Отчего соседи — Кодран из Гиль-ay и Оулав с Хунаветлир — стали враждовать? Прежде они хорошо ладили, вместе ездили торговать в Норвегию, вместе грабили эстов на балтийском побережье. Отчего вселились в них демоны вражды, которые заморочили их и свели с ума? Или сам дьявол нарочно выбрал их, себе на потеху?

В сущности, они были похожи на многих других. Оба охраняли свое имение, как собака — кость. Тот, кто щадил других, был, как мы знаем из многих других рассказов о том времени, достоин презрения. Поэтому выручать из беды другого они брались только в том случае, если это сулило выгоду. Дух истории знает, что все распри в Исландии развиваются по определенным правилам. Обычно яростнее всего враждуют из-за того, чей конь лучше или из-за кражи овец, а то и вовсе из-за копен сена.

Все началось с того, что на ярмарке в Хунаоусе Оулав предложил больше, чем Кодран за синий плащ, который захотела купить Йарнгерд, хозяйка Гиль-ay, потому что она любила наряжаться и не скрывала этого, а ко многому другому была равнодушна. Она заявила Кодрану, что он позор-но скуп на деньги и что он мелкая сошка, с которой на ярмарках никто не считается. И уж совсем плохи дела стали, когда Гвюдрун — жена Оулава, стала щеголять в этом плаще на людях. А другого такого плаща во всем Хунатинге не было.

На пиру, который устроили в Хунаветлир на йоль[9], Кодран и его люди пили вволю и быстро прикончили все запасы пива. Кодран скривил губы и спросил Оулава: отчего, мол, он пригласил гостей и сам заставляет их скучать всухую. Мол, не годится такое, если ты хочешь выставить себя таким уж большим хёвдингом[10]! «Свиное брюхо наполнить трудно», — ответил Оулав, и они расстались холодно.

Следующей весной работники Кодрана поспорили с людьми Оулава, как разделить выброшенного на берег кита, и вместо того, чтобы бросать жребий, подрались: кто ножами, кто камнями или кусками китовины. Одному из людей Оулава покалечили правую ногу. Кодран не пожелал платить виру за ущерб, потому что, как он объяснил, «твои люди и так унесли домой больше китовины, чем мои».

Коровы Оулава паслись на земле, которую Кодран считал своей. Йарнгерд решила, что он пустил их туда с умыслом, и велела своим пастухам забросать стадо камнями. Бык Красавец, лучший в стаде, из-за этого лишился глаза. Тогда Гвюдрун послала своих людей в Сёйдадаль охолостить Код-ранова жеребца, который там пасся, и при этом сказала, что следующим будет оскоплен «ватнсдальский кобель» (так она прозвала Кодрана).

Хозяин Гиль-ay не забывал этих обид и только о них и говорил, лишь бы слушатель нашелся.

Сестра Кодрана, Тордис с Вещуньиной горы (Спакону-фелль), раз приехала в Гиль-ay, и ее, по обыкновению, хорошо приняли. Все домочадцы любили ее, не исключая и Торвальда; он любил слушать ее рассказы о том, что давно уже позабыто или еще не произошло. Она знала больше, чем другие. Черты лица у нее были крупные, надо ртом нависал большой нос, и мальчику казалось — она чует им и солнечный свет, и ненастье задолго до того, как остальные хотя бы смутно почувствуют, чего следует ожидать. Однако другого он не понимал: как Тордис по лицу и разговору определяла, какую судьбу человек в этот миг, сам того не зная, выбирает себе. Может, ее большие черные глаза были острее, чем у других? Или она понимала, о чем говорят вóроны?

Кодран высоко ценил Тордис и не хотел принимать советов ни от кого, кроме нее. И вот как-то раз он зовет ее поговорить наедине, рассказывает все о своих отношениях с Оулавом, преувеличивает все, что когда-либо сделал ему этот подлец, а за собой никакой вины и не припоминает. Тордис быстро смекнула, в чем дело, ведь она хорошо знала своего братца и его надменный нрав. Но ей не хотелось расспрашивать его о таком неприятном деле, и она сказала:

«Сейчас уже поздно что-либо советовать».

«А что ты можешь посоветовать?» — спросил Кодран.

«С горы сорвался камень, — говорила Тордис, — он вызовет большой камнепад. И его не остановить, если ты не смиришься. Сделай для своего соседа доброе дело, которого он не ожидает, а потом не говори о нем никогда».

«Я не знаю тому примеров», — начал сердиться Кодран.

«Они, конечно, есть, — сказала Тордис, — но тебе они и в голову не придут. Посему все свершится так, как идет, и будет ваша следующая встреча хуже всех предыдущих. Я вижу ненависть и гнев, и сдается мне, что за ними последуют пляска мечей и убийства».

«Ты хочешь сказать, что я погибну?» — спросил Кодран. Только сейчас он услышал то, что на самом деле хотел узнать, когда обратился к своей вещей родственнице якобы за советом.

Тордис долго молча смотрела на него.

«Не думаю, чтобы от этого был грохот на весь мир, — сказала она. — Но может статься, ты вернешься с победой, но вместе с тем сильно проиграешь».

Кодрану такой ответ показался странным, но больше он ни о чем не спрашивал.

Тем летом трава выросла плохо, и сенокос у многих был неудачный. По осени Оулав с Хунаветлир забил меньше скота, чем было бы разумно, и запасы сена у него подошли к концу еще до весны. Но он знал, что большие запасы сена еще остаются у Кодрана.

