Язык — это лицо народа, отличающее его от других этносов. А пословицы и поговорки — изюминки здравого смысла, золотые крупицы опыта, плоды «ума и сердца горестных замет». Они, как правило, многозначны, часто — двойственны, нередко — противоречивы, а порой просто непостижимы — до полной сути своей. Это связано с тем, что мы (в массе случаев) не знаем конкретики появления той или иной пословицы — ее, так сказать, «гнездо».
И все же они, эти жемчужины родного языка, поистине замечательны!
Конечно, их «золотой век» давно прошел — вместе с полным господством устной речи и вербальной системы распространения информации в обществе. Еще императрица Екатерина II, будучи весьма недовольна «избыточным употреблением просторечия» в своем — придворном — кругу, соизволила сочинить сатирическую пьесу — «Сумасшествие на пословицах»... Что не помешало Владимиру Ивановичу Далю через несколько десятилетий после завершения ее правления собрать более 30 000 русских пословиц и поговорок.
Пословица — и в старину, и в наши дни — это не упрощение разговора, но опора здравой логики для его участников, поддержка разумных доводов, образное оформление мыслей. Обращаясь к пословице, человек порой начинает лучше понимать ситуацию, а в сложном случае не прочь сложить и свою поговорку...
Существует определенная смысловая дифференциация: в пословицах чаще очевидны законченная мысль и четкая нотация (мораль — как в басне), а поговорка — это, как правило, просто удачный оборот речи или (неожиданное даже для автора, но вполне убедительное) сравнение.
«Ум — хорошо, а два — лучше» — это пословица.
«Ни то ни сё»; «Ни рыба ни мясо» — это поговорки.
«От ума сходят с ума» — также пословица.
«Как снег на голову» — поговорка...
Здесь, как и во множестве других русских пословиц и поговорок, опосредованно отлились, запечатлелись и вековой запас здравого смысла огромной нации, и ее исторический опыт.
Мы же из всего этого превеликого сокровища выделим лишь то, что непосредственно относится к избранной нами теме.
Итак, что же все-таки могут нам сказать пословицы и поговорки о характере русского народа? Да очень и очень многое!
«Мужик простой — что кошель пустой!» И верно: присутствует обычно в людях наших некая «изюминка», «зацепка», «непонятинка» — при всем внешнем радушии и чистосердечии («душе нараспашку»). Поэтому обманется тот, кто примет эту кажущуюся «простоту» за наивность и глупость. «Где просто — там ангелов со сто, а где хитро — там ни одного»...
В пословицах содержатся глобальные размышления и суждения — о жизненной стратегии и даже диалектике: «Живи как поживется», «Жить как набежит», «В горе сильно не горюй», «В счастье — сильно не радуйся»...
Отметим: тема самоограничения и аскетизма — одна из самых излюбленных для нашего народа. Он даже как будто и опасается внезапной и слишком большой удачи, а вместе с тем радуется — своей доле, своему «талану», собственной судьбе: «Чем молод похвалится, тем стар покается», «Много хочется, да не все можется», «Как пришло, так и прошло»...
Отсюда, между прочим, и недоверие, враждебность к любому богатству — как к чему-то изначально неправедному. Преуспевающий и знатный человек в нашем фольклоре (сказках, частушках, поговорках) подозрителен и подсуден изначально: «Мужик богатый — что бык рогатый», «Где голь берет? Бог ей дает»...
Но проповеди — это одно, а реальная жизнь — совсем другое. И вот как, скажите на милость, соотнести, к примеру, две следующие пословицы?
Первая: «Тише едешь — дальше будешь».
И вторая: «Или — грудь в крестах, или — голова в кустах».
Ответ напрашивается сам собой: да никак они не соотносятся, ибо прямо противоположны — и по мысли, и по духу. Но из них можно извлечь некую общую суть, а именно: «Любой совет к разуму хорош». То есть иногда можно сделать так — и это будет правильно, а в другом случае — поступить наоборот, и это тоже будет верно. Диалектика, одним словом!..
Не зря же человека пожившего, опытного, побывавшего в разных переделках, но сумевшего успешно выйти из них, называют в народе «тертым калачом»...
Вовсе не чужда нашим людям и зависть — во всех ее вариантах: «белая», «черная» и т. п. «Пусть у меня ничего не будет, лишь бы и у соседа ничего не было», «От дурного глаза — вся зараза»... И спору нет: именно зависть окружающих во многом реально мешала (и мешает) более состоятельным и удачливым людям в России и жить, и работать, развивая свое дело...
