Киевская голытьба считала, что ее жестоко предали: где тот князь, который всех затмевал щедростью и обильной милостыней, где тот правитель, что открывал двери всякому?

Владимир тем временем уехал в летний дворец — Берестово, чтобы подготовиться к походу на Ярослава. Он точно знал, что нужно делать, но ему явно нездоровилось. Он был печален, не поднимал кубка со стола, не притрагивался к яствам, прогнал скоморохов и певцов. Сначала он по несколько часов в день советовался с боярами. Затем попросил тех двенадцать, что были ему ближе всех, совещаться без него: «Вы лучше меня знаете, что делать». Он не выходил из опочивальни, а к нему не разрешалось входить никому, кроме дочери Предславы. Неужели князь сильно занемог? Двенадцать бояр, которые мало доверяли друг другу, каждый день подолгу засиживались за длинным столом и, бесконечно обсуждая, усложняли происходящее. Каждый из них пытался втереться в доверие к Предславе и узнать, что с князем, но она повторяла одно и то же: «Отец молчит».

Четверо бояр из этих двенадцати тайно поддерживали связь со Святополком, который не был любимцем народа, как Борис, или доблестным воином, как Ярослав, но умел приобретать союзников с помощью подкупа или угроз. Эти люди первыми начали действовать: они послали к Свято-полку гонца, который день и ночь скакал в Туров. «Приходи скорее, — просили бояре, — твоему отцу недолго жить осталось». Трое других бояр хотели видеть на престоле Ярослава. Пятеро бояр надеялись, что, как бы Борис прежде ни отзывался о своем княжении, он в нужный момент примет отцовское наследство. Наконец к ним вышла Предслава и сказала: «Отец зовет Бориса». Возможно, это было ее собственное решение, ведь никто не слышал, что сказал сам Владимир. Было же известно, что она боится Святополка и желает ему только зла.

И вот князь Владимир — распутный язычник и братоубийца, ловкий и смекалистый в общении с царями и императорами, бывалый военачальник, апостол Руси, щедрый к беднякам, справедливый в суде, великий храмостроитель — отдал Богу душу. Но никто не знал ничего наверняка. О том, что отец умер, Предслава сказала лишь двум боярам, которым больше всего доверяла. Тело славного князя не вынесли с пением и слезами, не перенесли с надлежащим почетом в церковь Богоматери в Киеве. Его завернули в полотно и спустили из окошка опочивальни ночью, тайно привезли в Киев, а потом положили в мраморный гроб, спрятанный под полом церкви. Неужели Предслава и ее друзья считали, что могут скрыть случившееся от Святополка? Запутать его? Они старались, как только могли, но каждое их действие оборачивалось против них. Они должны были бы знать, что у каждой двери и каждой стены в Берестове были глаза и уши, и каждый хотел оказаться в милости у того господина, к которому перейдет страна.

Святополк был всего лишь в дне пути от Киева, когда тело князя Владимира спрятали под полом в церкви Богоматери — Десятинной церкви. На следующее утро он въехал со свитой в город — и прямиком в церковь, где велел своим людям вынуть гроб Владимира, поставить у Царских врат и зажечь триста свечей; он призвал священников и велел им служить панихиду: «Упокой душу раба Твоего, Господи!» Тут же двух гонцов он послал к епископу Иоанну, снабдив каждого десятью гривнами золотом, и разослал во все концы из города множество всадников, кричавших: «Князь Владимир почил в Бозе!» И весь город всполошился, и все люди стали стекаться в Десятинную церковь, и было их не счесть: из Нижнего города и с Горы, с востока и с запада. Торвальд Странник, как и многие другие, дал увлечь себя этому бурному потоку.

Владимир с лицом белым, худощавым лежал в открытом мраморном гробу у Царских врат в тяжком аромате кадил, в свете многих свечей, над ним была большая икона Божией Матери Одигитрии, строгой Царицы Небесной с Младенцем на руках. Она благосклонно взирала на князя, давшего Ей эту церковь. Басовито пел хор. Все стремились протиснуться ближе к гробу. Народ валил валом во все двери, в церкви была теснота, повсюду раздавался плач. Киевляне, забыв про смутное время на дворе, оплакивали друга и благодетеля: «Отец всем нам, зачем покинул ты нас, зачем мы остались одни, как же мы будем жить без тебя?»