Оулав неожиданно нагрянул в Гиль-ay: он хотел купить у Кодрана сено. Но Кодран притворился, что у него у самого мало, — и не пожелал продавать. «Ты что, — спросил он, — собираешься один захапать все сено в стране?» Серебра Оулава он не пожелал, сказав, что в Гиль-ay своего серебра хватает. И не собирался он слушать обещания летом вернуть еще больше сена: неразумно надеяться на то, что вырастет на чужом лугу. Не желал он ни дорогих одеяний, ни других вещей, которые предлагал Оулав.

«Не хочу, — сказал Кодран, — чтобы в моем жилище топтались чужие!»

Тогда Оулав умолк. Он прикинул, что жители Гиль-ay не ожидают ничего плохого, а его собственные люди хорошо вооружены; так что он велел запереть домочадцев в постройке и взять столько сена, сколько нужно.

Когда это произошло, Торвальд упражнялся в стрельбе из лука. Потому об этом позоре и грабеже он узнал только со слов других. Но как бы то ни было, он не упустил возможность примкнуть к отцу, когда тот стал собирать людей, чтобы отомстить и за плащ, и за кита, и за выпитое пиво, и за покалеченного коня, и за украденное сено. Может быть, такая поездка и была глупостью и полным бредом, но еще глупее было трусливо остаться дома и никуда не ехать. Это знала и понимала даже Брингвет; и она осенила Торвальда крестным знамением, когда он собрался в свой первый бой с луком через плечо и коротким мечом на поясе. Ему было четырнадцать зим.

В отряде Кодрана было двенадцать человек. Они еще раньше разведали, что с Оулавом дома четверо. Но когда они проехали больше половины пути, их заметил Снорри, восьмилетний сын Оулава. Он тотчас помчался домой. Кодран сказал своему сыну:

«Кот видит эту мышь? Покажи мне, Торвальд, что умеешь обращаться с луком».

«Никогда я не стану стрелять в маленького мальчика», — отвечал Торвальд.

В ответ на это Кодран мог сказать многое. Например: «Маленький пусть сразит маленького». Или: «Убить теленка — досадить быку». Или он мог, как всегда, выбранить своего трусишку-сына, от которого вечно нет проку. Многим хорошо известны слова, которые наш рассказ мог бы вложить ему в уста: «Несчастья ожидают лишь того, кто тащит трудности с собой из дому»[11]. Они лучше всего подходят в этом случае, потому что риск был велик: Снорри мог рассказать об их приближении отцу, а тот — достать оружие и вместе с работниками выйти за порог, и тогда бы не удалось закрыть двери и сжечь Оулава в доме, не удалось бы предложить хозяйке Гвюдрун выбор: выйти наружу в своем плаще или сгореть вместе с супругом. Вышло, однако, еще хуже: едва Кодран и Оулав встретились у изгороди в Ху-наветлир и обменялись выкриками и бранью, какая в ходу у людей, желающих потерять рассудок и забыть страх, который во время битвы преследует каждого и придает быстроту ногам, как принесло конный отряд. Это приехал Торд Иллу-гасон, родич Оулава. Теперь силы были почти равны.

Все взялись за оружие, бонды обнажили мечи, работники вытащили тесаки и топоры, каждый выбрал себе одного или двух, каждый рубился как только мог. Но вот меч отсек у одного союзника Оулава три пальца, а топор сломал нос Грет-тиру, родичу Кодрана, и тот выплюнул в траву три зуба с густой струей крови. Кодран теснил Оулава, а Орм со своим тесаком не отставал от него. Отец и сын сломали ему щит, но когда решили зарубить его, перед ними появился Торд Иллугасон и выбил меч из руки Кодрана. Тот попятился, но наткнулся на Орма и упал. Торд занес клинок над головой Кодрана, но не успел нанести удар, потому что в тот же миг с тетивы Торвальда ринулась стрела и вонзилась ему между ребер. Он выронил меч, обеими руками схватился за стрелу, словно хотел выдернуть ее из раны. Торвальд отшвырнул лук, быстро подбежал и занес меч. Удар пришелся Торду по шее, из раны потоком хлынула кровь. Кодран поднялся, дотянулся до меча Торда и бросился на Оулава; удар пришелся в живот. Оулав рухнул с громким стоном и с вывалившимися внутренностями испустил дух. Больше ничего значительного в том бою не произошло.

Жители Гиль-ay отправились домой. Кодран молчал. Он победил — но только благодаря Торвальду и его луку. В конце концов он сказал самым ласковым голосом, на какой был способен: «Сынок, я обязан тебе жизнью».

Торвальд бросил на него холодный взгляд; больше всего ему хотелось отвергнуть эту смешанную со злобой благодарность отца: я точно так же мог пристрелить и тебя! И все же этим словам не было суждено сорваться с его губ. Но выражение его лица было красноречивее слов, и Кодран начал догадываться, о чем он думает, а Торвальд понял, что отец знает об его чувствах. Тогда он бросил взгляд на своего брата Орма и сказал со смехом: «А у тебя, брат, все штаны мокрые!»

Они приехали домой. Торвальд удивлялся: этот набег больше не казался ему глупостью. Его переполняли чувства, его сердце колотилось от радости: он убил врага и утер нос отцу, а заодно и брату. Он слышал свист стрел, видел, как хлещет кровь, такая красная и горячая, — и это кружило ему голову и сводило с ума. Он получил власть над жизнью и смертью, — по крайней мере, так он думал, потому что так нашептал ему дьявол.

Он не рассказал о своем подвиге ни одной живой душе. Только своему другу Торстейну. Они часто встречались и строили планы, как при первой возможности поедут в далекие страны и будут покорять мир. «Если, конечно, — сказал Торвальд, — у моего отца найдутся средства». С Брингвет он говорил мало, а когда они встречались, отводил глаза.