Русские пословицы и поговорки затрагивали весь спектр жизни человека: быт и работу, здоровье и досуг, любовь и семью... Именно поэтому в этих афористичных речениях наглядно проявился характер народа, его отношение и к окружающему миру, и к собственному бытию в нем.
Сегодня этот генератор национальной культуры перестал действовать. И связано сие прискорбное обстоятельство прежде всего с гибелью русского крестьянства — как единственной живородящей основы этой культуры.
Пословицы и поговорки вымываются из устной речи наступившего XXI века подобно снегу в жаркий весенний день. Нагрянули иной строй и темп жизни, иная — городская, индустриальная (и постиндустриальная) цивилизация. «Все эти фольклорные штучки» с точки зрения субкультуры постмодернизма, во всяком случае, — как аппендикс у человека... Но известно ведь, что после удаления сего «рудиментарного отростка» — вроде бы ненужного и даже вредного — у человека может возникнуть несколько опасных болезней: ибо ничего «бесполезного» и «нецелесообразного» в природе не бывает...
Тем же, кому наше национальное достояние по-прежнему «мило и дорого», старинные пословицы и поговорки способны поведать о многих чертах нравственной физиономии русского народа, сформированных тысячелетней его историей.
Вглядимся же и вслушаемся в эти уцелевшие фрагменты (намеки, случайные останки) ранее полнокровной и бурлящей крестьянской (в основном) жизни, столь чуждой современному человеку — и в России, и в зарубежной Европе, где духовный опыт прежних поколений, по сути, совершенно не востребован новыми генерациями общества. Условно говоря: отцам уже нечего (в сфере высокой культуры и духовности) передавать своим детям...
Остается уповать на то, что почитание и сохранение сохранившихся элементов старой культуры — как непреходящей ценности — остаются парадигмой для некоторой (пусть количественно немногочисленной) части общества, которая в меру своих сил стремится поддерживать, продвигать, развивать интерес к прошлому народной жизни.
Вот это душу и греет...
Всякое время года необходимо и любезно для русского человека. Без каждого из них он скучает, но при наступлении его ждет — также нетерпеливо — прихода следующего. Такая уж натура!..
«Первый Спас (Медовый, 1/14 августа. — В. Б.) — готовь рукавицы про запас; второй Спас (Яблочный, 6/19 августа. — В. Б.) — шапку про запас; третий Спас (Ореховый, 16/29 августа. — В. Б.) — шубу про запас».
То есть уже в конце лета — начале осени крестьяне готовились к зиме: ведь пережить ее — дело далеко не простое...
В месяцеслове В. И. Даля на каждый день приводится народная примета и соответствующая поговорка. Вполне уместно упомянуть здесь и прекрасные работы о русских пословицах, оставленные профессором Московского университета Иваном Михайловичем Снегирёвым.
Год-то в России на протяжении многих столетий был чисто аграрным (сельским), представлял собой неизменный крестьянский круговорот забот и работ. Вот об этом-то в основном и судили-рядили: «Коли курочка в Евдокеи (1/14 марта. — В. Б.) напьется, то и овечка на Егория (23 апреля/6 мая. — В. Б.) наестся»...
При этом нельзя упускать из вида, что в каждой местности на Руси бытовали собственные приметы — привязанные к «своей» погоде, к особенностям климата, рельефа, почвы; и на всей огромной территории нашей страны эти приметы просто «не срабатывают»...
Русскому крестьянину всегда приходилось быть (жизнь вынуждала) и стихийным «прогнозистом», и «метеорологом»: «Придет Илья — принесет гнилья» (про дождь в Ильин день — 20 июля/2 августа); «На Астафья (20 сентября/3 октября. — В. Б.) примечай ветер: северный — к стуже, южный — к теплу, западный — к мокроте, восточный — к вёдру»; «На Трифона звездисто (1/14 февраля. — В. Б.) — поздняя весна»;
«Федул — губы надул» (о ненастье в этот день. — 5/18 апреля)... И несть числа таким «прогнозам»...
Бывали в годовом «солновороте» дни добрые, случались (причем — нередко) и тяжелые. Но наверное, самым трудным в году считался Касьянов день (29 февраля/13 марта): «Касьян на что ни взглянет — все вянет», «Касьян на народ — народу тяжело, Касьян на траву — трава сохнет, Касьян на скот — скот дохнет».
