В России «от тюрьмы да от сумы» никому зарекаться нельзя. Судьба может любого человека здесь удивительно быстро вознести на гребень жизненного успеха, но затем столь же неожиданно сбросить в «бездну ничтожества»...

Правда, большинство «обыкновенных» людей, руководствуясь здравым инстинктом выживания, вовсе и не желают «вознесения к вершинам».

Как пел Булат Окуджава:

Приходящие, как правило, с годами опаска, осторожность в «играх» с судьбою помогают многим избежать тюремных застенков и лагерных бараков. Но все же — миллионы побывали, а сотни тысяч и ныне пребывают там: в «местах не столь отдаленных»...

«Береженого Бог бережет, небереженого конвой стережет», — гласит народная мудрость. Но ведь «мир заключенных» и «мир вольных» — это два сообщающихся сосуда. Бывшие «зэки», как водится, чаще всего возвращаются из неволи в родные места, в свою социальную среду, принося в нее (пусть и опосредованно) многие особенности «тюремно-уголовной» жизни, которые проникают каким-то (но весьма внятным) образом и в речевое общение, и в сферу быта и бизнеса, да и вообще — в умы и сердца людей, особенно — подростков, молодежи...

В «сталинские» годы значительная часть населения страны «сидела», но ведь другая-то (и немногим меньшая по количеству) часть того же населения строчила на первую доносы, а третья — охраняла первую: в лагерях, тюрьмах, ссылке...

Завелось превеликое множество людей, которые либо уже «сидели», либо могли «сесть», либо еще «сядут». Основная масса «сидельцев» (в середине прошлого века и ныне) — не уголовники и не «политические», а так называемые «бытовики». Ведь наше «зубодробительное» законодательство карало (и карает по-прежнему) лагерным сроком и за самые, казалось бы, незначительные правонарушения: раньше — за невыход на работу, хищение колосьев с колхозного поля и т. д., теперь — за кражу хлебного батона, семейную ссору и т. п.

Мой дядя замечательный был человек (царство ему небесное!), но в конце 1940-х годов тоже угодил-таки «под срок». Дело случилось так. Выпивали они с мужиками в родной своей машинно-тракторной станции — и «не хватило»! Пошли на местный рынок, продали пару запчастей — и «добавили». Все вроде «путем»... Но кто-то (может быть, из этой же пьяной компании) донес «куда следует». И отмотали всем собутыльникам (дяде — в том числе) по лагерному «пятаку» — в полном соответствии со зловещим Указом от 1947 года («четыре шестых») — за «хищение общественного имущества» (статья 3). И надо сказать: легко отделались мужики — дело могло обернуться и полновесной «двадцаткой» (статья 4)...

Помню также, как (уже в начале 1960-х годов) едва не «сел» мой отец. Он работал шофером и однажды немного «подкалымил»: подвез дрова — с берега реки к дому знакомого мужика... Тот заплатил отцу три рубля... А между тем — дрова-то оказались «казенные»: какой-то там организации... Мужика отдали под суд, но временно не арестовали (взяли подписку о невыезде — на период следствия)... Мать долго и гневно умоляла отца сходить вернуть эту злосчастную «трешку». Тот сначала отказывался: мол — стыдно... Но в конце концов все же сходил — и отдал «криминальный приработок»... А в судебном заседании на вопрос: «Не получал ли он денег за перевозку дров?» — чистосердечно ответил: «Нет!»... В итоге: мужика посадили, а отец остался на свободе — подфартило...

«Залететь по Уголовке» (статье Уголовного кодекса) можно (и так оно было во все времена) очень легко: из-за драки, ссоры, «по пьяни», да и просто — по недоразумению...

Вспоминается ужасная история (из того же начала 1960-х годов), совершенно потрясшая мое детское воображение.

Жили напротив нашего дома в родном селе двое стариков (лет под шестьдесят, как я сейчас думаю) — муж с женой. А сын у них «мотал срок» в лагере где-то на Севере — как «мелкий хулиган». И вот надумал отец навестить сыночка: поехал «на свидание», повез (для «передачи») кое-что из еды и одежды... Да так и не вернулся: его зарезали — прямо в лагерном сортире... По слухам, «сынишка» (мужик лет тридцати) вчистую проигрался на «зоне» в карты и (за неимением ничего другого) поставил на кон жизнь отца родимого — чтобы все разом отыграть... Но опять проиграл!..

Вот такие ужасы-кошмары рассказывали люди...

