Лук, который Торир, дядя Торстейна по отцу, когда-то привез из Ирландии, потемнел от старости и забвения, но мощи своей не потерял. Из чего он был сделан — из вяза? Кем он был сработан? Была ли его тетива сплетена из женских волос, а стрелы — были ли они выточены так тщательно, что нельзя отличить одну от другой, и прочно ли были прикреплены острые наконечники?

Наверное, Дух истории хочет, чтобы все это было очевидным; точно так же он хочет, чтобы мы знали все-все о языческих жертвоприношениях, об оружии и доспехах, о сараях и уборных, о башмаках и чашах. Если собрать вместе все, что оставили или могли бы оставить нам века, тогда истории будут больше верить. Читателю хочется, чтобы герои, созданные, казалось бы, из одних лишь слов, обрели опору в вещах, которые они сами когда-то купили или украли, или сделали, или использовали, или сломали и потеряли. И без толку напоминать читателю, что душа не должна стяжать то, что пожрет моль или ржа: читатель хочет, чтобы ему дали эти игрушки, а без них он становится недоверчив и начинает думать, что рассказчик водит его за нос. Но мы никогда не видали такой вещи, как тот лук, который вытащили из недр сарая Торвальд и Торстейн и, в меру сил двенадцатилетних мальчишек, попробовали вдвоем натянуть его. Мы с вами никогда не натягивали лука, способного выпустить смертоносную стрелу. И все равно Дух истории искушает нас писать, нашептывает, чтобы мы подробно рассказали об искусстве стрельбы, чтобы мы притворились, будто знакомы с ним так же хорошо, как и со всем остальным, что содержится в нашем рассказе. Оправданием для нас здесь служит то, что в мечтах сотен тысяч мальчишек всегда фигурировал некий волшебный лук: все мы полировали его до блеска, смазывали жиром, закаляли в огне, мы спускали с тетивы стрелы прямо в брюхо всем злодеям всех времен — и они падали замертво.

Поэтому мы вместе с Торвальдом услышали, как запел вяз, когда он потянул тетиву на себя четырьмя пальцами и быстро отпустил. В этой песне был вызов: ты молокосос, силенок у тебя мало, тебе со мной не совладать! Но если ты каждый день будешь поднимать тяжелые камни, висеть на веревках, подтягиваться на перекладине десять раз по десять раз, тогда, может быть, я поддамся тебе. Может статься, вскоре ты будешь пускать стрелу на расстояние в десять шагов, а через пару недель уже и в двадцать. Но хвастаться тебе пока еще нечем. Сотню раз ты спустишь стрелу с тетивы, прежде чем с пятнадцати шагов попадешь в ствол березы, тысячу раз промахнешься, прежде чем твоя стрела расщепит ветку, которая маячит на дереве, словно недобрая ухмылка твоего папаши. Тогда, но не раньше, тебе надо будет начинать целиться в сидящую птицу; две зимы минет, прежде чем ты научишься попадать в летящую птицу, но помни, никогда тебе не расщепить своей стрелой стрелу врага в полете, как это умел Одд-со-Стрелами[8].

Ты должен изменить свою жизнь, сказал лук.

Торвальд недешево покупал часы для занятий с луком. Можно было подумать, что после того скверного дня его побоями принудили к послушанию; он во всем старался угодить отцу, безропотно выполнял все его поручения, а прежде всего вызывался делать те из них, которые требовали выносливости и силы. Он все реже вступал в разговоры с Брингвет, и ей казалось, что он забыл и свой гнев, и ее унижение. Дни шли за днями, и от Кодрана его сыну не было ни хорошего, ни худого.

Орму перемена в характере брата показалась странной, и он стал украдкой следить за ним. Однажды, когда минул месяц забоя скота, Торвальд отправился в лес, где прятал лук между двух камней, а Орм пошел за ним. Он подкрался, увидел, как Торвальд вынимает лук, кладет стрелу на тетиву и тщательно целится в маленькую кадушку, укрепленную в ветвях большого дерева. Стрела вонзилась прямо в середину кадушки, как будто та сама притянула ее.

Не может быть!

Орм выскочил из своего укрытия, подбежал к дереву, вытащил стрелу из мишени и закричал:

«Тоже мне, стрелок выискался! Такому лоботрясу, как ты, пристало в хлеву коровам задницы чистить, а не портить хорошую посуду».

Он сломал стрелу пополам. Торвальд отбросил лук, подбежал к Орму и обрушил на него град ударов — ведь он еще не умел обуздывать ярость, которая, без сомнения, придает человеку силу, но в то же время делает эту силу слепой. Орм легко сносил удары. Затем он схватил Торвальда за плечи и попытался повалить его, но Торвальд вывернулся; впрочем, ему не хватило веса, чтобы свалить старшего брата с ног. Тяжело дыша, они дрались не на шутку, колотили друг друга, скрипели зубами и плевались. В конце концов они упали, вцепившись друг в друга, и покатились вниз по склону. Орм подмял Торвальда под себя и долго не давал ему встать; мальчик пытался высвободиться, но в конце концов обессилел. Орм поставил правое колено на его левую руку, а правую высвободил, поднес два растопыренных пальца к глазам Торвальда и сказал:

«Сдавайся, а не то гляделки выколю!»

Торвальд лежал распластанный по земле, он проиграл, но не хотел этого знать; зато он знал другое: что сейчас решается вопрос, как он будет жить дальше. Он собрал всю свою волю и вызвал в своем худосочном теле такую силу, какая не снилась настоящим богатырям. Пятки и локти подняли его тело — вверх, вверх — и сбросили негодяя-брата; в падении тот ударился головой о камень и потерял сознание.

Когда Орм очнулся, Торвальд сидел на нем и водил лезвием ножа по его горлу. Медленно, долго, молча; по его лицу Орм видел, что пощады не будет.

«Я не хотел перерезать тебе горло, пока ты тут валялся без чувств», — сказал Торвальд.

Он всадил нож по рукоять в землю возле щеки Орма, поднялся и пошел к хутору.