И надо сказать, всегда находилось (и находится) немало личностей с таким вот гнетущим, темным, «лихим зраком», готовым «озевать» («сглазить») — что скотину, что молодых девок...
Отмечались, однако, и праздники, благостные для всех людей, без исключения: «На Благовещенье (25 марта/7 апреля. — В. Б.) воры заворовывают — для счастья на весь год».
Явления смены погоды в крестьянском календаре часто удивительно образны, поэтичны. Например: «Марья, зажги снега, заиграй овражки» (о весеннем таянии снега — со дня Марии Египетской, 1/14 апреля).
Смена погоды очень тонко улавливалась нашими предка-ми и как бы «пришпиливалась» ими к определенным дням церковного календаря. Попробуем вспомнить, скажем, сколько присвоено на Руси прозвищ одним лишь «большим морозам»: «рождественские» (25 декабря/7 января), «крещенские» (6/19 января), «афанасьевские» (самые лютые, 18/31 января), «сретенские» (2/15 февраля)...
Разнообразно и колористическое обозначение времен года. Лето у нас — «красное», зима — «белая», осень — «золотая», а весна — вновь «красна по благорастворению воздуха»...
Надо помнить, однако, что все народные мудрости и остроты четко привязаны к конкретному случаю. И если одна половина из этих речений утверждает одно, то вторая — зачастую нечто противоположное. А правы и те, и другие... Нелишне здесь повторить: «Любой совет — к разуму хорош»...
Точно так же неоднозначна ситуация в том, что касается традиций народной кухни. Многое здесь за минувшее столетие кардинально изменилось. Но ведь что-то (и немалое) осталось — нам в наследство. Попытаемся припомнить кое-что из этого наследия, обратив внимание не только на то, чем просто удовлетворялся пищетаксис русского человека, но также и на то, чем тешилась его душа...
«Хлеб да вода — крестьянская еда» — негусто, надо сказать. Но заметим, что хлеб тогда (чаще всего — не дрожжевой) был значительно вкуснее и сытнее.
«Щи да каша — пища наша» — это уже ближе и доступнее для нас. Учтем, однако, что исконно русские щи с капустой употребляли в старину все и всегда — и баре, и мужики, и в постные дни, и в мясоед. А «суточные», а «кислые» щи? Это же вообще — настоящий деликатес!..
Основная же и привычная еда в русских домах — «суровые» щи, приготовленные из рубленой (свежей либо кислой) капусты, преимущественно «пустые» (без мяса), затертые мукой, в мясоед забеленные молоком или сметаной, а в пост — растительным (как правило — конопляным) маслом. Это своеобразный символ родного дома, составлявший особый предмет гордости за него, подпитывавший любовь к нему и память о нем: «Хоть щей горшок, да сам большой», «Добрая жена да жирны щи — другого добра не ищи»... И совсем не попусту говорилось: «Для щей люди женятся, для мяса — замуж идут».
Можно сказать и так: домашняя пища на Руси — это основа жизни. Трактиры, кабаки (позднее — рестораны) и прочие «заведения» — это все для праздника, «загула», но не для ежедневной трапезы. Традиция домашнего питания еще сохраняется кое-где — в отечественной провинции...
Народная еда была простой, грубой, но сытной — вполне соответствующей нашему отнюдь не мягкому природному климату. В то же время в ней преобладала растительная и мучнистая составляющая, а не животная — как, например, у американцев и европейцев. К такому рациону (каши, овощи, ягоды) невольно понуждал прежде всего распорядок твердо соблюдаемых религиозных постов (а они занимали примерно полгода). Оно, однако, и полезнее для здоровья и для семейного бюджета менее обременительно...
А вот праздники у нас всегда «красны пирогами — как река берегами». Хотя и в мясоед среда и пятница считались постными днями, когда не следует употреблять в пищу ничего мясного и молочного...
Соблюдение поста считалось в прежней Руси первейшим делом — и для здоровья физического, и для спасения души. В постные дни потребляли очень много грибов — сушеных, соленых, жареных: «Семеро яств, а все — грибы». А вот на западе Европы (как и в остальном «цивилизованном» мире) грибы, как известно, всегда считались продуктом «нечистым» — «тяжелым для желудка» и даже «ядовитым»...
