В 1970-е годы, когда я был студентом университета, в комнате нашего общежития беспрестанно звучал магнитофон — с записями песен В. Высоцкого, Б. Окуджавы, многих других известных и малоизвестных бардов, а также «подпольных» и даже официально запрещенных музыкальных групп. Мое внимание привлек ансамбль незрячих музыкантов из Курска: он так и назывался: «Слепые курские соловьи» (руководитель, солист-вокалист, баянист — Александр Михель). И дело совсем не в том, что их самодеятельный альбом был насыщен «ненормативной лексикой» (проще говоря — матом), а темы песен нередко выходили за рамки приличия. Меня более всего «зацепил» один из центральных треков этой группы — под условным названием «Русское слово»:

И далее говорится о том, что в самую трудную минуту жизни, когда уж и надежды нет ни на что, русский человек обопрется на «ядреное словцо» — и выдюжит:

Стало расхожим утверждение, что, дескать, русские матом не ругаются, они на нем разговаривают. Не могу с этим согласиться. Мне все же думается (и это убеждение с годами крепнет), что в народном быту обсценные (матерные) слова вовсе не были (и не являются) «обязательной» частью повседневной речи. Мужик мог (и может) крепко ругнуться: с горя, от боли или от досады, в какой-то внезапно возникшей неприятной ситуации; но никогда не позволялось (и не позволяется) «в обществе» делать это постоянно — в ущерб собственному достоинству и уважению к окружающим людям. Ну а для женщин (и в деревне, и в городе) — это вообще дело немыслимое!..

Короче говоря, русский мат — это «обратная сторона» речи («темная сторона луны»), проявляющаяся лишь в исключительных обстоятельствах (при «форс-мажоре»)...

Замечу к слову: никогда не ругались дома мои родители, не слышал я в детстве «грязных слов» и от соседей, и от других знакомых людей старшего поколения...

Мат стал «неотъемлемым атрибутом» общения городских маргиналов: рабочих окраин, «фэзэушников», «пэтэушников», «лимиты», люмпенов, ворья и проституток, бомжей и нищих. Демонстративно и обильно сквернословят юнцы («тинейджеры») обоих полов, желающие самоутвердиться...

Хотя, надо признать, ругнуться сгоряча (от острой боли, в пылу ссоры или драки) — дело вполне обычное для русского человека, вне зависимости от его социального статуса...

Не брезгуют матом и большие начальники: гражданские и военные, полицейские и армейские — от прапорщика до генерала...

Немало «сорных» слов в речи каждого человека, иногда — это даже некая его «изюминка». В моем родном селе один слесарь вставлял в каждое предложение своеобразное присловье: «Братко ты мой». Вскоре все забыли настоящее имя этого односельчанина, а называли его именно по знаменитому присловью. Помню, как я хохотал, когда при мне перечисляли гостей на свадьбе и среди прочего объявили: «Были еще «Братко ты мой» с братом»...

Один мелкий начальник, ругаясь, приговаривал: «Епишкин пистолет», другой постоянно произносил: «Забодай тебя комар!»...

В 1970–1980-е годы вошло в привычку всеобщее употребление словца «блин» — в качестве междометия недовольства, при этом в массе своей люди и не подозревали, что это отнюдь не безобидное ругательство пришло из так называемой «фени» (блатного, криминального говора)...

А сколько остроумия содержали в себе студенческие вирши, начертанные (а иногда — и вырезанные) на столах в учебных аудиториях!

«Низы» русской речи (как, наверное, и всякой иной) подпитываются из жаргона разных общественных страт, любой профессиональной среды (рабочей, студенческой, уголовной, чиновничьей, армейской, «чекистской» и т. п.).

Социальные взрывы и гуманитарные катастрофы в XX веке перемололи все старые сословия и группы нашего общества в нечто совершенно невообразимое, но при этом — более-менее унифицированное и монолитное. Так некогда зеленое, гибкое (словом — живое) дерево в результате различных тектонических и геологических процессов превращается в твердый, монолитный (но, увы, — безжизненный) каменный уголь...

Образно мне все это представляется в сюрреалистическом формате: гигантский костер, над которым помещен огромный чугунный котел, где кипит и плавится человеческая масса (классы, сословия, слои, группы российского общества), булькает, исходит бурлящей пеной. А над котлом стоит с огромным черпаком товарищ Сталин — и сосредоточенно, внимательно перемешивает варево, подымая пласты снизу вверх, а верхние слои перемещая вниз: дабы все содержимое котла понадежнее перекипело и переплавилось...

