То не Серый волк мчится по лесу, не орел парит над деревьями, то Торвальд Странник, слуга Божий и друг Феодоры, дочери Свейнальда, переправился через Днепр, сел на коня и скачет резво на восток, и земля дрожит под ним, говоря: «Торопись, тут дело спешное!»

То не кукушка поутру кукует, не гусляр по струнам ударяет, то выходит Феодора на городскую стену, смотрит на восток, причитая: «О Ветер Ветрович, ты запускал пальцы в волосы друга моего, ты гладил его по щекам, поведай мне, где он и что с ним».

Всю ночь скакал Торвальд, а в середине дня прилег в тени капища в чистом поле. И приснился ему сон: пришел к нему человек в черном и без лица, а с собой у него чаша, и налил он Торвальду синего вина, а Торвальд выпил, и смешано то вино было с горем и печалью.

Вышла Феодора на городскую стену под вечер и запричитала: «Месяц Месяцович, сокрой лицо свое от лиходеев, пусть кони их споткнутся в ямах, пусть они заплутают в болотах, пусть лягушки квакают над ними! Но будь же верен другу моему, освети ему путь-дорогу к Борису, а если он утомится, постели ему зеленую траву, укрой его теплым туманом!»

Когда Торвальд прибыл в лагерь Бориса, войско князя уже расходилось по домам, но сам Борис с небольшим отрядом все еще оставался на Альте. Усталый, пропотевший, с глазами, налитыми кровью, с запекшимся языком Торвальд подъехал к шатру Бориса, перед которым на шесте был стяг: на белом образ Спасителя. Он так спешил, что теперь силы почти оставили его; он понял: едва ли ему будет под силу спешиться самому. Пошатываясь, он подъехал к двум слугам, стоящим на страже у входа в шатер, и охрипшим голосом попросил их узнать, может ли Борис принять прискакавшего из Киева «Торвальда из Яра», у которого к нему срочное дело.

Бориса Владимировича поставили охранять от печенегов рубежи на Суле. Но стоило в этих краях появиться Борису с восьмитысячным подкреплением из Киева, как печенегов след простыл. Военачальники Бориса не могли прийти к единому мнению о том, что предпринять. Иные хотели гнать печенегов на юг за Сулу, а другие считали, что это вздор: мы, мол, не найдем их, пока они не окружат нас и не засыплют градом стрел в том месте, какое выберут сами. Борис соглашался, что идти за Сулу не стоит, но все же считал, что отпускать войско по домам пока рано. Тогда они разбили лагерь близ Альты и стали ждать — не вполне понятно чего. Тем временем приходили вести, что Владимир занемог, возможно, смертельно, а Святополк выехал из Турова и хочет захватить власть в Киеве. Борис получил письмо от бояр из Берестова, которые просили безотлагательно направить войско в Киев и положить конец проискам брата. Но тут же прибыло посольство от Святополка: брат просил его, оставив войско у Сулы — дабы устрашать печенегов, ехать безотлагательно в Киев: «Выбирай сам, брат, какое владение или должность ты хочешь в стране».

Бояре и сотники Бориса сказали ему такие слова:

«Тебе желаем служить, и больше никому. Мы знаем твою доброту и миролюбие, а сейчас волки разгуливают на свободе, сейчас много предвестий беды, сейчас нужно навострить сердце мужеством и укрепить ум силой. Люди твои испытаны в боях, они взросли под шлемами, вскормлены с конца копья, все пути им знакомы, они много ездили подолам, мечи их наточены, луки натянуты, колчаны полны. Скажи лишь слово — и они ринутся вперед, и ничто их не остановит, мы вычерпаем Днепр шеломами, мы посрамим Святополка и поднимем твой стяг на Горе в Киеве».

Борис поблагодарил их за верность и дружбу, но не захотел следовать их советам.

«Многим из вас отлично известно, что серебро и злато, яства и вино, власть и владения ничего не стоят для меня, — сказал он. — А также честь и слава в боях. Я сражался вместе с вами, когда моему народу нужно было защищаться. Но когда бьются братья, страна рушится, и я не подниму руку на брата: если отец мертв, он будет мне вместо отца».

Целый день после этого сидели бояре за столом с Борисом и истощали свое красноречие, пытаясь склонить его на свою сторону. Но все напрасно. Он был непоколебим.

«Если б все было так, как вы говорите, — сказал он, — и мой брат Святополк собирает большое войско, чтобы напасть на нас, то тысячи братьев сойдутся в схватке из их и нашего войска, берега реки обагрятся кровью родичей и друзей. Не бывать, чтобы я приложил руку к тому, чтобы это свершилось!»

Люди Бориса были грустны, разочарованы и рассерженны — если не на молодого князя, то сами на себя. Что с ними случилось, что они не могут отыскать средство, дабы преодолеть смуту? У них больше не было единой воли, каждый думал о своем. Отдаться ли на милость Святополка? При-минуть к отряду Ярослава? Переждать ли эту бурю дома — в Муроме или в Полоцке?

Когда Торвальд вошел в шатер Бориса, князь поднял глаза от книги, которой очень дорожил: в ней говорилось о Вацлаве, королевиче Богемском, мученике Господнем, убитом собственными братьями-язычниками. Он хорошо принял гостя, предложил ему сесть и велел своему слуге, венгру Георгию, принести медов.

«Твои друзья в Киеве послали меня сказать тебе, что твоя жизнь в большой опасности, — сказал Торвальд. — Святополк послал людей убить тебя».

Борис при этих словах посмотрел поверх головы гостя куда-то далеко — впрочем, не дальше, чем позволял полог шатра. Торвальд не увидел беспокойства в его глазах. Борис давно мысленно шел навстречу опасности. Теперь он знал, кто ему угрожает, и от этого испытал облегчение.