Впрочем, аскеза — это вообще еще одна наша национальная традиция. С одной стороны, ее можно объяснить бедностью и суровостью жизни подавляющего большинства населения. Богачи, понятно, питались намного лучше: «Богатому — ежедень праздник», «Мужик богатый гребет денежки лопатой»... В такого рода речениях, конечно же, проявляется и зависть — тех, у кого «хлеба до обеда, а щей до ужина». Так оно пребывало встарь и остается, увы, таким и в наши дни: «Иной живет в тоске, а спит на голой доске»...
Но с другой стороны, всегда было (и, к счастью, остается) немало любителей даже в самых трудных ситуациях поиронизировать, пошутить, поострословить, понасмешничать — и над окружающими, и над собой: «Богат Мирошка: живо-тов — собака да кошка», «Не беда, коли не рожь, а лебеда; а нет хуже беды, когда ни ржи, ни лебеды», «Ни дров, ни лучины — а живет без кручины»...
Самое лучшее пиво варили на Руси в марте, причем питье это было настолько крепким, что «с ног сбивало». Отсюда еще одно известное присловье: «Пить пиво — не диво, только бы с ног не сбило». А в повседневной жизни жажду утоляли чаще всего квасом: «Худой квас лучше хорошей воды».
Что же касается «хлебного вина» (то есть — водки), то это зелье распространяется в Отечестве нашем (и становится «превеликим делом» и страшным бедствием одновременно) где-то с XVI века. И. М. Снегирёв справедливо заметил по этому поводу: «Хлеб, обращенный в горячее вино, горелку, сивуху, — при изнурении подкрепляет тело русского народа среди холода, ветра и дождя, греет его кровь; в кручине веселит его сердце, так что пьет он и в радости и в печали».
Говорили в старину: «Мужик год не пьет, два — не пьет, а как бес прорвет, так и все пропьет». Так-то оно так, но, может быть, действительно: чем дальше к северу, тем нужнее человеку не виноградное вино, а куда более крепкие напитки?..
Спору нет: немало народу русского спивалось тогда (и спивается сейчас). Не на пустом месте сказано: «Кто рюмки допивает, тот века не доживает»... И все же представлять весь народ «диким сборищем пьяниц» — это или дилетантское преувеличение, или преднамеренная и злобная ложь.
Да, мы любим и соленое, и горькое (хотя равнодушны к острому и перченому). Но главная наша национальная традиция — и в еде, и в питье — умеренность, самоограничение. Наедаться и напиваться «до упора» позволялось (и удавалось) только в праздничные дни (или — что гораздо реже — «на даровщинку»). Вспомним: «Наелся — как дурак на поминках»...
Широко известно и еще одно многовековое пристрастие русского народа — к парной бане: «Баня парит, баня правит, баня все поправит», «Когда б не баня, мы бы все пропали», «Баня — мать вторая»...
Примечательно: среди множества фронтовых ужасов и «бытовых неудобств» в окопах Второй мировой войны наши солдаты, пожалуй, более всего жалели о том, что «в баньку нельзя сходить», — и пытались (при первой же возможности) прямо на передовой что-то наподобие «парилки» устроить...
И хотя самоирония русского ума, часто нацеленная против самого дорогого в жизни, проявила себя и в отношении гигиены, а значит — и бани («С грязи не треснешь, с чистоты не воскреснешь», «Грязь — не сало, потер — и отстало»), но преобладало-таки убеждение (дошедшее из Античности, но актуальности не утратившее): «В здоровом теле — здоровый дух, а чистота — залог здоровья».
Тут уж и возразить нечего...
Главным регулятором нравственной жизни людей в прошлом являлось чувство стыда. Его стремились воспитывать и культивировать в детях. А люди «бесстыжие» подвергались порицанию и осуждению: «Ему хоть плюй в глаза — все Божья роса» (нередко применялся и более сильный глагол — синоним слова «мочиться»). На что, правда, обвиняемые в «непотребстве» могли отговориться (и в различных вариантах): «Стыд — не дым, глаза не ест», «Брань на вороту не виснет».
Поощрялась нравственная стойкость человека — в горе и в радости, в нищете и в преуспеянии: «Голенький — ох, а за голеньким — Бог»...
Говорили (не без зависти опять же): «Кому счастье служит, тот ни о чем не тужит», «Не родись красивой, а родись счастливой».
Но особо-то счастью — удаче, «талану», «фарту» — не доверяли. Считалось, что все это «дается свыше» и от усилий самого человека не очень-то и зависит: «Счастливым быть — никому не досадить», «С твоим счастьем — только в бор по грибы», «Наше счастье — вода в бредне».
