Когда спустя несколько дней представилась возможность, Торвальд отправился на запад через отрог в сторону перевала в гости к своему другу и товарищу — Торстейну, сыну бонда Торда и его жены Гуннхильд. Они были ровесники.
Говорят, что дружить могут только родственные натуры, но к нашим приятелям это не относится. Торвальд был молодым побегом в чаще, ладьей на море, ястребом над пустошью, а Торстейн — пнем у стены, шхуной у причала, гусаком на птичьем дворе. При взгляде на их телосложение, лица и манеры нельзя было отделаться от мысли, будто между ними нет ничего общего. Очевидно, они бы и не подружились, если бы не были сверстниками.
Они лежали в высокой траве, их никто не видел, а они видели всех выходящих из дверей. Они слушали шум ветра и собачий лай, жевали щавель. Торстейн плел веревочку из травинок. Торвальд не стал рассказывать другу о том, что произошло с ним в ущелье, ему казалось, что эта тайна — не для ушей Торстейна. Но он рассказал ему обо всех неприятностях, которые случились на их хуторе в тот день, когда мир сперва наполнился прекрасными созвучиями, а потом едва не рухнул.
«И что же мне делать?» — спросил он, горя жаждой мщения.
«Ничего страшного! — ответил Торстейн. — Меня вон каждую неделю бьют, не важно, виноват я или нет».
«Я не о себе думаю, — сказал Торвальд, — а о Брингвет».
Торстейн пожал плечами.
«Ну и что, — ответил он, — подумаешь, мужик палку не туда кинул! Да мой папаша к своим служанкам пристает, когда ему вздумается! А они все хихикают: мол, даже чаще, чем может! У него между ног дерево растет».
«Не сравнивай Брингвет с ними!» — сказал Торвальд. Чем дальше, тем меньше ему нравился этот разговор.
«Я все понимаю, — ответил Торстейн. — Но Брингвет не твоя».
«Не стоило с тобой советоваться!» — сказал Торвальд.
«Ну, сделай с ним так, как я поступил со своим жеребцом-братом, — сказал Торстейн. — Наполни лоханку мочой и поставь над дверью, чтобы опрокинулась на него, когда он войдет».
«Я с тебя пример брать не буду», — отвечал Торвальд.
«Твой папаша на зиму мед варит, — сказал его друг. — Вытащи пробки из бочонков, пусть брага вытечет».
«Это мелкий и трусливый поступок».
«Никак на тебя не угодишь! — сказал Торстейн. — Прямо не знаю, почему я вожусь с таким занудой, как ты».
«Да потому что, кроме меня, тебя никто слушать не хочет», — отвечал Торвальд.
«Ну, нагадь ему в кашу или поступай как знаешь». Тор-стейн начал злиться.
«Придумай что-нибудь получше, — сказал Торвальд. — Ты же у нас умник, все знаешь».
«Ночью в полнолуние, когда все спят, — Торстейн приподнялся, — семь раз обойди вокруг дома, потом подойди к окну возле кровати твоего папаши и семь раз прочти заклинание:
Да несут тебя кони,
Да колют травы.
Да хлещут ветры!
Будь твое ложе
Углем раскаленным!
Да будет худо
Тебе всемерно, Коли деву
Ты возжелаешь.
Тогда ты сможешь сам спокойно тешиться со своей Брингвет. Ну все, молчи».
Они легли на спину и стали смотреть в небо, словно ждали оттуда вестей. Торстейн заметил, как маленькое белое облачко плывет за большой серой тучей. Расстояние между ними было большим, но белое облачко ветер гнал сильнее, и оно быстро нагоняло большую тучу; а большая, казалось, устала держать форму, лениво растянулась и разъехалась на части.
«Скажи мне, Торвальд, что твоему отцу милее всего? Чем он больше всего хвастается?»
«Он больше всего хвалится своим серебром и искусством владеть оружием».
«Серебро мы оставим в покое, — сказал Торстейн, — а в умении владеть оружием ты можешь его перещеголять».
«Я не умею обращаться с мечом», — ответил Торвальд.
«Да при чем тут меч? Тому, кто умеет стрелять, не надо перерубать жилы и кости. У моего родича Торира, — говорил Торстейн, — был отличный лук, и его никто не брал в руки с тех пор, как Торир утонул. Этот лук много лет пролежал в сарае. Если хочешь, я украду его для тебя. И только попробуй не научиться его натягивать!»