую драку...

По «горячим следам» всех этих событий председатель колхоза, как и положено, настрочил заявление — в райотдел НКВД, дабы там разобрались что к чему. Разумеется, не оставили без внимания и упавший портрет «отца народов». Кое-кто из земляков, кстати, осуждающе поговаривал: «Уж зачем он шибко-то так топнул ногой, даже сам товарищ Сталин не выдержал — оборвался?!»

Итог деревенского праздника подвел суд, по решению которого Николай получил два года лагерей...

Есть во всей этой истории моменты, характерные для нашего народа в целом: и свойственное только русским стремление к безусловному оправданию высших властей, и донос председателя колхоза — лишь бы самому «не погореть» (ведь кто-то может и опередить с «сигналом» — и тогда «не отмажешься»), и покорная (не холопская ли?) безропотность могучего парня, «без вины виноватого» перед государственной машиной — со всеми ее рулями, колесиками и винтиками, готового покорно снести любую (пусть самую несправедливую) кару, которую эта слепая, бездушная молох-машина ему уготовит и назначит...