Впрочем, иногда — отчаянно рискуя или оказавшись в нужное время в нужном месте — можно и собственными силами кое-что ухватить: «Либо сена клок, либо — вилы в бок».
От чужих людей помощи или ответного дара чаще всего не допросишься и не дождешься: «Как тонут — так топор сулят, а как вытащишь — так топорища жаль». В общем: «Каждый — сам за себя, один Бог — за всех».
Вполне закономерно, что речений про горе-несчастье намного больше, нежели оптимистических суждений: «Таков наш рок, что вилами в бок», «Мой талан съел баран», «Беда беду накликает», «Счастлив бывал, да бессчастье в руки поймал».
Такие и подобные им высказывания как бы еще более укрепляют убеждение человека в том, что приход к нему счастья (либо несчастья) — дело почти случайное, непредсказуемое: как гроза с ливнем — не предугадаешь... Этот невероятной мощи фатализм — природный, стихийный — всегда жил в народе: «Чему быть — того не миновать».
Но — как и во всем другом — здесь также присутствовало то, что «шло вразрез» (своего рода «диссидентство»): «Горю горюй, а руками воюй», «Глаза боятся, а руки делают». Люди были во все времена очень разные: кому-то одно пригодится по жизни, кому-то — совсем иное... Но и в горе-нужде русский человек пытался улыбаться, находя даже в ущербных для себя ситуациях какие-то прибытки: «Собака пропала — цепь освободилась».
Иначе говоря: живи, как живется, — и будь, что будет!..
Память о древнеязыческих временах сохранилась лишь в немногих бытующих до сих пор поговорках: про «лад», «леших», «щура» («чура»): «Не надобен и клад, коли у мужа с женой лад»... Вспомним, что именно Лада (богиня весны у древних славян) почиталась нашими прапредками как покровительница любви и брачных союзов.
Ну а великое множество рассыпанных по разным фольклорным «жанрам» (поговорки и пословицы, гадания, заговоры, песни, частушки) упоминаний «на лирическую тему» — яркое свидетельство тому, что ранее на Руси выбирали спутников жизни, заводили семьи отнюдь не «с бухты-барахты» (как — зачастую — в наши дни), а после серьезной предварительной подготовки, с большим тщанием и поиском «оптимальных вариантов».
Ведь все, что находилось в семье и вокруг нее, составляло огромную (если не основную) часть жизни человека: «Кому на ком жениться, тот для того и родится», «Дочку замуж выдать — не пирог испечь», «О-хо-хо! Бабы каются, девки замуж собираются».
Конечно, случались и тогда «браки подобные смерти»: «Судьба придет — руки назад привяжет»; «Суженого и на коне не объедешь». А отсюда уже — выход на гадания, обереги и (не в последнюю очередь) — на всякую нечистую силу: колдунов и ведьм, леших и домовых, русалок и чертей...
Вот потому-то (особенно — на Васильев день, 1/14 января) и принимались девушки столь азартно «загадывать на женихов»: лили в воду расплавленный воск (олово, свинец); выходили на перекрестки дорог; обходили вокруг проруби; смотрели на звезды (какая и где упадет); клали кое-что «заветное» под подушки; подвешивали на ночь в сарае гребень... Да много чего прочего и разного делали...
Ну а про «вещие» сны сколько разговоров было: «На печище — котище, по полу — гусыня, по лавочкам — лебедки, по окошечкам — голубки, за столом — ясный сокол»...
Не боясь показаться «несовременными», признаемся: именно вот этой зачарованно-сказочной (и почти утраченной) жизни русской души жаль сегодня более всего! Все это ушло в небытие — и напрочь. Городская «цивилизация» немилостива к «рудиментам» крестьянской мифологии...
Удивительно, однако, что никуда не исчезла — при полнейшем рационализме нашей жизни — бытовая суеверность народа. Как и в древности, при виде черной кошки скрещивают пальцы и/или сплевывают за левое плечо. Студенты — перед «опасным» экзаменом — кладут себе в обувь (под пятку) монету (желательно — «пятак», ныне, увы, упраздненный). Старики (да и не только они), спускаясь утром с кровати, стараются первой поставить на пол правую ногу. Перед большим путешествием и после него многие ставят в церкви свечу. На поминках по усопшему непременно выставляют специально приготовленные блины. В поминальные дни («родительские субботы») на кладбищах — полно людей, ухаживающих за могилами родных и близких. Маленьких детей-«ревунков» по-прежнему носят к «бабкам»-знахаркам — «заговаривать от сглаза и порчи». Все так же любимы на праздничных столах холодец и рыбные пироги; готовятся (среди общей массы) отдельные «особые» пельмени (с тестом вместо мяса — «на счастье»); разламывают куриную косточку — «дужку», гадая — на чьей же стороне будет удача?..
То есть какая-то незримая ниточка связи с прошлым миром жива. Вот только запрятана она так глубоко в души человеческие, что и не найдешь с ходу...
Извечно теплилась (и теплится) — в душе (в подсознании, в «подкорке» — как угодно) человека вера в то, что «за Богом — молитва, а за царем — служба не пропадет».
Конечно же, повседневная жизнь куда шире и сложнее любых прописей и нравоучений: «Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься»... Но исход-то — при любом раскладе — один, и помнить об этом надлежит до последнего земного вздоха: «Ни хитру, ни горазду, ни убогу, ни богату — суда Божьего не миновать», «Все под Богом ходим!».
Он в крови народа — этот стихийный деизм...
Страна у нас — вплоть до середины прошлого столетия — была сугубо патриархальной. Поэтому и в фольклорных речениях роль мужчины — хозяина в доме — чрезвычайно значительна. Причем многое здесь нам уже понятно плохо или непонятно вообще; например: «Хозяйский глаз желтей червонца»...
Но как только женщина превратилась из домохозяйки в работницу на производстве — так и пришел конец абсолютной власти мужа в доме. Случилось это как раз к середине XX века. И тут же появились на свет новые изречения: «Жена без грозы — хуже козы», «Раньше мужики баб били, сейчас — наоборот»... Впрочем, и у наставления «Люби жену, как душу, а тряси ее, как грушу (бей, как шубу)!», хотя ситуация вроде кардинально поменялась, последователи еще имеются, и их немало...
Претерпела существенные изменения и роль родителей в семье. Раньше непреложным правилом было: «Живы родители — почитай, померли — поминай». Ныне отношения между поколениями, мягко говоря, многовариантны и очень зыбки. Ограничивать детей в чем-либо одной родительской властью крайне сложно — практически невозможно, ибо с точки зрения современной ювенологии «родительская воля заводит в неволю»... В этих условиях все более актуализируется старинная народная поговорка: «Маленькие детки — маленькие бедки, а большие детки — большие бедки»...
Конечно, всегда особыми были (и остаются по-прежнему— в большинстве случаев) отношения между матерью и детьми: «Материнская молитва со дна моря вынимает»... Но и здесь современная жизнь преподносит все больше исключений из вековечных правил и установлений...
Намного ослабли и столь почитаемые прежде связи между родственниками — близкими и дальними. Тесными остаются (да и то не всегда) отношения лишь внутри «малой» семьи, а вся широко разветвленная ранее система родства безвозвратно рухнула. Регулярное и теплое в прошлом общение с двоюродной родней (братьями и сестрами, дядьями и тетками, дедушками и бабушками), шуринами и золовками, сватами, кумовьями и прочими категориями «свойственников» кануло в Лету. А ведь как оно было — и в недальние еще времена: «Кто мне сват — тому и рад», «Русский человек без родни не живет». Правда, слишком отдаленную родню и тогда не очень-то жаловали: «Седьмая вода на киселе»...
И все же какая-то тяга к «семейственности», «общинности», приверженность родовым связям (нередко переходящая в то, что на языке политологии именуется «непотизмом») осталась у русских и по сей день. Посещая любую европейскую столицу, вы непременно обнаружите там русское землячество — со своими периодическими изданиями (бумажными, а с недавних пор — и электронными), со своим тесным, хотя и несколько душным, внутренним мирком, со своими традициями и праздниками, дружбами и распрями, пристрастиями и сплетнями. Жениться здесь принято тоже, как правило, на «своих»...
Кстати, и в Москве еще не так давно создавались (по разным, нередко конъюнктурным соображениям») свои этно-региональные землячества: «казаков», «вятчан», «сибиряков» — и прочая, и прочая, и прочая...
Очень много значило в старину добрососедство: «Не купи дом — купи соседа». И верно: ведь волей-неволей, а придется, глядишь, рядом «весь век вековать». Поэтому счастливы те, кто жили с соседями «душа в душу».
Тогда, впрочем, традиции взаимоподдержки преобладали в народе. Это сейчас (как следствие бурного расслоения общества — в духе «дикого» капитализма) все более распускает свои метастазы холодно-равнодушный ко всему окружающему индивидуализм.
А желающих «половить рыбку в мутной воде» с избытком хватало во все времена: «Не помнит свинья полена, а помнит, где поела».
При этом и для зависти нет ни препон, ни оград: «Злой плачет от зависти, а добрый — от жалости», «На чужой каравай рот не разевай, а свой затевай!» Последним изречением, кстати, частенько «осаживали» тех чересчур назойливых ухажеров, что «пускали слюни» при виде чужих жен и невест.
Ну а вокруг праздничного (да и просто домашнего) застолья сложился целый комплекс фольклорной афористики. Ведь душа семьи не просто отражалась, но и жила именно в домашнем обеде. А тут уж: «Что в печи — все на стол мечи!»
Хлеб-соль — это святое! А в долгом застолье возникали и душевная приязнь, и доверительный разговор... И очень горек упрек тому, кто забывает эту прежнюю «хлеб-соль» (то есть — «приятельство», «дружбу», родство).
Немало присловий (зачастую, правда, диаметрально противоположных по смыслу) посвящено винопитию: «Кто празднику рад, тот до свету пьян», «У праздника два невольника: одному хочется пить, да не на что купить; а другого потчуют — да не хочется пить»... При этом считалось негожим «злоупотреблять» отдельно от «общества» (в одиночестве либо «где и с кем попало») и не по праздничным (выходным) дням: «Кто пьет один, тот пьет с дьяволом», «Пей за столом, да не пей за столбом!».
Неплохо бы сейчас почаще вспоминать и те народные поговорки, в которых осуждаются злопамятство и мстительность: «Тому тяжело, кто помнит зло», «Кто старое помянет — тому глаз вон», «Добрые люди бранятся на весь мир, а побратавшись — сойдутся на добренький пир», «Сходись — бранись, расходись — мирись!»...
Нашли свое отражение в фольклорном наследии и такие отличительные черты народной жизни, как экономность и умеренность в пище и одежде, простота и неприхотливость в жилище: «Не до жиру — быть бы живу», «Копейка рубль бережет», «Всех денег не заработаешь», «Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою», «По одежке протягивай и ножки», «Ешь — не наедайся, пей — не напивайся, вперед не набивайся, назади не оставайся». Тут ведь — целая жизненная философия умеренности, не показное, но подлинное торжество здравого смысла.
Еще одна характерная особенность русских — склонность к насмешке, иронии («подковырке», «подначке»): чаще, впрочем, добродушной, нежели злой, а тем более — злобной. Но здесь, как и во многом другом, всегда ценилась мера: «Умей шутить, умей и перестать», «Над кем смеешься, тот над тобой поплачет», «Хорошо смеется тот, кто смеется последним», «Шутил Мартын, да свалился под тын»... Про тех же, кто меры не знал, говорили: «Ради красного словца не пожалею ни мать, ни отца!»
Осторожность, стремление не обидеть других «негожим» словом (не всегда, кстати, реализуемое), оглядка на окружающих — все это делало русский народ своеобразным «стихийным коллективистом». И эту «эксклюзивную» его особенность многие на Западе воспринимали (и воспринимают) как некую «ненормальность», «ущербность», «недоразвитость». Между тем даже в известном присловии — «Попал в стаю: лай не лай, а хвостом виляй» — содержится нема-до позитивного смысла, а именно: нацеленность на преодоление заносчивости (в любых ее проявлениях), неоправданного и неуместного порой индивидуализма, на совместные усилия и труд — в полную меру и силу...
Многие полагают, что русский человек слишком уж «затрачивается» на борьбу с самим собой — рефлексию и «самоедство», без которых его самоотдача (а следовательно — и достижения) была бы гораздо значительнее. Отразилось это и в поговорках, к примеру: «Человека точит не работа, а забота».
Пусть так, но зато и мстительность (выстраданная и долгая — в духе графа Монте-Кристо) вовсе не в характере нашего народа. В нем исстари существовало поверье, что зло, накапливаясь в человеке, — его же самого и «порвет»: «Господь долго терпит, да больно бьет».
Ну а главная нравственная опора — все же в самом человеке: «Живи просто — проживешь лет со сто!»