А через квартал от нас (на углу) жила тетя Аня — чрезвычайно добрая, приветливая бабуля-инвалидка: у нее не было одной ноги и она ходила на костылях. Светлее, радушнее человека не было на селе!.. Работала тетя Аня в войну вместе с моей мамой — на базе хлебопродуктов. Законы тогда были драконовские, а голод — страшный... И вот однажды у нее — при осмотре на выходе с базы после работы — охрана обнаружила в карманах горсть зерна. Дело «ясное»: в лагерь! Там работала на лесоповале, на погрузке — вручную закатывала бревна-баланы на железнодорожные платформы, и как-то (может быть, от неосторожности, а скорее — по усталости) попала под поезд — так и потеряла ногу). Освободилась досрочно (по инвалидности), вернулась на родину, но родители к тому времени уже умерли: жила одна, получала нищенскую пенсию, сама обрабатывала небольшой огород, ухаживала за ним, с него кормилась... Повторюсь: более благожелательного человека — к соседям и знакомым — я на нашей улице не встречал...

Не понаслышке знакомые с историей Отечества знают: в царской России сроду и на протяжении столетий не было такого невероятного числа арестованных, посаженных, расстрелянных государством, как в десятилетия коммуно-советского тоталитаризма.

Оступившихся — «нещастных» — на Руси жалели. Существовала традиция народной помощи — и «кандальникам», и прочим «сирым-убогим».

Вспомним, как у того же Сергея Маркова:

В России XX века появились миллионы «кандальных» и «каторжных» — вместо не столь уж многих тысяч при «царе-батюшке». Тогда в ходу была даже своеобразная молитва — «Невольничья милосердная»:

Ныне сочувствия уже не хватает: оно испарилось куда-то. Да и опыт массового «расчеловечивания», обретенный в минувшем столетии, невероятно изощрен, чудовищно эффективен и потому дьявольски привлекателен — для всякого рода современных «модернизаторов»...

Но в глубинах русских душ жалость к «падшим», сострадание, милосердие по отношению к ним — неистребимы. Дай только срок!..

И потом: для каждого россиянина в прошлом веке «серьезные» неприятности — в виде лишения свободы — не маячили где-то за горизонтом, а присутствовали всегда и везде, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Поэтому многие относились ко всему этому фаталистически: чему быть — того не миновать!

Вместе с тем уголовные повадки всякой там «отсидевшей» мелкой «шушеры» (развинченная походка, наколки-татуировки на видных местах тела, «блатной» говор, «выеживание» на людях и т. п.) — вызывали явное и общее неодобрение.

«Ничего чужого не возьму, но и своего ничего не отдам» — вот такой «принцип поведения» исповедовался, практиковался, одобрялся и поощрялся моими земляками...

Если же говорить о «лагерном населении», то в любой колонии человеку, впервые попавшему туда, ее обитатели покажутся внешне очень похожими: лицами, одеждой, манерой держаться, речью... На самом же деле внутри любого «пенитенциарного учреждения» (колонии, тюрьмы, поселения) всегда царила и сохраняется поныне жесткая иерархия — по кальке замкнутого в себе средневекового сообщества (ордена крестоносцев, монастырской братии и т. п.).

Права и обязанности любого члена внутри этого социума зависят от того, к какой группе (категории) заключенных он принадлежит: «духарик» существенно отличается от простого «мужика», «битый фраер» — от «блатного авторитета» — и т. д.

Все здесь — в соответствии с неписаным, но жестко соблюдаемым законом «малой зоны», дублирующим (в общем и целом) нравы и обычаи «зоны большой» — сложившегося в 1920–1950 годах «советского социума» с его «центровым брендом»: Главным управлением исправительно-трудовых лагерей ОГПУ-НКВД-МВД СССР (ГУЛАГом), а беря шире — всей уголовно-карательной системы.

Мир этот суров, немилосерден и сложен. И постичь все его «детали» и «тонкости» возможно лишь изнутри.

Так полагает Игорь Губерман — российско-израильский сочинитель, известный прежде всего своими знаменитыми афористическими четверостишиями — «гариками». Он знает, о чем говорит: в начале 1980-х годов «отмаял» пять лет в сибирских лагерях — за «спекуляцию»... А в упомянутых им «душевных погребах» вся нация — как на юру: и этнопсихология, и менталитет — и т. д., и т. п.

Проводившаяся в стране на протяжении десятилетий политика «искусственной криминализации» породила и такой социальный феномен, как симбиоз профессиональной преступности и органов правопорядка, которые недаром получили в народе меткое наименование «правохоронительных».

Можно не соглашаться с теми, кто считает, что на рубеже старого и нового тысячелетий в России произошла «великая криминальная революция», но нельзя не видеть, что позиции современного организованного криминала, корни которого берут начало в «университетах» ГУЛАГа, за последние десятилетия существенно укрепились во всех сферах отечественного социума — и в базовых, и в надстроечных его структурах.

Мы до сих пор лишь приблизительно представляем себе масштабы и параметры этого явления. Серьезные и детальные исследования по этой проблеме отсутствуют...

И в связи с этим все чаще всплывает в памяти высказывание замечательного мыслителя Георгия Петровича Федотова, который провидчески утверждал: все исторически обоснованные процессы русской жизни протекают с такой разрушительной яростью, с таким «запросом», что и под конец не знаешь, через столетия не знаешь, что это — к жизни или смерти?..