Толпа носила Торвальда то туда, то сюда, в этой толкучке каждый становился пленником другого, люди с трудом дышали. Епископ Иоанн пришел в церковь в полном облачении, на его головном уборе сверкали жемчуг и золото, но в его голосе не было силы, он утопал в плаче и стенаниях, никто не услышал его похвальное слово князю и его многократной добродетельности перед Богом, который сейчас принял Своего сына с распростертыми объятиями. Люди изнутри давили, но церковь больше никого вместить не могла, она качалась, как ковчег, который не может вместить всех желающих спастись. Священники и дружинники Святопол-ка пытались удерживать толпу, упорядочить ее, впускать народ через одни двери, а выпускать через другие, но все напрасно — началась давка, породившая смятение и ужас, и все разом захотели выйти вон, но сделать этого не могли. Женщины падали в обморок, детей и стариков затаптывали насмерть. Никто не знает, сколько народу сошло в могилу вслед за князем, сколько мертвых тел после этого столпотворения нашли в самой церкви и у ее дверей. Летописи большей частью молчат об этих похоронах и сразу же заводят другую песню: «Ах, если бы мы могли оценить тебя по достоинству, о любезный князь, мы бы сердечно молили Бога в день твоей кончины, и Он бы тотчас сделал тебя святым!» Другими словами: «Господь, если бы все прошло как надо, забрал слугу Своего к Себе со знамениями и чудесами, приличествующие истинно святому». Но вышло по-другому. Дьявол, которого Владимир прогнал с киевских холмов в тот день, когда крестил Русь, наконец отомстил: послал своего приятеля Святополка, чтобы он в этот скорбный день испортил все, что было хорошего в людских сердцах.

Святополк не растерялся, хотя в день похорон не все пошло так, как он хотел. Он послал людей с подводами во дворец Владимира, чтобы они взломали подвалы и казнохранилище, взяли еду и серебро и как можно скорее привезли на церковную площадь. Затем он поднялся на ступени Десятинной церкви Божией Матери, поднял руки и попросил внимания.

Святополк был высокого роста, рыжеволосый и рыжебородый, глаза суровые, рот большой, голос низкий и мощный. Он стоял в красном плаще поверх кольчуги, и по каждому его движению и взгляду было видно: вот человек, привыкший отдавать приказы. Но когда надо, он мог выглядеть смиренным — точно так же как дьявол может, если надо, принимать обличье ангела.

«Киевляне! — сказал он. — Вряд ли стоит говорить о том, как отец любил вас, так же как вы — его. Сейчас он почил с миром и сидит по правую руку от Господа. Он будет следить за вами, своими детьми, и молиться о том, чтобы у вас все было хорошо и в этом, и в том мире. Нам всем известно, как мой отец Владимир выделялся среди других, и равных ему уже не будет. Неспроста он не назначил кого-нибудь одного из нас, братьев, на свой киевский престол. Может быть, он любил всех нас — двенадцатерых — так сильно, что не мог выбрать кого-то одного и дать ему право первородства. Тут кому-нибудь, возможно, захочется спросить: разве не любил он Бориса больше других сыновей, подобно тому, как патриарх Иаков любил Иосифа больше, чем остальных детей? Это действительно так, но когда самого Бориса спросили, хочет ли он править страной, он отказался, он взял себе Ростов у самых рубежей Руси. Он выполняет свой долг, как и подобает послушному сыну, но дух его жаждет иной службы. Возможно, кому-то еще захочется спросить: разве Ярослав не самый лучший военачальник из вас, братьев, разве Новгород под его правлением не процветает? Это действительно так, но Ярослав обогатил новгородцев, не отослав в Киев причитающийся налог с беломорских мехов и балтийской торговли. Тем дороже выйдет оборона против собак-язычников в Киеве, Турове, Полоцке, тем хуже будет житься киевской бедноте. Ярослав посеял ветер, а пожать может бурю, если только не одумается, не помирится с братьями, и они не поцелуют крест в подтверждение мира и единодушия».

До этого народ молчал с недоверчивым любопытством, но сейчас Святополк сказал именно то, что люди хотели услышать, — и по площади разнесся гул одобрения.

«Друзья и братья! — продолжал Святополк. — Никто не может с полным правом занять трон моего отца, но его святой престол не должен пустовать; если не назначить наследника, это положит начало разным бедам, и печенеги обрушатся на нас, как голодные волки, город сожгут, а вас угонят в плен. Киевляне, я предлагаю вам свою службу, причем по всей справедливости по законам Руси и при уважении к любому решению, которое вынесет вече. Я попытаюсь помириться с Ярославом, ибо, когда братья враждуют, солнце над страной затмевается. Я уже послал людей к Борису, который сидит под градом языческих стрел на Альте, и предложил ему дружбу и любовь, а еще — чтобы он выбрал себе такое дело или должность в стране, которая ему больше по нраву. Я обещаю вам, киевляне, что настанут светлые дни — с Божией и вашей помощью!»