А в результате большевистско-сталинских людоедских «экспериментов» (по терминологии марксиста-теоретика Александра Александровича Богданова — «социально организованного опыта») огромные срезы народной жизни ушли в небытие. Где крестьянская изба — с ее лавками и «красным углом», середой и подпольем, тысячью вещей, живших в сознании и речи русского человека? Эти вещи, а за ними и сопутствующие им слова навсегда исчезли из родного языка...

Сгинули чистые краски жизни, ее незамутненный колорит — как и открытость чувств, искренность слез, радостей и огорчений...

Ну кто сегодня различит солового коня от буланого, каурого — от пегого? А ведь эти (и подобные им) десятки цветовых оттенков питали не только язык, но и душу сельского человека...

Почти то же самое происходит и в городе. Изменился не просто быт — с ног на голову поставлены прежние жизненные представления и нравственные приоритеты: вера, надежда, любовь, семья, карьера...

Вполне может быть, что суть дела заключается в развитии и влиянии процессов унификации, свойственных всему постиндустриальному миру, который стремительно продвигается уже в эпоху так называемого «шестого технологического уклада» — господства информационных и нанотехнологий...

Путь так. Но при этом, к несчастью, пространство родной речи сужается подобно «шагреневой коже», и главная причина тому вовсе не в «заимствовании» и «экспансии» чужестранной лексики.

Наша речь становится тусклой и бесцветной прежде всего постольку, поскольку лишается своих природных корней, питательного субстрата веками складывавшейся бытовой среды. И вполне можно понять нынешних «городских» стариков, которые всей душой жалеют свое деревенское прошлое, свою утраченную речь.

Бывшая колхозница А. В. К-ва в беседе со мной не без сожаления поведала: «...А в то время крестьяне говорили интересно. Я и сейчас все еще говорю иногда со старухами по-ранешнему, хотя уже столько лет в городе прожила. Но здесь уж по-другому стала говорить, привыкла. А когда приеду к сестре двоюродной в деревню, ей сейчас уж 86 лет, так вот, когда привезешь гостинца, она увидит сумки большие и сразу с порога говорит: «Ой да, Настась, наштё ты эстоль привезла?» Вот так все и говорит почти. А я уж сколько лет в городе живу, а много слов не понимаю. Так-то говорят — так понимаю, а уж по телевизору иногда из половины понятно...»

Многие из нынешних стариков считают, что язык их детства был певуч и мягок, упруг и гибок. Как точно заметил А. Г. С-н: «Это был, ну, что ли, интеллигентный язык. В нем было столько достоинства и гордости, что ляпать мат и не вышло бы. Наш русский сегодня — это нечто неопределенное, как, знаешь, рабочий человек без определенного рода занятий...»

Но сегодня при таком неохватном разбросе профессиональных интересов, характера труда, колоссальном давлении средств массовой информации, убивающих любую оригинальность и особинку в речи, определиться, выделиться, а тем паче вернуться к былому — невозможно. Уже произошел (и окончательно) переход к массовому «канцеляриту» — жаргонному лексикону эпохи научно-технической революции...

Эллочка-людоедка наверняка была бы только бесконечно рада такому оскудению языка. Но несомненно, глубоко несчастен оказался бы известный отечественный стихотворец князь Петр Андреевич Вяземский, следующим образом объяснявший одной своей знакомой (иностранке-англичанке) родство русского языка и народной песни:

И все же...

Все же острая и упругая, яркая и бьющая, сверкающая, чистая как родник русская речь — жива! Пока жив народ...

Ее внутренние мелодии, тайные смыслы, подземные токи — питают нашу убогую жизнь.

Здесь же — и последняя (пусть — слабая) гарантия хоть какого-то будущего для нации. Как рекомендуется в одной современной «бардовской» песне (ставшей народно-дворовой — «жиганской»): «Грустить не нужно без нужды!..» (Кричевский Г., «Мой номер 245»).

Российская история и русская судьба — величайшие из поэтесс! Улыбка, ирония, насмешка — они ведь не просто скрашивают нашу жизнь. Они ее двигают!..

Вот и закончим сию главу старой частушкой: