Во всяком этносе слово, речь человека неразрывно связаны с его мимикой и жестами. Русская жестикуляция, как мне представляется, довольно скуповата — по сравнению с южными народами, но все же и выразительна, и энергична. У сельского «простонародья» она поярче, у городского населения — минимизирована и более стерта, что ли... Люди сами как бы сковывают какими-то незримыми внутренними путами свои руки и ноги, рот и щеки, глаза и лоб...

Но любые разговоры (тем более — хороводы, пляски, частушечные перепевки и т. п.) в крестьянском быту немыслимы без самой энергичной жестикуляции: взмахивание и битье руками по бокам (в знак удивления), топание ногами (гнев), охватывание ладонями головы (горе, отчаяние), демонстрация кулака или «комбинации из трех пальцев» («кукиша» — при ссоре), разведение рук в стороны (знак радушия, теплого приема), пожимание плечами (выражение неопределенности, непонимания), скрещивание рук на груди или сцепление ладоней на поясе (молчаливое неодобрение), открытие («разевание») рта (уважительное внимание к собеседнику), показ поднятого вверх большого пальца на правой руке (восторженное одобрение, восхищение), покачивание головой влево-вправо (сомнение или отрицание), то же самое, но — взад-вперед (согласие)...

Все это самым тесным образом привязано к контексту речи, беседы, разговора. Так что человек (вполне может быть) ничего и не скажет, но его позиция в общении — яснее ясного...

Так и вижу, как девушка в плясовом кругу, топнув ножкой («дробя»), выкидывает вперед одну руку, а другую держит на поясе, показывая при этом в сторону «ухажера-неудачника» — того самого, которого и грозится «бросить». Реакция мгновенная: обида у адресата частушки, но смех, шутки, веселье — среди всех остальных окружающих. Они спаяны воедино общей мимической ситуацией...

При диалоге либо монологе человек обязательно иллюстрирует живые образы своей речи соответствующими жестами. «Вот та-а-акую щуку поймал!» — и широко разводит руки. «Тащу ее, тащу, а она бьется на блесне...» — и руки сжаты, словно продолжают крепко-накрепко держать удилище спиннинга...

На удивление диалогично рассказывала мне о своей жизни в военное лихолетье одна вятская старушка: слова ее словно отскакивают от собеседника, а она мечет их в него снова и снова; при этом руки, голова, лицо у нее — в непрестанном движении.

«В войну не давали нам покоя: только одно — работа! Ни есть, ни пить, ни спать! Хуже этого уж не было. А давали — хоть бы грош?! Самое обидное, что нам-то — ничего. Хоть себя продай, а отдай налоги. Чем нам платить-то? Раньше лен-то изломаешь и продашь. Скот еще не держали. Кормить нечем. Корова была сначала у нас. Отаву косили в августе — ночью. Вынесем траву на свое поле (с лугов другого сельсовета). Наш председатель найдет эту траву: знает, что это бабы косили, так назначь человека — пусть увезет хоть в свой колхоз. Нет! Он им (соседям. — В. Б.) траву обратно отдавал. Вот так коровку-то держать!..

А рассказать ли, как нас в колхоз загнали? Бедняки-то — лодыри, скот не держат, ничего у них не росло. Как Советская власть стала, давай землю делить. По жеребьям — выгодно ли? Я раз на поле говорю одному: «Федор, выпряги мерина — он еле ходит. Пусть травки пощиплет хоть!» А он мне: «А сдохнет — так отдохнет!»...

Почему бы не держать им четырех коров? У нас-то на девятерых — пять коров. По себе жили. Косили — по скотине...

Лошадь не кнутом, а овсом везет. Вот я бедняков-то и не ценю...»

А сколько было слез?! Плакали и от горя, и от радости.

Вот что, например, рассказывала мне крестьянка А. В. Утемова (1916 года рождения) о том, как она встретила известие об окончании войны: «Потом и война, наконец-то, закончилась. Я в контору (колхоза. — В. Б.) пришла, а там у всех на глазах слезы. Ревут все. Бабы друг за дружку хватаются. Говорят: «Вот у людей-то мужики домой вернутся, а нам-то кого ждать? Убили ведь наших-то!»

Вернулись у нас с войны только пятеро человек на все село. Остальных поубивало, а кто и без вести пропал...

У меня мужик тоже вернулся. Я тогда быка взяла и навоз возила на огород. Увидала, что он идет по дороге, — возню бросила, забегала, засуетилась... Бык у меня в вожжах запутался... Радуюсь, бегаю... А он (муж. — В. Б.) говорит: ⁴⁴Ну, чего забегала? Не ждала, что ли?»...»

За последние полвека количество находящихся в обращении жестов резко уменьшилось, происходит стандартизация их — под общепринятые нормы. Национальная «изюминка» вымывается...

Вспоминая фронтовые будни, бывший рабочий С. С. Невиницын рассказывал мне: «После боя опять радостно становится. Смех начинается. Друг над другом подтруниваем: «А ты-то бежал, как руками махал — ровно ворон крыльями!» — «А ты-то, когда «Ура!» кричал, такую рожу скривил — чуть рот не порвал!» — «А ты бежал, как заяц, и все оглядывался!»

В наше время жест из речи заметно вытеснен: это — общемировая тенденция, связанная, очевидно, с научно-технической революцией, унификацией образования и воспитания.

Ну — где сейчас площадной театр (скоморохи, «Петрушка», мистерии, фарс, «дель арте» и др.), в котором жест вообще был равен слову?..

Или: еще в середине прошлого века при детских ссорах малыши часто показывали друг другу «кукиш» («фигу») со словами «накось, выкуси!» При угрозах (и малые, и большие) сжимали руку в кулак, потрясая им перед носом противника. Ныне — это уже далекое прошлое!..

Но при всем этом в русской речи жест по-прежнему остается самостоятельной знаковой системой — со своей внутренней структурой и смысловой нагрузкой.

В прошлом же для русских весьма значительной (и даже насущной) была связь жестикуляции с православной обрядностью. Заходя в дом (об этом уже говорилось ранее), крестились на «красный угол», произнося трижды: «Господи, помилуй!» Поклоны отдавались не только головные (кивок), но и поясные, и земные. Через левое плечо плевали три раза. Рот при зевании крестили: чтобы «нечистый дух не залетел». Ну и многое другое — в том же роде...

В позднесоветские времена, когда церковь оказалась почти полностью раздавленной всей мощью атеистической государственной машины, православная жестикуляция вроде бы ушла из обыденной жизни. Меня, например, крестила бабушка — годовалым младенцем, но воцерковленным я себя не считал (до поры до времени), в храм не ходил и, будучи уже студентом, на тайном крещении племянницы (в 1975 году) не смог (как «крестный отец») правильно осенить крестом лоб. Старый батюшка, осердясь, взял мою руку и, крепко сжимая ее, трижды сам перекрестил меня...

К слову: в те поры за «участие в религиозном обряде» можно было легко «вылететь» из комсомола, из партии (а также с учебы или работы), если бы какой-нибудь «идеологически подкованный» и «политически бдительный» гражданин направил соответствующий «сигнал» о такого рода «грехопадении» в «компетентные органы»...

И все же в массе людской о православии тогда не забывали и относились к нему, я бы сказал, этнически: как к неотъемлемой составляющей русской национальной культуры, с которой борется безбожная власть.

Хотя в храм свободно ходили только старушки пенсинерки. На большие религиозные праздники (Рождество, Пасху, Троицу) возле единственной церкви в нашем городе устраивали дежурство милиции, чекистов, оперотряда, штатных работников партийных, комсомольских, советских органов — от районных до областных. Иногда не ленились переписывать всех (кроме бабушек), пришедших на празднование...

Постепенно православие приобрело у нас сугубо этническую окраску, хотя в исконно русских областях (в том числе — и в Вятке) служило немало священников родом из Западной Украины (Подолья, Галиции, Закарпатья). Там православная вера стояла тверже, и многие юноши в послевоенные десятилетия пополняли собой духовные семинарии, а затем — ряды пастырей духовных...

Надо сказать и о том, что русский человек более раскрыт и доверчив по отношению к своему, хорошо знакомому микрокосму (семье, товарищам по работе, соседям) и порой максимально закрыт для «чужих», незнакомых людей. Так что и жестикуляция, обращенная внутрь родного мира, более богата, а ориентированная вовне — гораздо скупее.

Всегда считалось (и негласно считается до сих пор), что человек должен вести себя в соответствии со своим внутренним достоинством, служебным чином и общественным статусом, временными полномочиями и т. д. В старинной русской поговорке едко высмеивается несоответствие чина и поведения человека: «Был архиерейский посол, а брал собачий мосол»...

И конечно же, человеческий жест, мимика, темперамент, энергетика — все это сугубо индивидуально. Разброс вариантов здесь весьма и весьма велик. И огромнейшее множество жестов, норм поведения заимствуется человеком бессознательно — у родителей или из воздуха своей эпохи.

(В «щадящем» варианте частушки последнее слово заменялось на «сватают»)...

Впрочем, каждое поколение непременно (а иногда — и кардинально) видоизменяет жестикуляцию — «подгоняет» ее под себя. Новое время — новые песни!..