Со Святополком произошло то, что всегда бывает со сладкоречивыми ораторами: чем дольше он говорил, тем больше верил собственным словам. А как же его слушатели? Не казались ли им его слова слишком красивыми, чтобы быть правдой? Думали ли они так: «Он красиво говорит, но почему тогда бегущие из Турова рассказывали нам о его вероломстве и притеснениях, алчности, продающей закон за серебро, и произволе его людей, не подчиняющихся никаким законам?» А может, они пленились его словами, потому что стосковались по лучшим дням? Или же они так были напуганы, что не посмели иного, кроме как принять слова Святополка за чистую монету? Тут и там раздавались выкрики: «Слушайте, слушайте! Слава Святополку!» Торвальд окинул площадь взглядом: по лицам тех, кто внимал князю, он мог прочесть многое. Немалое число людей молчали и опускали глаза, стоило встретиться с чужим любопытным взглядом.

Вдруг послышались клики и шум, загремели деревянные мостовые, затарахтели колеса — это люди Святополка вернулись из дворца Владимира. Они сняли с телег бочки и открыли их. «Подходите, киевляне, и пейте, кто хочет, мед! Помяните моего отца!» — выкрикнул Святополк. Откуда-то приволокли столы, вывалили на них хлеб, сушеную рыбу, горы квашеной капусты. Несколько дружинников выступили вперед; они клали каждому проходящему мимо в ладонь серебряную монету.

«Что ж, хотя бы сегодня они будут сыты», — думал Торвальд, уходя с площади. Он прошел городские ворота и был уже недалеко до дома, как услышал топот копыт за спиной, обернулся и увидел слугу Торстейна.

«Хозяин желает видеть тебя немедленно. Это вопрос жизни и смерти!» — закричал слуга. Он протянул Торвальду руку, помог взобраться на коня, усадил перед собой и повез обратно в город.

«Хозяин упал с лошади, подвернул ногу и не может ходить», — сказал слуга.

Торвальд не успел расспросить друга о самочувствии: едва он показался в дверях, Торстейн заговорил сам:

«Не рассказывай мне, как Святополк лгал народу, я и так все знаю», — сказал он, сильно опечаленный.

«Что ты хочешь от меня?» — спросил Торвальд.

«Ты возьмешь моего коня и оружие, какое нужно, и как можно быстрее поедешь к Борису», — сказал Торстейн.

«Зачем?» — спросил Торвальд.

«Чтобы предупредить его. Жизнь Бориса в опасности. Святополк собирается послать на Альту убийц».

«Святополк сказал, что пошлет гонцов, чтобы предложить Борису мир», — сказал Торвальд.

«Да скорее осел на своих ушах взлетит! — вскричал Торстейн и рассердился. — Ведь ты же не поверил этому лжецу и предателю! Он хочет убить всех своих братьев и один править Русью!»

«Откуда ты это знаешь?» — спросил Торвальд.

«Я знаю больше, чем ты думаешь, и больше, чем ты хочешь знать, — сказал Торстейн. — У меня есть старый надежный друг в отряде Святополка. Когда они два дня назад были в Высоком, он пригласил нескольких человек, посулил им за труды большие деньги и взял с них клятву, что они поедут в Альту и убьют Бориса».

«А войско? — спросил Торвальд. — Войско Бориса?»

«Они собираются подобраться к Борису обманом и надеются, что войско будет в смятении, когда лишится головы».

Торвальд молчал. Что он мог поделать при таком раскладе?

«Я скажу тебе больше, — говорил Торстейн. — В числе убийц по именам известны Пушта, Талец и Ляшко. А ими заправляет Ингвар. Он вернулся с севера».

«Мне надо встретиться с Феодорой», — сказал Торвальд.

«Я послал за ней, — сказал Торстейн. — Но ты не должен мешкать ни мига. Я бы поехал с тобой, если б не проклятая нога. Ты должен поговорить с Борисом. Скажи, что, если он направит войско в Киев, горожане примут его сторону».

«Я уже говорил с Борисом», — сказал Торвальд; в его голосе не читалось надежды.

«Так поговори с ним еще раз», — сказал Торстейн.

Вошла Феодора. Ей не хотелось, чтобы Торвальд ехал, но удерживать его она стала. Она обняла его, прошептала:

«Берегись, друг мой, берегись, будь осторожен, и да минует тебя опасность».

Она ни словом не намекнула ему на то, что случилось с ней, когда она выходила из дома.

Анна, сестра Игоря, сказала ей вслед с насмешкой:

«И куда это любезная госпожа так торопится? Уж не в Яр ли к своему любовнику? Готовься, потаскуха, скоро мой брат вернется!»

Наконец-то пришедшие со Святополком друзья ее брата принесли в город те вести, которые она больше всего хотела услышать.

Феодора обернулась, отвесила Анне звонкую пощечину и вышла вон.