«Лучше умереть, — сказал он, — чем жить в вероломном мире».

«Твоя жизнь ценна», — сказал Торвальд.

«Неправильно говоришь, — сказал Борис. — Моя жизнь не ценнее жизни других».

«Твоя жизнь ценна, — повторил Торвальд. — так как ты можешь спасти других. Святополк не остановится, пока не убьет всех вас — братьев, а за этим последует множество других убийств, грабеж и произвол. Лишь ты можешь воспрепятствовать этому».

Тут по лицу Бориса пробежала туча. Он-то как раз был готов отдать жизнь, если бы его людей пощадили, а его братья сохранили жизнь.

«Я уже отпустил войско домой», — сказал он.

«Мы поскачем на север, — сказал Торвальд, — мы разыщем твоих друзей в Ростове и Муроме, они защитят твою жизнь. А потом ты соберешь новое войско, заключишь союз с Ярославом, и вы вместе прогоните Святополка из Киева и положите конец его произволу и вероломству».

«Взявшие меч, мечом погибнут[84], — сказал Борис. — Я уповаю на Господа. Он, создавший горы и дающий пищу комару, присмотрит за всем».

«Господь спросит, — сказал Торвальд, — где был ты, когда Я звал тебя? Разве Я должен выполнять за тебя твою работу?»

«Человек подобен дуновению ветра, — сказал Борис, — намерения его как перо, уносимое ветром, они обращаются в ничто за один день. Сила моя меньше, чем ты думаешь. Никто не знает, где его место. Если я войду в дом отца моего и вступлю в наследство, сколько времени пройдет, прежде чем сердце мое будет отравлено недоверием и начну я видеть в помыслах братьев моих и друзей измену? Разве я тогда не начну слушать льстецов и считать себя самым великим из всех, кто сидел в Киеве?»

«Никто, — сказал Торвальд, — не способен на это меньше, чем ты. Кто не делает то хорошее, что в его власти, тот прокладывает путь злодеям».

«Если мир ухудшается, — сказал Борис, — для чего нам сопротивляться этому? Если мир портится, то он стремится к концу всего — в том числе зла и слез. Так пусть же на землю вновь вернется Тот, Кто есть начало и конец всего, и мы увидим новое небо и новую землю».

Снаружи светили звезды, снаружи выли волки, над ними ухали совы, дрожь шла по лесу. Под утро издалека донесся топот копыт, но никто не услышал его. Стражи дремали, опершись на мечи; в шатре Бориса спали все, кроме двоих: князя и Торвальда Странника. Забыв о всякой опасности, они говорили о мраке, окутавшем мир, и о свете, по которому все томятся, и о том, как долго торжествовать тьме, пока вновь не рассветет.

Ингвар и Ляшко, Пушта и Талец и другие братья их во дьяволе, числом тринадцать, спешились и вошли в шатер Бориса с обнаженными мечами. Они встали плечом к плечу, дабы укрепиться в своем жестоком намерении пролить невинную кровь.

Первым делом были убиты слуги Бориса, спавшие в передней части шатра. В следующий миг убийцы Ингвар, Пушта и Ляшко рванулись дальше. Свечи горели в подсвечниках на столе и под образом Иоанна Крестителя, так что все было хорошо видно. Борис поднялся, бесстрашно заглянул в глаза Ингвару и сказал:

«Делай, что тебе приказано».

Ингвара не надо было просить дважды, он шагнул вперед и занес меч, но венгр Георгий заслонил Бориса собой и принял удар на себя. Пушта отбросил обмякшее тело Георгия в сторону. Ингвар вновь замахнулся, но тут уже Торвальд отвел его удар мечом, который ему дал Торстейн. Оружие вылетело у Ингвара из рук. Торвальд мог одним ударом убить его, мужа Феодоры и наемного убийцу, но понял вдруг, что теперь не может — как когда-то — лишить жизни человека. Он замер в замешательстве, и это едва не стоило жизни ему самому: откуда-то сбоку налетел Пушта и ткнул его мечом в плечо. Торвальд отскочил к краю шатра, упал на колени. Пушта бросился за ним, но Торвальд, хотя и был ранен, одним движением прорезал полог шатра, выбрался наружу, добежал до своего коня и ускакал прочь.

Он несся сквозь ночь и ясно видел, как душегубцы, распаляя свою злость гневными словами, наносят многие раны Борису и за проклятьями своими не слышат его предсмертных слов, которыми он прощает и брата Святополка, и их, своих убийц. Час Бориса пробил, изменить ничего было нельзя. Но Феодору он обязан был спасти. «Береги ее», — сказала Та, что помогает людям и никогда не подводит их.

Убийцы не нашли на теле Бориса никаких драгоценностей, а у венгра Георгия была на шее золотая гривна, и они отрубили ему голову, чтобы снять ее. Тех слуг Бориса, что еще оставались живы, они спрашивали: «Кто сидел за столом с Борисом в эту ночь?» Это был свидетель, его требовалось найти и убить, чтобы люди не узнали правду. И один слуга, еще совсем мальчик, по простоте душевной сказал: «Его звали Торвальд. Он из Киева». Этого мальчика и всех остальных Ингвар и его спутники без жалости закололи.

Солнце взошло, но оно словно не хотело освещать день, который лучше бы не наставал, и подернулось тенью. Посреди жаркого лета вдруг стало холодно, травы склонись к земле, цветы загрустили, деревья опустили ветви, птицы смолкли, звери забились в норы. Все живое оплакивало Бориса, не пожелавшего творить зло и невинным принявшего смерть, — юного князя, первого на Руси мученика.